Гневом Матери Кос

      Мария всегда восхищалась умением Германа обращаться со своим Клинком Погребения. Скупые, отточенные движения, резавшие плоть чудовищ, населявших Гробницу Богов, завораживали её, хоть и не были похожи на вычурное изящество кейнхёрстского стиля; Герман не упивался болью своих соперников, но стремился дать им милосердную и быструю смерть…       …и тем отвратительней было видеть его сейчас и здесь, у трупа Великой, которую чтили в этой деревушке больше, чем Бесформенного Идона. Сейчас Герман походил не на благородного охотника, а на мясника, разделывавшего тушу. На клинке масляно блестели голубоватые пятна крови, пока сам Герман с тихим ворчанием пытался разрезать брюхо рыбоподобной Великой.       Мария отвела взгляд и заметила темное пятно у берега. Подойдя ближе, она с отвращением отвернулась, разглядев дохлого баклана, которого уже начали объедать падальщики. Его голова на тонкой шее безвольно покачивалась на мелких волнах, а на месте глаз были две кровавые дыры, в которых копошились мелкие личинки.       — Мария, взгляните сюда! — услышав бодрый голос мастера Лоуренса, Мария спешно подошла к нему. В руках наставника была колба, доверху наполненная голубой кровью. — Удивительно, не правда ли? Кажется, это именно то, о чем говорилось в записях птумерианцев — небесная кровь.       Она забрала полную колбу, тщательно запечатав горлышко, и протянула Лоуренсу пустой сосуд. Он рассеянно кивнул, пробивая толстую шкуру Великой в новом месте и подставляя узкое горлышко под закапавшую кровь.       За спиной Мария услышала горестный плач и хриплые стоны, и, обернувшись, в упор взглянула на старух, раскачивающихся у спуска к бухте:       — Богохульные изверги… О, Матерь Кос, покарай этих грешников…       — Невежество и деревенские суеверия, — пробормотал Лоуренс. Раздался влажный треск, будто кто-то взрезал парусину, и к зловонию гниющей рыбы добавился запах лежалой свиной требухи. Мария, сглотнув, часто задышала, борясь с тошнотой. — Нет-нет, Герман, довольно! Мария, здесь понадобятся ваши навыки — и Ракуйо.       Герман с еле слышным покряхтыванием поднялся с колен, взглянув на неё почти с сочувствием. Мария, сохраняя маску спокойствия на лице, подошла к вспоротому брюху, стараясь не наступать на кровь, пропитавшую песок. Стоило сдвинуть петли кишечника в сторону, как она сразу увидела выпятившуюся из разреза матку, и потянулась к кинжалу, бывшему частью Ракуйо. Лоуренс был прав — каким бы мастером охоты ни был Герман, здесь требовались более изящные движения и куда более тонкое лезвие. Она осторожно надрезала плоть, ведя кинжал вниз, и отшатнулась с возгласом отвращения, когда на песок хлынули мутные, зеленовато-чёрные околоплодные воды, вынося на берег нерождённое дитя. Вонь гнили и разложения стала нестерпимой, и Мария вскочила на ноги, прижимая ко рту и носу платок. Лоуренс уже бросился к трупу, словно хищный зверь, и в его голосе не было ни капли отвращения — лишь чистый восторг:       — О, взгляните, как нам повезло! Плод почти сформировался до конца: кожные покровы сохранились, кости твердые… уверен, внутренние органы тоже в идеальном состоянии.       Он бережно обтер уродливый череп платком, тут же отбросив испачканную ткань в сторону, и Мария, напомнив себе, что она не истеричная барышня, а учёный Бюргенверта, подошла ближе, стараясь глядеть на тело беспристрастно. Бугристая осклизлая серая кожа, туго обтянувшая безволосый, чуть удлиненный и вытянутый череп, гребни плавников, растущие на руках, складки кожи, висящие на спине, подогнутые нижние конечности, похожие на человеческие ноги… Мария поняла, что если бы это создание могло выпрямиться, то ростом оно бы не уступило взрослому человеку.       — Вы видите? Оно полностью человекоподобно, — Лоуренс поднялся с колен, отряхивая бюргенвертскую форму от прилипших песчинок. — Если у Кос мы видим только отдаленное сходство с человеком, то её дитя подобно нам.       — Мастер Лоуренс, — раздался голос Миколаша. — А как мы его довезем до Бюргенверта? По частям или целиком?       — Только целиком! — отозвался Лоуренс. — Найдите хороший ящик, накидайте туда соломы… Это слишком ценная находка, чтобы резать его здесь, на песке и подручными средствами.       Старухи за их спинами заголосили ещё горше — обернувшись, Мария заметила, что они начали драть на себе волосы и царапать лица:       — Милосердия! Милосердия бедному дитя… Не забирайте его у Матери!       Мимо старух проковылял здешний жрец, опираясь на изогнутую палку. Добравшись до трупа Кос, он упал на колени, протягивая скрученные артритом пальцы к Лоуренсу:       — Не богохульствуйте! Дайте матери и дитя упокоится в море, не разлучайте их!       Лоуренс широко улыбнулся, осторожно подхватив жреца за руки и поднимая его с песка.       — Отец, я вижу, ты здесь уважаемый человек. Успокой своих людей. В наших поступках нет богохульства, мы лишь пытаемся постичь то, что пока скрыто от наших глаз. Невежество — вот истинный грех. Труп этого несчастного младенца послужит благому делу.       — Верните его, — жрец упрямо цеплялся скрюченными пальцами за рукава униформы. — Верните дитя в океан.       — Непременно, — пообещал Лоуренс. — Мы так и поступим, мы обязательно вернём вам тело... Как только завершим все исследования.       — Клянитесь именем Матери Кос!       — Да, клянусь. Клянёмся, — в голосе Лоуренса проскользнуло нетерпение, и старик-жрец опустил голову.       Ящик с трупом нерождённого дитя Великой закрепили на крыше экипажа, примотав верёвками и ремнями — Лоуренс сам проверил узлы, опасаясь, что во время крутого поворота их ценный груз свалится. Мария забралась в экипаж и ненадолго прикрыла глаза. Все вокруг пропахло рыбой и водорослями, и она мечтала вернуться в Бюргенверт и смыть с себя липкую вонь.       Когда они тронулись в путь, она мельком взглянула в окно — жрец так и стоял у входа в деревню, и она видела, как шевелились его губы: «Милосердие для бедного, сморщенного дитя… Смилуйтесь, пожалуйста…»       

      * * *

             Всё началось во время исследований птумерианских лабиринтов под Ярнамом. На первых уровнях они находили лишь предметы утвари, чаши и подносы, подсвечники, золотые и серебряные побрякушки, заржавелое оружие или обломки доспехов. Порой встречались богато украшенные гробы, в которых лежали замотанные в пурпурную ткань иссохшие тела, слепо глядевшие в лица охотников провалами глаз. Но чем ниже спускались учёные из Бюргенверта, тем больше они находили: на барельефах и узорах появлялись загадочные фигуры, встречались упоминания о неком Идоне, не имеющем формы, существующем на ином уровне бытия. Они находили раковины гигантских моллюсков, внутри которых ещё оставалась слабо фосфоресцирующая слизь, необычные цветы с кроваво-красными сердцевинами и полупрозрачными, словно выточенными из лунного света, лепестками… А затем, на нижнем уровне королевских гробниц была найдена последняя птумерианская королева — Ярнам, давшая имя их городу.       Её саркофаг стоял в самом центре огромного зала, по размеру превосходившим лекционный зал Бюргенверта. Когда-то его окружали горящие свечи, но за минувшие века они давно уже истаяли, и теперь только потёки воска лепились к изогнутым золотым канделябрам. В благоговейной тишине они подняли крышку гроба — и вот тогда ученые поверили в существование Великих. Тело Ярнам не было тронуто разложением и, казалось, древняя птумерианка сейчас откроет глаза и спросит у чужаков, как они посмели потревожить её сон. Белоснежное платье, похожее на свадебный наряд и туго обтянувшее выпирающий живот, было испачкано кровью. Все еще жидкой, не свернувшейся кровью, сочившейся из надреза на животе.       Покойную королеву подняли на поверхность, втайне опасаясь, что свежий воздух станет губительным для тела, но нет. Её кожа не покрылась язвами и не начала гнить, руки и ноги сгибались — это было чудом. Или же божественной волей? Её тело исследовал сам мастер Виллем, взяв в ассистенты Лоуренса, своего лучшего ученика, и вдвоём они извлекли из чрева Ярнам литопедион — дитя Великого Идона, которому не суждено было родиться. Увы, несмотря на все предосторожности, плод рассыпался в их руках, оставив после себя лишь высохший кусочек плоти, в котором Виллем опознал часть пуповины. Очень странной пуповины: покрытой наростами, больше всего напоминавшими недоразвитые глаза.       Теперь же они везли в Бюргенверт почти полностью сформированного младенца, хоть и размером со взрослого мужчину, и Мария надеялась, что всё это не зря. Судя по находкам в лабиринтах, птумериане не просто верили в Великого Идона, как в абстракцию, они могли с ним общаться, и Идон отвечал на их мольбы. И птумериане нашли способ стать ближе к Великим, о чем тоже упоминалось в записях — но как? Как они смогли этого достичь? Этот вопрос занимал не только Виллема, но и его учеников, и они собирались получить на него ответ.       Вскрытие младенца Кос снова проводил мастер Виллем, но на этот раз ему ассистировали Лоуренс и Мария. Осторожно разрезав бугрящуюся осклизлую кожу на груди, она распилила ребра серебряной пилкой, вскрывая грудную клетку.       — Обратите внимание на отсутствие трахеи, — заметил мастер Виллем, склоняясь над разрезом. — Мышцы, отвечающие за работу лёгких, недоразвиты, кожа покрыта слизью, жабры отсутствуют. Это уже не рыба, но ещё и не человек. Я бы отнёс это создание к амфибиям…       Они работали неторопливо и медленно, занося данные в журнал. Кишечник, лёгкие, сердце, почки — все сформированное, почти готовое к жизни, но так и оставшееся мёртвым. Половые органы у создания отсутствовали — как наружные, так и внутренние, и было невозможно сказать, кем оно должно было стать. Но больше всего учёных занимала пуповина — она уходила не в живот, как у людей, а в затылок. Лоуренс распилил череп, осторожно снимая верхнюю часть и обнажая губчатый серый мозг. Мария, повинуясь указаниям мастера Виллема, аккуратно вытащила мозг из черепа и переложила на соседний стол. Взяв в руки скальпель, она рассекала колышущуюся плоть, сочившуюся бледной жидкостью, похожей на ихор, и, постепенно отделяя пласт за пластом, наконец, остановилась, издав возглас:       — Это здесь!       Отросток пуповины шел внутри мозга — и был покрыт крохотными, недоразвитыми глазками, затянутыми тонкой кожицей. Мастер Виллем замер, протянув руку к пуповине, но так и не коснувшись её.       — Вот оно, — благоговейно произнес он. — Внутреннее Око, дающее связь с Великими. То, что было у дитя Ярнам, есть и у дитя Кос. Глаза внутри головы…       — Означает ли это, что птумериане были потомками Великих? — Лоуренс с сомнением нахмурился, разглядывая пуповину. Ректор Виллем, ненадолго задумавшись, покачал головой:       — Вряд ли. Они обращались к Идону не как к прародителю или создателю, а как к божеству, что стоит выше них.       — Но тогда как они смогли вырастить глаза внутри своих голов? — спросила Мария, снимая перчатки, заляпанные бледной, воняющей рыбой, кровью. Ректор Виллем обернулся к ней:       — Вы утверждали, что жители той рыбацкой деревни могли общаться с Кос. Нам необходимо вернуться туда, и на этот раз постарайтесь расспросить их подробней: как именно происходило общение, на каком языке, или же посредством жестов… Нам нужна вся информация.       Ещё по дороге в рыбацкую деревню Марию не покидало ощущение недоброго взгляда в спину, заставлявшее чутко прислушиваться и искоса посматривать по сторонам. Она заметила, что и мастер Герман тоже напряжён, а другие охотники — Гремия, Олек, Йозеф и Витус, так и вовсе обнажили оружие. Стоило им подъехать к воротам деревни, как навстречу к ним заковылял жрец. Низко натянув капюшон своего балахона, опустив рукава, так, что даже пальцев было не видно, он медленно переступал, опираясь на свой крючковатый посох.       — Дитя, вы привезли дитя? — прохрипел он, и Мария поморщилась — этот человек словно был чем-то болен. Если прежде его голос звучал сухо и надтреснуто, то теперь в нём слышалось влажное бульканье и хрипы. В воздухе нестерпимо запахло подтухшей рыбой.       — Вы говорили, что общались с Кос, — Лоуренс отмахнулся от его слов, чуть сощурившись разглядывая фигуру жреца. — На каком языке вы говорили?       — Дитя… Вы поклялись отдать Дитя морю! — жрец вскинул голову и Мария невольно отступила назад. Его лицо было покрыто чешуёй и наростами ракушек, в открытом рту виднелись пустые дыры на месте зубов. Она разглядела сочащиеся сукровицей дёсны, и уловила слабый рыбный запах, идущий от его дыхания. Лоуренс, вздрогнув, подался вперед, хватая жреца за руку и задирая рукав балахона — кожа, бледная и рыхлая, чем-то походила на рыбье брюшко.       — Что с вами произошло? — в голосе Лоуренса не было страха, лишь нетерпение. — Что вас изменило?!       Жрец, не ответив, задрал голову, издавая булькающий горловой крик, и навстречу к охотникам из деревни высыпали местные жители. Покрывшиеся чешуей и полипами, искажённые, воняющие рыбой…       — Богохульники, — пробулькал жрец, раскачиваясь из стороны в сторону. — Да падёт на вас проклятие Матери Кос…       Один из бывших рыбаков, заревев, бросился на них, вскинув рыболовный гарпун, и Мария не задумываясь выстрелила — череп чудовища взорвался, расплескивая мозги по земле. И потом началась резня.       Хитрое оружие из мастерской Охотников и хищный Ракуйо превращали обезображенных существ в трупы с той же лёгкостью, что и созданий из птумерианских подземелий. Брызги грязной, бурой крови, нестерпимо вонявшей рыбой, разлетались повсюду, пятнали их одежды, отмечая их, учёных из Бюргенверта, превращая в палачей. В какой-то момент, располосовав очередного нападавшего, Мария поймала себя на каком-то животном, исступлённом удовольствии. Так хищный зверь радуется, поймав добычу и вонзив клыки в безвольную тушку. Вслед за удовольствием накатило отвращение — настолько сильное, что она растерянно отшатнулась, чуть не пропустив удар гарпуном. Герман, извернувшись в немыслимом пируэте, отбил своим клинком гарпун, спасая её жизнь, и Мария заставила себя продолжить бой.       Последний житель упал на землю, судорожно дернулся, зажимая перерезанное горло, и пробулькал на последних мгновениях: «Бюргенверт…» Мария опустила меч, оглядывая поле боя… нет. Это было местом казни, бессмысленной, кровавой, жестокой резни. Жрец, единственный, кто уцелел, продолжал сидеть на земле, всё так же раскачиваясь из стороны в сторону и тихо постанывая:       — Изверги, богохульные убийцы… звери, опьянённые кровью… О, матерь Кос, о, матерь Кос, смилуйся над нами, обрати свой гнев на них, жгучий, как ярость матери…       — Говори, жрец, — холодно приказал Лоуренс, тряхнув его за плечо. — Что с вами случилось? Почему вы превратились в это?       Жрец поднял на него абсолютно пустой взгляд, и Мария почти ожидала, что он так и продолжит призывать на их головы проклятия, но вместо этого он ответил:       — Матерь Кос. Мы почтили ее, так же, как она почитала наших мертвецов. И она даровала нам новую жизнь… О, матерь Кос…       — Что значит, «почтили»? — Лоуренс подался вперед, нос к носу старика, даже не обращая внимания на рыбную вонь.       — Мы… съели её тело так же, как она съедала наших мертвецов. Верните Дитя, иначе вам же будет хуже… — жрец, затихнув, безвольно опустил голову, роняя посох на землю. Лоуренс выпрямился, брезгливо отряхивая руки и оглядывая поле трупов.       — Что ж. Недостатка в рабочем материале у нас нет, — холодно произнес он, сделав знак рукой — Герман, знавший его дольше прочих, понятливо кивнул и принес из экипажа небольшой дорожный сундучок. — Миледи, вы готовы мне ассистировать?       — Разумеется, — Мария старалась увидеть в мертвых, искалеченных и изуродованных телах то же, что и мастер Лоуренс — лишь подопытные образцы. Они потрошили бесчисленное множество амфибий и тварей из птумерианских лабиринтов, так почему здесь и сейчас следует относится к рутинному занятию иначе? Это уже не люди…       (Богохульные убийцы…)       Йозеф и Витус без указаний встали по обе стороны от жреца, не спуская с него глаз. Лоуренс вытащил из сундучка изящный серебряный молоточек и длинный стальной стержень с заостренным концом и плоской головкой, и, обведя взглядом лежавшие тела, указал на одно из них:       — Начнем с этого.       Мария вскоре поняла, что это действительно проще, чем кажется. После третьего пробитого в нескольких местах черепа, действия, поначалу вызывавшие отвращение, превратились в полностью механические, будто у заводной куклы. Приладить стержень, точными ударами молоточка пробить череп, отделить кости, иссечь мозг, стараясь чтобы мозговая жидкость не капала на сапоги, перейти к следующему…       (Изверги, одуревшие от крови…)       — У них нет глаз внутри мозга, — с явным раздражением заключил Лоуренс, выпрямляясь и морщась, когда капля пота скользнула по лицу. — Но все-таки, они могли общаться с Кос. Как? С помощью чего?!       — Она просто говорила внутри моей головы, — голос жреца был почти неслышен за гудением слетевшихся на трупы мух. — Я слушал — и передавал волю Кос остальным.       Лоуренс, осознав его слова, обменялся взглядом с Марией. Она сразу поняла, что за этим последует — рука задрожала, и Мария сглотнула ставшую вязкой и горькой слюну.       — Я сам. Фиксируйте его, — холодно бросил Лоуренс, подходя ближе к жрецу. Тот сидел неподвижно, бессмысленно глядя на мертвецов.       — Будьте вы все прокляты, — произнес жрец, когда Лоуренс приставил к его черепу стальной стержень. — И вы, и ваши дети, и дети ваших детей, да падет на вас проклятие нашей крови…       Лоуренс, не обращая внимания на его слова, ударил по стержню, и тело жреца конвульсивно дернулось.       — Проклятие… бездонное, словно море, на тебя и его, на всех вас… — в нос шибанул резкий запах мочи и фекалий, и Мария, передернувшись, отвернулась, отходя в сторону. Герман, бросив на нее сочувствующий взгляд, протянул платок, от которого крепко пахло табаком, и Мария благодарно кивнула ему, закрывая глаза, жалея, что не может заткнуть уши. — О, поплачьте о нас, плачьте с нами…       Речь жреца, смешавшись, превратилась в невнятное бульканье и хрип, а Лоуренс с хищным, звериным любопытством исследовал его мозг, все еще слабо пульсировавший во вскрытом черепе. Мария, сохраняя равнодушный вид, обвела взглядом мертвецов, отмечая пробитые головы, разрубленные тела… и кровь, кровь, повсюду кровь. Она не впитывалась в землю, а застыла тёмным озером, в котором отражались все они: перевёрнутые, искажённые, изуродованные жаждой познания… Учёные? Охотники. Убийцы. Звери, опьянённые кровью.       (Да будут прокляты они, и их дети, и дети их детей во веки веков…)       Обычно лёгкий Ракуйо камнем оттянул руки, и Мария, поддавшись порыву, шагнула к колодцу, роняя верный клинок в пахнущее сыростью каменное нутро.       — Леди Мария? — Герман внимательно смотрел на неё, и она слабо качнула головой из стороны в сторону:       — Я… больше не могу. Я больше не охотница. Простите меня, наставник.       — Нашёл! — возглас Лоуренса прервал их разговор, и Мария подошла ближе к телу жреца. Лоуренс с полубезумной улыбкой указал на то, что поначалу Мария приняла за опухоль. Вглядевшись, она содрогнулась от отвращения: в мозгу существа, которое уже нельзя было назвать человеком, рос глаз. Мутная, ржаво-бурая радужка, расплывшийся, деформированный зрачок и желтовато-розовая склера — всё это было чудовищным. Всё это было божественным, ведь это существо говорило с Великой.       

      * * *

             Мария больше не спускалась в Лабиринты Птумеру. Её мир теперь был на верхних этажах Бюргенверта, там где находился Зал Исследований. Каждое утро она обходила своих подопечных — тех отважных жителей Ярнама, что решили пожертвовать собой во имя науки. Их держали в резервуарах с соляным раствором, поили морской водой, отчего кости в их телах истончались и растворялись, а головы раздувались, становясь похожими на наполненные водой бурдюки. Все больные — все святые — сохраняли способность говорить, и рассказывали о бесконечной водной глади, о дождях и каплях, срывающихся с высоты… Но никто не слышал Великих, хоть они и взывали к ним каждую секунду.       Мария приходила к каждому, держала за хрупкие, вечно мокрые руки, чувствуя, как под пальцами расползаются кости, и понимала, что их исследования ведут в тупик. Они не могли подняться выше, не могли перешагнуть за ту невидимую черту, что отделяла их от Великих, и каждая смерть, каждая неудача отзывалась болью.       Мастер Виллем не сдавался. Он верил, что однажды Великие услышат их и даруют глаза, откроют свои тайны, позволив шагнуть вперед, к новому витку развития. Мастер Лоуренс, напротив, считал, что для обретения Внутреннего Ока важна не вода, а кровь. Кровь матери Кос.       — Мы должны быть выше глупых предрассудков, должны шагнуть вперед, — когда Лоуренс говорил так, с пылом истинного учёного, Мария почти верила в то, что его путь действительно верный. Они собрались в зале для дебатов, и скамьи были забиты учениками и студентами, не желающих пропускать настолько жаркую беседу. — Кровь Ярнам до сих пор остаётся жидкой, как и кровь Кос. Ярнам носила в себе дитя Идона, и оно меняло её, меняло её кровь. Нам нужен лишь один шаг — мы должны сами испить древней крови Ярнам… Или же крови Кос.       — Отвага — это хорошо, но, Лоуренс, сейчас ты уподобляешься тем глупым варварам, что верили, будто пожрав сердце павшего врага, они получат его силу, — возразил мастер Виллем, скептически покачивая головой. — Пить кровь, словно звери… Что ещё — съедать плоть Великих?       — Может быть и так! — резко ответил Лоуренс, встряхнув головой, и его золотисто-рыжие волосы взметнулись от этого движения, словно огненные всполохи за его спиной. — Мастер Виллем, вы сами говорили: мы рождаемся от крови, мы взрослеем с кровью…       — И погибаем от крови, — негромко произнес мастер Виллем. — Нам не нужно уподобляться зверью, чтобы возвыситься. Быть может, стоит пересмотреть наш подход к испытуемым. Взять безумцев, чей разум спит, или, напротив, — ученых, чей разум приблизился к Истине…       — А мне кажется, что оба подхода неверны, — Миколаш, большую часть дебатов просидевший с закрытыми глазами, словно во сне, выпрямился на скамье. — Великие существуют в принципиально иной плоскости бытия, и попытка докричаться до них отсюда обречена на провал… и не важно, будем ли мы пить кровь или морскую воду. Но если мы сумеем приблизиться к их миру…       — И как ты это представляешь? — поинтересовался Лоуренс, жестом пригласив Миколаша спуститься, но тот лишь улыбнулся, лениво развалившись на скамье:       — Сон. Не просто сон, а нечто большее. Известно, что иногда мы видим одинаковые сны, или что нам снится ответ на тот вопрос, что мы держим в голове, а если люди соберутся в одном зале, заснут с конкретной целью и конкретным пожеланием… Во снах наш разум блуждает в лабиринтах истины, что глубже и запутанней, чем птумерианские подземелья. Мы будем спать, — в голосе Миколаша прорезались мечтательные нотки, и он снова прикрыл глаза. — Мы будем спать до самого рассвета, говорить о том и сём, о новых идеях и материях… И сон будет кружить вокруг нас, жить и дышать, меняться, погружать нас всё глубже, всё выше, дальше…       Мария вздрогнула — от слов Миколаша по спине прошел морозец. Она никогда и никому не говорила о собственных снах: кошмарах, в которых она возвращалась в Рыбацкую деревню. Кошмарах, в которых так и не свернувшаяся, не впитавшаяся в землю кровь текла рекой по мёрзлой земле, доходя до Ярнама, захлестывая улицы и дома… Кошмары, в которых Мария раз за разом видела лицо Матери Кос, глядящее на неё из каждой капли крови.       — Это слишком бессмысленно, — Лоуренс резко взмахнул рукой, отгоняя слова Миколаша, и Мария с облегчением отвлеклась от своих мыслей. — Сны, грёзы… Мы должны использовать кровь. Это единственный верный путь.       — В словах Миколаша больше истины, чем в твоем подходе, Лоуренс. Бойся древней крови, мой ученик, — ректор Виллем грузно поднялся со своего места за кафедрой. — Ты слишком полагаешься на неё. Вода хранит в себе путь к Великим, и мы должны преодолеть её защиту. Дебаты закончены.       Мария вышла из зала со смутным ощущением бессмысленности — все три подхода казались в чем-то несовершенными, но… Методы Виллема не давали результата — не считать же за таковой смерти подопытных. Пить кровь Кос — густую, бледно-голубую и пахнущую рыбой… Марию передернуло от одной мысли об этом, а глубокий сон, о котором говорил Миколаш, вполне мог стать кошмаром для всех, кто заснет рядом с ней. Услышав шаги за спиной, она обернулась и ладонь рефлекторно опустилась на пояс — туда, где раньше висел Ракуйо. Кольнуло крохотное, горькое сожаление о верном клинке, и тут же пропало.       — Ты была молчалива сегодня, леди Мария, — заметил Лоуренс, идя рядом с ней. — Ты поддерживаешь мастера Виллема?       — Пока что его методы ведут к неудачам, — ответила она, поднимаясь на лестницу, ведущую в Зал исследований. Уже отсюда, даже при плотно затворенных дверях, можно было услышать голоса подопытных. Лоуренс нахмурился, шагнув следом за ней на первый этаж. Задрав голову, он проследил взглядом за винтовой лестницей, поднимавшейся наверх, к башне, в которой теперь поселилась Мария.       — Путь к возвышению идет через страдания? — поинтересовался Лоуренс, и, не дождавшись ответа, начал подниматься по кованым ступеням. Мария вскоре обогнала его, проходя в лабораторию первого этажа. Лежащее на постели тело зашевелилось, слепо шаря хрупкими, тонкими руками:       — Леди Мария? Это вы? Леди Мария, я так пытаюсь… но я слышу только шёпот капель. Хотите, я вам его расскажу? «Кап-кап. Плюх-плюх» — вот, что они мне говорят. Леди Мария? Я разочаровала вас?       — Нет, Аделина. Ты молодец, — ласково сказала она, наклоняясь к тому, чем стала голова её подопечной — раздутый мясной мешок, прячущий глаза, нос и рот. Мокрая, липкая рука коснулась ладони, и Мария ласково сжала её, отмечая, как чуть-чуть сдвинулись истончившиеся кости под разбухшей кожей. — Отдохни.       — Я буду спать, — согласилась Аделина, роняя руку на влажное, пропитанное морской водой покрывало. — Я снова увижу море во сне… Оно что-то говорит мне, но я не могу услышать.       — Это бессмысленно, — резко произнес Лоуренс, прищурившись, и прибавил свет в керосиновой лампе, глядя на притихшую святую. — Разве ты не хочешь, чтобы её страдания увенчались успехом?       — Но как?! — Мария порывисто обернулась к Лоуренсу.       — Кровь Кос. Попробуй дать ей кровь Кос.       — Если она умрёт…       — Я пил кровь Великой, — произнес Лоуренс, и Мария невольно сделала шаг назад, почти касаясь ногой столбика кровати, на которой лежала Аделина. — И, как видишь, я жив… и полностью здоров.       — И… какая она? — содрогнувшись, спросила Мария, и поёжилась, услышав ответ:       — Холодная. Она очень холодная и солёная.       Собравшись с духом, Мария подошла к Лоуренсу и, повернув лицом к свету, окинула внимательным взглядом. Не было никаких изменений, не было ничего чудовищного — он оставался самим собой.       — Какие последствия? — сухо спросила она, жалея, что нет рядом ни клочка бумаги, чтобы записать отчёт. Лоуренс улыбнулся, демонстрируя ровные, здоровые зубы:       — Заживает всё, как на собаке. Утром порезался бумагой, когда готовил свою речь — и уже ничего нет. Попробуй сама… или дай кровь кому-то из них. Довольно плодить живые неудачи.       Несколько часов Мария провела в молчаливом споре с собой, глядя на высокую колбу с узким горлышком, наполненную кровью Кос, и в конце концов решилась. Аделина даже не вздрогнула, когда её кожу проколола тонкая игла. Мария отложила опустевший шприц и, не удержавшись, погладила ломкие, хрупкие пальцы, безвольно лежащие на мокрой простыне. Возможно, утром Аделина окажется мертва… и кто знает, не лучший ли это выход для неё?..       Аделина была жива. Это первым, что осознала Мария, войдя в палату. Вторым было то, что пациентка, чьи кости уже начали растворяться, сидела в постели — сама, а на её руках появились тонкие, голубоватые ниточки вен.       — Леди Мария? Это вы? Я видела во сне море, и оно мне пело. Это такая красивая мелодия, словно капли дождя падающие куда-то на дно океана. Я почти смогла расслышать слова, но проснулась. Леди Мария?       — Я здесь, Аделина, — Мария не могла поверить своим глазам. Кровь Кос сотворила чудо — тело пациентки начало восстанавливаться… Неужели Лоуренс был прав, и ответ на их чаяния это кровь Великих? Бледная, холодная, солёная кровь…       

      * * *

             Она сотни раз шла по этой дороге во сне, и вот теперь повторяла свой путь наяву. Воздух по-прежнему пах йодом, солью и рыбой, и Мария поправила плащ, пытаясь уберечься от сырости и холодного ветра. Её спутник — охотник из Церкви Исцеления и близкий друг Лоуренса, которого теперь следовало звать «первым викарием», — Брадор, молча шагал рядом.       — Дальше я пойду одна, — предупредила Мария, и Брадор, кивнув, остановился у путевого знака. Это путешествие было дружеским одолжением со стороны Лоуренса, в память об их учёбе в Бюргенверте и в знак признательности за то, что Мария последовала за ним, когда Лоуренс объявил об основании Церкви Исцеления. Для всех иных Рыбацкая деревня была запретным местом, откуда уже никто не возвращался. Секретом, о котором знали лишь избранные — или же, вернее было назвать их обречёнными?       В Рыбацкой деревне не осталось никого. Брошенные дома ветшали, покрываясь ракушками и мхом, гнили лодки и растянутые на рамах рыболовные снасти, ржавели гарпуны… Краем глаза Мария уловила что-то чуждое, обернулась и, задержав дыхание, отвела взгляд, невольно ускоряя шаг. На одной из балок вниз головой висела человеческая фигура со связанными руками — мертвец пробыл так достаточно долго, чтобы птицы и личинки полностью объели плоть с его костей.       Церковь Исцеления умела хранить свои тайны.       После того, как в лабиринтах под Ярнамом была найдена живая Великая — Ибраитас, Дочь Космоса, в рядах учёных Бюргенверта произошёл раскол. Лоуренс, обретя источник крови, способной даровать прозрение и силу, объявил о создании Церкви Исцеления, и за ним ушли многие — в том числе и сама Мария. Она по-прежнему не хотела пить или вкалывать себе кровь Великих, но своими глазами видела, насколько благотворно её влияние на людей. Самые страшные недуги были побеждены, и Ибраитас щедро делилась своей кровью, своими знаниями и светом далекой Истины. Это было тем самым благом, о котором мечтал ректор Виллем и к которому стремился Лоуренс: спасение для всех и сразу. И Мария хотела в это поверить, если бы не...       Если бы только не её кошмары, которые повторялись каждую ночь. Если бы только не слова Аделины о том, что она слышит песни из моря возле покинутой деревни. Если бы не то, что выпотрошенное и заспиртованное тело нерожденного дитя Кос растворилось, не оставив после себя ничего…       Она вышла на главную площадь деревни, и её кошмар стал явью. Тела убитых лежали на земле, сваленные в кучу, так и не тронутые тлением, будто все случилось несколько часов назад. Тело жреца лежало чуть поодаль, вытянув руки в сторону моря, словно даже после смерти он продолжал взывать к Великой, моля её о наказании для грешников. Мария сделала ещё один шаг, и под сапогами вязко чавкнула всё ещё свежая кровь.       Больше не было тишины. Она слышала шёпот из-за каждой прогнившей от близости моря стены, разрозненные слова, что сплетались в бесконечную литанию:       — Бюргенверт… Бюргенверт… Богохульные убийцы… Гневом Матери Кос… Услышьте пагубные песни… Поплачьте в такт, поплачьте вместе. О, плачьте с нами, плачьте над нами… Милосердие для бедного, сморщенного дитя…       Резкий, пронзительный плач младенца расколол тишину, ввинчиваясь в голову, и Мария закричала, зажимая ладонями уши. Теперь она снова увидела их, жителей деревни; они обступили её, окружили плотным кольцом, и перекрывая их жаркий, пропитанный ненавистью шёпот, прокатился голос жреца:       — Будет проклято то, будет проклято это. Он иль она — мне дела нету. Бездонно проклятье, бездонны моря, источник великого, источник всея…       Кровь на земле зарябила, и Мария увидела в ней мелькавшие лица Охотников — тех, что были с ней в тот день, тех, что придут после, связанные друг с другом узами крови Церкви Исцеления... и кровью Матери Кос.       И всё исчезло. Не было больше тел, не было крови и шёпота. Только замотанный в балахон труп жреца лежал возле колодца — тот самого, в который Мария выбросила свой Ракуйо.       Она ни разу не обернулась, покидая Рыбацкую деревню. Поравнявшись с Брадором, который, кажется, даже не пошевелился с того момента, как она ушла, Мария отрывисто произнесла:       — Никто не должен войти в эту деревню. Нельзя тревожить трупы.       — Разумеется. Есть места, в которые не стоит заглядывать. Викарий Лоуренс сказал мне то же самое, когда покинул эту деревню.       — Лоуренс… был здесь? — переспросила Мария, замедлив шаг. Брадор пожал плечами, продолжая идти, и ей пришлось ускориться, чтобы его нагнать.       (Он иль она — мне дела нету…)               Мария смотрела на последнюю колбу с кровью Кос. Теперь, когда в распоряжении Лоуренса и служителей церкви была Ибраитас, не было нужды беречь каждую каплю драгоценной крови Великой. Но самые первые причащения были на крови Кос: Лоуренс, Людвиг, Герман, Ямамура, Гратия…       Мария перелила голубую кровь в стеклянный бокал, качнула в руке, словно изысканное вино.       Все они связаны нарушенной клятвой и смертью. В своей жажде познания так легко переступить грань, отделявшую человека от чудовища, добро от зла, поддаться болезненному любопытству и потревожить то, что стоило похоронить. Так стоит ли и дальше держать глаза закрытыми?..       Кровь Великой была холодной и солёной, словно морская вода. Над Ярнамом поднималась полная луна, и край её, касающийся моря у Рыбацкой деревни, был алым.       Бездонны проклятья, бездонны моря, источник великого, источник всея…