Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных

Днём её звали Лира. Это имя, доставшееся в наследство от той девочки, что сбежала, стало её маскировкой, её униформой для мира людей. Двадцать шесть лет. Целая жизнь, прожитая в теле, которое всё ещё иногда чувствовалось чужим, как слишком тесное, но красивое платье. Окончено музыкальное училище — не из-за страсти, а потому что тело помнило движения, а голосовые связки сами выводили нужные ноты. Институт так и остался мечтой, похороненной под грузом родительских вздохов о деньгах. Потом был брак, такой же стремительный, как и его крах. Война. Бегство с сыном на руках, с единственной мыслью: «Выжить. Спрятать его». Именно тогда она поняла свою новую «услугу». Ночью, когда сын засыпал, надышавшись грудным молоком со снотворной примесью её силы, она могла уйти. Оставляя тело в кровати, истощённое, но живое, её истинная сущность отправлялась на работу. Она стала идеальным солдатом на той войне: невидимым, неуязвимым курьером, разведчиком, а иногда и призраком, наводящим ужас на вражеские дозоры. Она делала это ради него. Ради шанса, что её ребёнок не узнает настоящего ада. Потом — новая страна. Новый брак. С Марком. Добрый, простой мужчина, который видел в ней красивую, уставшую женщину с ребёнком и дал им крышу над головой. Она не любила его. Она была ему благодарна. А для Всадника благодарность — уже почти непозволительная эмоция. И вот — работа. Частная музыкальная школа «Камертон», только что открывшаяся. Её уголок нормальности. — Лира, вы где? Концерт через пятнадцать минут! Ваши «птенчики» уже сбились в стайку у сцены, волнуются! — голос директрисы, Марины Францевны, пронзил коридор, как фальшивая нота. — Я здесь, уже иду! — её собственный голос был мягким, тёплым, идеально откалиброванным под молодого педагога. Она поправила простенькое платье-футляр, потрогала пучок на затылке — ни одной выбившейся прядки. Маскировка должна быть безупречной. В зеркале в учительской на нее смотрелась женщина с усталыми, но спокойными глазами. Никто бы не подумал, что несколько часов назад эти же глаза, ставшие бездонно-чёрными, видели, как гаснет жизнь в солдате, забытом на нейтральной полосе. Она забрала его, потому что его страдания нарушали тишину её ночи. Это было нарушением. Он должен был мучиться до рассвета. За это утро чёрные прожилки на её шее, обычно похожие на треснувший фарфор, стали темнее и отползли чуть выше, к линии челюсти. Она прикрыла их высоким воротником блузки под пиджаком. Проклятие непослушания. Если они сольются в единую паутину и покроют её с головы до ног… Она не знала, что будет. Полное уничтожение? Или окончательное превращение в того монстра, роль которого она должна играть? Мысль была странно спокойной. Концертный зал школы был полон. Папы с видеокамерами, мамы с букетами, взволнованные дети. Воздух пах духами, детским потом и надеждой. Лира вышла на сцену, собрав своих учеников — шестерых подростков, готовых вот-вот распасться от нервного напряжения. — Все глубоко вдохнули? — её голос зазвучал тихо, но так, что его услышали все. — Помните, вы поёте не для них. Вы поёте для музыки. Она вас ждёт. Просто дайте ей выйти. Она села за рояль. Её пальцы сами легли на клавиши. Тело помнило всё. Мышечная память Лиры, той первой Лиры, была безупречным инструментом. Она взяла первый аккорд. И полилась музыка. Чистая, немного наивная, студенческая. Она аккомпанировала, кивая ученикам, улыбаясь им только глазами. Она ловила каждую фальшивую ноту, каждое дрожание голоса — но не как критик, а как настройщик, ловко ведущий их к гармонии. В эти моменты она почти понимала ту девочку, что подарила ей это тело. В музыке был порядок. Логика. Математика звука. В этом не было хаоса человеческих чувств. Её взгляд скользнул по залу. Упитанные, довольные лица. Они не знали, что такое настоящий голод, настоящий страх. Они играли в жизнь, как её ученики играли в музыку. А потом она увидела его. Он сидел в последнем ряду, почти в тени. Мужчина. Он не был похож на других родителей. В его позе не было расслабленности, в глазах — умиления. Он смотрел внимательно. Не на детей, а на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Как будто он читал не ноты с листа, а саму партитуру её души. Лира не дрогнула. Палец не сорвался с клавиши. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Кто он? Случайный зритель? Нет. В его взгляде была концентрация хищника. Концерт завершился под гром аплодисментов. Дети сияли, раскланивались. Лира встала, улыбнулась, подыграла роли. Всё это — на автомате. Её настоящее внимание было приковано к тому человеку. Он не аплодировал. Он просто смотрел. А потом медленно поднялся и вышел, растворившись в толпе. Тревога была слабой, как далёкий диссонанс. Но она её услышала. Вечер. Сын, уже трёхлетний, засыпал у неё на руках, зарывшись носом в её шею. Она пела ему колыбельную. Ту самую, что пела та, первая Лира. Голос был тем же, но в нём не было её отчаяния. Была только тягучая, бесконечная усталость. Марк уже храпел в спальне. Она уложила сына, закрыла дверь в детскую и наконец осталась одна на кухне, в тишине. Она подошла к окну, глядя на ночной город, на его оранжевые огни. Пора. Ночной дозор. Она не стала ложиться. Она просто закрыла глаза и… отпустила. Маскировка рухнула. Платье-футляр сменилось кожей чёрного, как сама ночь, корсета и леггинсов. Кроссовки — на ботфорты с каблуком, который мог бы служить оружием. Из её спины, с едва слышным шелестом острейших лезвий, раскрылись огромные крылья. Они отбрасывали на стены кухни страшные, величественные тени. Ровные волосы рассыпались по плечам смоляным водопадом. Она подошла к зеркалу на кухонном фартуке. Её отражение было отрицанием всего, чем она была днём. Бледная кожа. Глаза — бездонные колодцы тьмы. И чёрные, как смоль, прожилки, ползущие по шее и щеке, словно ядовитые корни. Напоминание о её грехах. О тех, кого она спасла, и о тех, кого убила без приказа. Она провела пальцем по самой крупной жиле на шее. Она была холодной и мёртвой. Кто был тот мужчина? Шпион? Или что-то ещё? Неважно. Ночь всё расставит по местам. Она оттолкнулась от пола, и её силуэт растворился в темноте за окном, став частью ночи, которую она была обязана охранять. Её двойная жизнь продолжалась. Но в её безупречную симфонию смерти кто-то начал настойчиво вбивать новую, тревожную ноту.