Только сегодня (?)

Ведет Бун. В их паре, на экране и в жизни, всегда ведет Бун. Прем не то что не возражает — он только за. Бун старше, умнее, опытнее, красивее, харизматичнее — Бун все что угодно в превосходной степени, и Прем рад этому. Рад, что Бун, вот такой Бун, — с ним. И этой радости ему достаточно. Прем не умеет завидовать ему, злиться на него; почти не умеет ревновать. Мое сокровище, говорит Бун на все это, лаская его ладонью или взглядом. Твое, подтверждает Прем, радостно щурясь, только твое. Но сегодня... Сегодня что-то происходит с ними. Выпитое на презентации шампанское так ударило в голову, или это зрело в обоих давно — зрело-зрело и вызрело. Сегодня Бун — все тот же Бун, дерзкий, холодноватый, на всех глядящий немного сверху вниз — образ обязывает; и все же... Есть что-то в его взгляде, что выбивается из привычного; тускло-красные искры обжигают Према, зажигают в нем нечто незнакомое, мгновенно становящееся понятным и необходимым. Когда они остаются наедине — еще не дома, пока только в пустом туалете презентующегося отеля, они никогда себе такого не позволяли, всегда осторожничают, всегда настороже, но сегодня... — Прем протягивает руку и, глядя Буну в глаза, тянет за свободно завязанный галстук. Бун вскидывает голову привычным движением, взгляд из-под полуприкрытых век — "не смей", но Прем видит — это игра, и Бун поддается, Бун втянут в нее так же, как и сам Прем. Который оборачивает галстук вокруг кулака так легко, будто делал всегда, и скучающе-высокомерное, прекрасное лицо Буна — совсем рядом. Бун не выходит из образа для фотосессии — это часть игры; возможно, главная, возможно, без этого ничего не случилось бы. А сейчас фото-Прем тянет к себе фото-Буна, ведет пальцами по щеке — чуть касаясь, словно бы снисходя, — и искры в глазах Буна вспыхивают ярче. Прем обводит пальцами его губы — бесконечно прекрасные губы, которыми не устают любоваться фанаты, и впервые остро чувствует его принадлежность себе. "Мой", — говорит он, сминая губы большим пальцем — съемки закончились, мейкап уже не важен, — и Бун прикрывает глаза, соглашаясь. И когда он опускается на колени, Прем не может сказать, случилось ли это под давлением его рук или его взгляда. Но знает, что Бун подчинился ему — и от осознания этого у Према звенит в голове и, кажется, атрофируется мозг. Ему не нужен мозг — ему нужен Бун. Потом они посмеются над этим, но сейчас ни одному не до смеха. Это игра — но будто бы не совсем игра. Прему нравится приказывать — а Буну, кажется, нравится подчиняться. Сегодня. Обычно, даже на коленях, даже глядя снизу вверх, ведет он. Но сегодня все изменилось. Прем двумя пальцами изучает покорно приоткрывшийся рот, ощущает гладкость зубов, обводит десны, гладит язык — дышит поверхностно, потому что нет возможности вздохнуть по-настоящему, грудь будто переполнена, — и вдруг понимает, почему Бун не делает ничего больше. Он ждет. Ждет разрешения или распоряжения от Према. Выдох огромный, как у ныряльщика на поверхности. Прем прикрывает глаза и одновременно слегка кивает. Этого достаточно, чтобы Бун потянулся к пуговице на его классических брюках. Но одновременно Бун сглатывает вокруг его пальцев — и Према едва не сносит желанием ощутить нечто большее. Повинуясь наитию, он затягивает галстук Буна, пока полоска ткани не обхватывает его шею туго, прижимая воротничок плотно, на грани неудобства. Карие глаза Буна становятся почти черными. Он расстегивает и стягивает ниже брюки, спускает под ягодицы серые трикотажные трусы Према и снова замирает. Одна рука Према держит его галстук. Приходится оставить жаркий рот, взять собственный член мокрыми от слюны Буна пальцами, провести головкой по узким, почему-то сухим губам. Раскрыть их и медленно, глядя Буну в глаза, погрузить член в его рот, доставая до горла, рефлекторно сопротивляющегося, но тут же расслабившегося снова. Глубже, вот так, до конца, насколько возможно. В уголках глаз Буна блестят слезы. Это очень красиво. Он всегда красив. Прем хочет его фото со своим членом во рту, как сейчас, но — слишком рискованно. Вот если купить пленочный аппарат и научиться снимать... Он снова кивает, и Бун покачивает головой, позволяя его члену чуть выскальзывать и снова втискиваться в гладкость своего горла. Прем смотрит на поблескивающую в его ухе сережку, на разлет бровей под рваной челкой, на белый ворот рубашки, туго прижатый галстуком, — на все, кроме губ Буна, который вдруг сглатывает — и по телу Према проносится молния. Он хочет положить Буну руку на затылок, вжать в себя и кончить глубоко в его глотке — но сдерживается, как сдерживает себя и сам Бун. Таковы правила игры, чувствует Прем, иначе все будет испорчено. Он выдерживает еще несколько движений, прежде чем остановить Буна, натянув галстук. Тот замирает, почти уткнувшись носом в лобок Према, поднимает глаза и снова сглатывает. Неизвестно, что из этого становится спусковым крючком, но Прем кончает так, будто из него выкачали воздух, так, будто его долго-долго держали на грани, так, будто… Бун смотрит. Бун глотает. Бун выпускает изо рта обмякший член. Мой, думает Прем. От этого больно в груди. Как это возможно — любить Буна? Как это страшно, как невероятно, как щемяще. Все за тот же галстук он тянет Буна наверх, к себе, прижимает, обнимает, целует мягко и долго. Бун вжимается в него, трется о бедро. Игра закончилась. Прем бы сейчас с привычным трепетом вынул Буна из одежды, уложил грудью на стол, попросив пошире расставить ноги, — и взял сзади. Толкался бы рвано, беспорядочно, прижавшись к спине и трогая, гладя, сжимая везде, куда дотянутся руки — крепкие плечи, твердые соски, вздрагивающий живот, поджавшаяся мошонка, пах и ниже, к бедру, там, где кожа нежная и тонкая. Обласкал бы всего, жадно присваивая, целуя шею, лопатки и между ними, любил бы так, как Буну нравится — нескрываемо поклоняясь, восхищаясь; молитвенно, как юный монах на первой службе; наивно, как ребенок на первом в жизни аттракционе…. Но они не дома, и Прем может только помочь Буну с одеждой, а затем сжать освобожденный член в ладони и несколько раз резко двинуть рукой, чуть поворачивая, как нравится Буну. Доводя до финала, который мог бы быть куда ярче — или же именно так сейчас правильно? Недотянуто, недосказано, недотрахано. "Недо-" — это целое море возможностей, понимает Прем, это погоня за ускользающим, желание, требующее и не находящее завершения. Это... здорово. Потом оба приводят себя в порядок, время от времени пересекаясь взглядами в зеркале. Прем не знает, что на него — на них — нашло, и надеется, что Бун это объяснит. У Буна же взгляд потусторонний; но перед тем, как выйти за дверь, он проводит пальцами по щеке Према и говорит: — Сокровище. Прем не знает, чем заслужил это, но улыбается радостно и идет следом за Буном. Он всегда идет за Буном.