Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных

Будильник прозвенел ровно в шесть. Не пронзительным, навязчивым звонком, а мягкой, мелодичной вибрацией. Человеческие уши её бы не услышали, но тело — откликнулось. Лира открыла глаза, и первое, что она ощутила, — это тягучее, сладковато-тошнотворное дыхание Марка, спящего рядом. Запах несвежей слюны, остатков ужина и простого человеческого сна. Она задержала дыхание, отодвинулась и бесшумно встала с кровати. Ритуал начался. Кофе. Горький, чёрный, как её истинная сущность. Но Марк любил с молоком и двумя ложками сахара. Она механически нагревала молоко, её взгляд был пустым. Пока оно подогревалось, она собрала обед: сэндвич с ветчиной и сыром, яблоко, шоколадный батончик. Еда. Топливо для хрупкой человеческой машины. Ей было противно прикасаться к этому. Потом сын — ВиктОр. Его комнатка пахла детством: кремами, чистыми простынями и чем-то беззащитно-тёплым. Он копошился во сне. Она разбудила его, и её лицо автоматически сложилось в тёплую, материнскую улыбку. Она говорила ласковые слова, которые сама не чувствовала, одевала его маленькое, хрупкое тело. Её прикосновения были точными и быстрыми, как у хирурга. — Мама, а мы сегодня на машинке поедем? — спросил он, доверчиво уткнувшись носом в её шею, прямо туда, где под высоким воротником блузки прятались чёрные прожилки. — На автобусе, солнышко, — её голос был медовым. Внутри же её всё сжималось от предвкушения давки, духоты и того густого коктейля из человеческих запахов: парфюма, пота, алкогольного перегара с утра и безысходности. Так оно и было. Автобус 107-го маршрута стал для неё ежедневным чистилищем. Она стояла, вцепившись в поручень, стараясь дышать ртом, сводя к минимуму контакт с окружающими её телами. Она считывала их эмоции, как данные с экрана: усталость, раздражение, редкие всплески радости от сообщения в телефоне. Она изучала их выражения лиц, копировала их, чтобы самой казаться «нормальной». Но люди, как стадо, чувствовали чужака. На неё бросали короткие, настороженные взгляды, отодвигались, стараясь не задевать. «Странная», — читала она в их мыслях. Работа была спасением. В «Камертоне» её ждал порядок. Ноты, гаммы, ритм. Её взрослые ученики, приходящие после работы снять стресс, видели в ней идеального, терпеливого педагога. Они говорили: «Лира, вы такой добрейший человек!» Они не видели, что её доброта — это всего лишь безупречно выверенная алгоритмическая последовательность действий, направленная на достижение результата без лишнего шума. Идиллия длилась до обеда. Она разбирала почту на ресепшене, когда дверь открылась. И вошёл Он. Он был одет неброско, но дорого. Тёмные джинсы, свитер, пальто на руке. Но от него веяло таким не мужским, приторным ароматом, что у Лиры свело желудок. Не духи. Что-то более древнее и сладкое, как разлагающийся мёд. Его глаза сразу нашли её. Игривые, насмешливые, с золотистыми искорками. — Здравствуйте, — его голос был бархатным, обволакивающим. Он обратился к администраторше, молоденькой и впечатлительной Анечке. — Я бы хотел записаться на вокал. К самому лучшему педагогу. Анечка вспыхнула, сражённая его обаянием. Лира почувствовала, как по её спине пробежал ледяной сквозняк. — У нас все педагоги прекрасные! — защебетала Аня. — О, я не сомневаюсь. Но я слышал, именно мадемуазель Лира… творит чудеса, — он повернулся к Лире, и его улыбка стала оскалом. — Вы ведь можете подарить голос даже тому, у кого его, по сути, и не должно быть, верно? Он знал. Он разыграл целый спектакль. Начал непристойно флиртовать с Аней, сыпал двусмысленными комплиментами, но каждую фразу адресовал ей. Он говорил о «последних нотах», о «вечном молчании», о «невыполненных контрактах». — Некоторые, я слышал, любят играть в куклы, — сказал он, томно облокотившись на стойку и глядя на Лиру. — Носить чужие платьица, варить кофеечек… Мило. Трогательно. Напоминает театр абсурда. Особенно когда за кулисами прячутся такие… интересные костюмы. Лира чувствовала, как по её шее, под воротником, расползается ледяной ожог. Чёрные вены реагировали на его присутствие, на его наглую провокацию. — Сударь, если вы не по делу, прошу вас, не мешайте работе, — её голос прозвучал как щелчок бича, холодно и резко. — О, я по самому что ни на есть делу! — рассмеялся он. И его глаза на мгновение вспыхнули адским пламенем. Только она это увидела. — Я пришёл поторговаться о своей душе. Слышал, в последнее время у вас тут действует система скидок для… особых случаев. Или внеочередного обслуживания. Он назвал её имя. Её настоящее, древнее, гортанное имя, которое не должен был знать никто. Это была последняя капля. Её терпение, её тщательно выстроенный маскарад, вся ярость за эту удушливую человеческую жизнь, за вонь автобусов, за сладкий кофе Марка — всё это рвануло наружу. — Молчи! — её крик был нечеловеческим, металлическим. Она двинулась к нему. Не как женщина. Как хищник. Администраторша вскрикнула. Демон лишь усмехнулся и принял боевую стойку. Его изящество сменилось звериной готовностью. — Ну вот, наконец-то скинули шкуру, куколка? Она не использовала пистолеты. Это было бы слишком громко. Это была ярость плоти и стали. Её кинжалы со лёгким шипением выскользнули из наручей. Он парировал первым ударом, его рука на мгновение покрылась чешуйчатой, тёмной кожей. Они промчались через холл, как вихрь. Он был силён, быстр, опытен. Он бился с насмешливой ухмылкой, ловя её удары и отвечая ядовитыми шутками. — Папочка твой доволен твоими успехами? На ковре не был? Она молчала. Её лицо было маской ледяной ярости. Она билась с убийственной эффективностью, которую оттачивала тысячелетиями. Он был демоном-искусителем, болтуном и хитрецом. Она была орудием смерти. Он промахнулся на долю секунды. Этого хватило. Её лезвие прочертило дугу, и он отпрыгнул, но слишком поздно. Клинок вонзился ему в плечо. Он зашипел от боли, и его глаза полыхнули по-настоящему. — Ай-яй-яй, нечестно! — взвыл он, но в его голосе уже слышалась тревога. Она не давала ему опомниться. Удар, ещё удар. Он отступал, ломая стул, врезаясь в стену. Сотрудники и случайные ученики застыли в ужасе, кто-то снимал на телефон. И тогда она пошла в финальную атаку. Она резко ушла влево, он купился. Её настоящий удар был низким и стремительным. Она пнула его по колену, заставив рухнуть, и в следующее мгновение была на нём. Её пальцы впились в его шею. Не сжимая. Нет. Они светились мерзким чёрным светом. Он затрепыхался, его глаза вылезали из орбит, полные настоящего, животного ужаса. — Нет! Постой! Я могу… — он захрипел. Но было поздно. С тихим, влажным звуком рвущейся плоти и ломающихся хрящей она вырвала ему глотку. Не физическую. Метафизическую. Сущностную. Из развороченной шеи повалил не кровь, а чёрный, вонючий дым, исторгая душераздирающий, беззвучный для обычных ушей вопль. Его тело рухнуло на пол, начало быстро темнеть и рассыпаться в прах. Его истинная сущность, клочок ослеплённой, страдающей тьмы, метнулась к полу, пытаясь уйти. Лира не стала даже смотреть. Она просто махнула рукой, открывая на секунду портал в самое пекло, и затолкала его туда ногой. Тишина. Разгромленный холл. Бледные, онемевшие лица. Мигающие камеры телефонов. «Чёрт». Мысль была спокойной, почти деловой. Она подняла голову, её глаза, ещё не утратившие свою бездонную черноту, обвели зал. Она щёлкнула пальцами. Время остановилось. Люди застыли в немых криках, в полушаге к бегству. Осколки стула замерли в воздухе. Из углов, из-под мебели, словно из самих теней, выползли серые, безликие существа в одинаковых комбинезонах — чистильщики. Они молча принялись за работу. Они собирали прах демона, чинили мебель, затирали трещины на стенах. Всё происходило с сюрреалистичной, быстрой эффективностью. Лира тем временем подошла к компьютеру на ресепшене. Её пальцы застучали по клавиатуре с нечеловеческой скоростью. Она взломала систему видеонаблюдения за секунды, нашла нужные записи и заменила их на заранее заготовленный цикл — тихий и спокойный холл без всяких драк. Она стёрла файлы с телефонов, подключившись к локальной сети и обнулив память устройств. Потом она кивнула чистильщикам. Те закончили и растворились. Она щёлкнула пальцами снова. Время возобновило свой ход. Люди моргнули, огляделись. На их лицах было лёгкое недоумение, как после секундного провала в памяти. Никто не помнил ничего. Ни демона, ни драки, ни ужаса. — …так я и говорю, осанка очень важна для вокала! — закончила свою фразу Анечка, сидящая за ресепшеном, и улыбнулась. Лира поправила свой пиджак, на лице снова появилась её обычная, вежливая, ничего не выражающая маска. Она повернулась и пошла к своему кабинету, чтобы вести следующий урок. Только на её шее чёрные прожилки теперь подползли к самому краю челюсти.