Аварийный выход

      Концерт в детском доме прошёл хорошо. Дети пели, читали стихи, комиссия вроде одобрительно кивала, перешёптываясь. Мария Ивановна сияла от счастья, даже несмотря на то, что проблему с шарами урегулировать не получилось. Мы с Лёхой сидели ближе к выходу — чтобы не маячить перед воспитателями и не отвлекать выступающих. И вроде бы я должен был чувствовать умиротворение, как тогда с мелкими, но в голове — вакуум. Когда всё закончилось, мы попрощались с Марией Ивановной — она упорхнула в кабинет, обсуждать вопросы с комиссией. У выхода меня догнал Олег.       — Август, Август! — замахал он листком.       — Чего такое? — я остановился, присел на корточки.       Лёха хлопнул меня по плечу, намекая, что будет ждать у мотоциклов.       — Я подружился с той девочкой! Её Оля зовут, — запыхавшись, выпалил он.       — Отлично, а ты переживал, — улыбнулся я.       — А ты… ты уже уходишь? — разочарованно спросил Олег.       — Да, по делам. А что?       — Думал, поиграем втроём… — он спрятал руки за спину, уставился в пол. — А дела не могут подождать?       В его глазах была такая надежда, что мне стало не по себе. Примерно так я сам смотрел на приходящих взрослых в его возрасте — и надеялся, что меня заберут, что, наконец, у меня будет семья. Но увы.       — Не могут, солнышко, — выдохнул я. — Давай я приеду на следующих выходных, и мы обязательно поиграем втроём?       Олег кивнул, не поднимая глаз. Я хотел уже встать и уйти, но он крепко обнял меня, а потом сунул в руку листок.       — Что это? — я развернул листок.       — Это я нас нарисовал. Тебе на память… — пробормотал Олег.       На рисунке, выведенном цветными карандашами, криво, стояло три фигуры на поляне: я с угловатыми пропорциями и едва намеченной улыбкой, Олег, что держит меня за руку, и чуть в стороне девочка с косичками.       — Спасибо, — хрипло выдавил я, убирая рисунок во внутренний карман. — Дома в рамку поставлю.       Я потрепал его по голове, протянул кулачок — он отбил.       — Ну всё, мне пора. Увидимся.       — Пока!       Олег убежал по коридору — наверное, на ужин, а я, не оглядываясь, пошёл к Лёхе. Уходить из детдома всегда тяжело, особенно когда там сотня детей, которые борются за внимание любого взрослого. Лёха, прислонившись к мотоциклу, уже что-то жевал. Увидев меня, кинул шлем.       — Поехали, ещё покатаем? — предложил он, отряхивая руки.       — Можно, — я натянул шлем.       Мы носились по проспектам, срезали через спальные районы, вылетали на трассу. Разгонялись больше положенного — без страха, что потеряем управление и нас намотает на колёса мимо проезжающий фуры. Это неважно. По крайней мере сейчас. Важна только скорость и дорога. Но самое хреновое в адреналине — это то, что он в скором времени тебя отпускает. Когда бак почти опустел, мы разъехались. Я загнал мотоцикл в гараж и пошёл домой, зайдя по пути в магазин. Шиш там, наверно, уже в коридоре валяется, изображая голодный обморок.       Вот я снова дома. Квартира встречает ненавистной тишиной и тиканьем часов на кухне. Шиш, как и предполагалось, встретил меня в коридоре. Кот развалился на полу в позе умершего от истощения ребёнка Индии. Я быстро покормил его, разогрел пасту, поел и снова уставился в чёрный экран телевизора. Чтобы не сойти с ума, начал искать занятие. Полистал паблики с заброшками — сталкеры кидают метки, инфу по местам. Ничего нового. Но тут наткнулся на пост про атомную станцию с куполом. Мысль лезть туда одному вызывала лишь скуку. А вот вдвоем… Решение пришло само собой: взяв телефон, маякнул Ярику.       Август: Салют, не хочешь залезть в одно интересное место?       Грач: сап, а чё за место?       Август: Заброшенная АСТ.       Грач: это где купол в десятых взорвать хотели?       Август: Да, но не взорвали. Там, по идее, есть на что посмотреть, а одному скучновато будет.       Грач: да похуй, го       Август: Пригоняй тогда к часам четырем, геолокацию скину.       Грач: забились       В груди зародилось приятное чувство предвкушения о грядущем залазе на огромную махину. Правда, эти грёзы пришлось отложить. Утром я проснулся от звонка с незнакомого номера. С раздражением потянулся к телефону. Кто в здравом уме звонит ни свет ни заря? Глянул на время — семь утра. Поднял трубку.       — Кто? — прохрипел я спросонья.       — Свои, — отозвался сиплый голос Жоры.       — Есть новости? — я аж проснулся, сел в кровати.       — Ну… я проверил всех, кого мог. Ничего. Никто из моих твою девушку не знает, и уж тем более она у них не брала, — пауза. — Ты уверен, что она с рук берёт? Не через магазин? Может, личный поставщик, о котором никто не знает?       Я прикрыл глаза.       Уверен ли? Я уже ни в чём, бля, не уверен.       — Не ебу, — выдохнул я. — Я уже ни в чём не уверен. Какая-то муть.       — Понятно. Ладно, если что всплывёт — наберу.       — Спасибо, — я сбросил звонок.       Отбросив телефон, я взял ноутбук Киры. Ещё одна её привычка — не выходить из соцсетей. Надежда глупая, но чем чёрт не шутит. Если она чистила чаты сидя дома, то в больничке — вряд ли. Шанс, что ей за это время написал барыга или кто-то связанный, — мизерный, но есть. Пролистал диалоги в ВК, чаты в телеге — пусто. Зацепок, как не было, так и нет. Только чат с Элей горел непрочитанным. Заглянул в предпросмотр:       Эля: Привет, Кир. Помню, ты писала, что в больничке, там вроде телефоны забирают, но просто хочу сказать, что ты молодец и со всем справишься! Жду, когда тебя выпустят, чтобы сходить в тот ресторан, про который я говорила. Там как раз суперские морепродукты. Скучаю!       В голове всплыли воспоминания: как Кира скидывала видео, гуляя с Элей, как та заходила к нам, пока я был на работе, как Эля подогнала ей шмот. Кира будто расцвела, когда та приехала. И это сообщение… такое тёплое? Подруга пишет подруге, переживает, пока та на лечении. А другие? Её «подруги», с которыми она тусила раньше? Ни одного сообщения — будто Кира для них перестала существовать, как только уехала. Меня накрыло тошнотворное чувство — как тогда, с Олегом. Чувство, которое я сам испытывал годами, глядя, как мимо проходят приёмные родители.       Ты никому не нужен. О тебе забыли. Тебя бросили.       На этом фоне забота Эли казалась неестественной. Я захлопнул ноутбук и убрал на стол. Похоже, проблема не в других и не в Эле. Проблема во мне и моём ебанутом восприятии — в любой протянутой руке вижу угрозу, в доброте — подвох. Выходит, синдром спасателя (как назвал его Лёха) мало чем отличается от тюрьмы строгого режима. Чтобы совсем не свихнуться, я схватил вещи и вылетел из квартиры, поручив Шишу охрану. Запереться с утра пораньше в мастерской казалось мне хорошей идеей, как раз недавно привалил заказ на портрет сурового деда с усами Сальвадора Дали. По пути скинул Ярику геолокацию мастерской. Я не знал, сколько времени займёт портрет.       Август: *геолокация*       Август: Подгоняй к мастерской, как договаривались, а то не успею закончить.       Грач: ок, а что за мастерская?       Август: Потом увидишь. Короче, закончу — и поедем на АТС, она недалеко.       Грач: без б       Грач: надеюсь, ты скинул не логово маньяка. не хочу зайти, чтобы меня трубой по голове огрели, а потом по пакетам расфасовали       Август: Странные у тебя желания, дружище.       В мастерской пахло затхлостью, поэтому пришлось открыть окна. Правда, толку мало, да и «окна» — громко сказано. Три форточки: мастерская ютилась в подвале старого дома, где раньше была коммуналка, а теперь их сдают под офисы. Переодевшись в рабочее, я взялся за заказ. Сегодня это тёмно-зелёный гранит с вкраплениями. Обычно люди берут подороже, но не мне судить. Да и кому всралась эта роскошь? Тем более после смерти.       Родственники до этого прислали фотографию, которую я распечатал на первом этаже за двенадцать рублей, и дурацкую эпитафию: «Любимый отец и дед. Спи спокойно». Дефолтный набор слов, которые ничего не говорят об умершем как о человеке. На фото — мужчина лет пятидесяти, судя по всему, отфотошоплен — годы жизни явно больше. Взгляд у него… жуткий. Кем он был? Чисто теоретически. Военным? Учителем? Бухгалтером? Я никогда не узнаю — да и работаю не гадалкой или шаманом, а художником. Моя задача — перенести картинку на камень, а не души переселять.       Души у камня всё равно не будет, как ни крути гравёр.       Сначала в ход пошла наметка основных линий через копирку, затем напыление мраморной пудрой. Отточенный до автоматизма процесс занимает не много времени, но когда в ход идёт гравёр, всё меняется. Я достал очки из тумбы и надел, чтобы пыль не выела ненароком глаза, взял машинку. Гул заполнил подвал, вытесняя мысли о Кире и звонке Жоры. Есть только камень, вибрация и тонкая игла, оставляющая белые линии, вырисовывающая лицо: нос, брови, щёки… В какой-то момент штрихи складываются в лицо. Появляется тень под скулой, глаза почти живые. Странное чувство: ты пытаешься вдохнуть жизнь в камень, заставить его хранить память о том, кого уже нет.       Хер знает, сколько я просидел над портретом. Я вообще не смотрю на часы, когда работаю. Один раз так залип, что Кира позвонила — переживала, где я. Я, понятно, сказал, что в мастерской. Каков же был мой шок, когда оказалось, что я тут уже несколько суток! Казалось, прилёг на диванчик на пять минут, а оно вон как. Но сегодня моими часами стал Ярик, что уже стоял на пороге. Я вырубил гравёр и быстро глянул время: без двадцати четыре. Как-то рано он приперся.       — Нихуя себе халупка, — развёл руками Ярик, проходя вглубь, разглядывая камни, инструменты, недоделанные работы.       — Зато своя, — я сложил руки на груди. — Мне минут двадцать надо, и закончу. Можешь пока подождать там, — кивнул ему на табуретку у стены.       Я снова сел за работу, краем глаза замечая, как Ярик плюхнулся на табуретку, но сидеть спокойно не собирался. Взгляд его скользнул по портрету, по моим пыльным рукам, потом на лицо.       — Сори, но видок у тебя — пиздец, — заметил он. — Ты тут сутки проторчал, что ли?       — Нет, часов восемь, — я поменял насадку.       Оставшиеся двадцать минут он сидел молча, тыкая в телефон. Закончив, я отложил инструменты, переоделся. В подсобке кое-как отмыл руки ледяной водой.       — Погнали, — кивнул я, натягивая бомбер, и погасил свет.       Мы вышли на улицу. Вечерний воздух после затхлого подвала казался маной небесной. АТС стояла на отшибе. Идти минут тридцать, есть о чём поговорить. Путь лежал через пустыри, мимо гаражей и крематория. Под скрип щебня Ярик наконец спросил то, что, видимо, крутилось у него на языке все двадцать минут в мастерской.       — Тебе не стремно сутки напролёт сидеть?       — В смысле? — глянул я на него.       — Ну, бля, тот дед — будто в душу смотрит.       — Так это моя работа.       — О чём и речь. Тебе норм сидеть восемь часов над камнем и вырисовывать мертвеца?       — Привык, — пожал плечами. — Или ты думаешь, фотографии мертвецов отнимают у меня по году жизни? — усмехнулся я.       — Естественно. — Он ухмыльнулся, но в ту же секунду лицо Ярика стало серьезным. — А если серьезно, каково это?       — Смотреть на портрет и думать, как так вышло?       — Ну да. Я вот часто у кладбища ошиваюсь, разглядываю памятники и думаю, как человек жил до того как умер.       — Я задавался вопросами первые три месяца, пока не понял — думать об этом постоянно значит сойти с ума.       — А дети? — Ярик достал пачку, протянул мне. Я взял, закурил.       — Что дети?       — Ты не рисовал их?       — Пару раз. С ними сложнее.       — Почему?       — Их жалко.       — А взрослых?       — Взрослые прожили жизнь, многое испытали. Даже если умерли в тридцать — а дети… Они ничего не видели.       — Например?       — В самом начале заказали портрет девочки семи лет. Я брал в руки машинку и думал: а была ли она на море? В цирке? Купили ли ей платье в горошек и белые босоножки к лету?       Я затушил сигарету и щелчком отправил бычок в сторону:       — Вопросов становилось больше, но потом они сменялись другими: почему она? Было ли ей больно? Боялась ли? Понимала ли, что умрёт?       — У тебя в башке, видать, был кромешный пиздец…       — Ага... Когда я сдал заказ, то неделю лежал и прокручивал эти вопросы, искал ответы. Потом взял себя в руки и понял: надо занять голову чем-то другим.       — Чем?       — Нелегальными электричками.       — Это как?       — Ну, залезаешь в открытый товарняк и едешь, пока не надоест или пока не остановят.       — Помогает?       — Очень. Ветер в лицо херачит — и ты уже не думаешь о мёртвом ребёнке и его родителях. Волнует только, как бы не спалиться и чтоб песок в ебало не летел с соседнего вагона.