Есть кто живой?

…Когда он улыбается, бледные губы кажутся шрамом, распоровшим лицо. Пьер не смеет не улыбнуться в ответ, хоть и замирает каждый раз: вдруг и его лицо сейчас расколется на две неравные половины, чтобы улыбка вышла действительно ответной? Руки у него ледяные, какой бы водой ни мыл; а моет он их по десять раз за день, бормочет что-то в процессе, но Пьер не смеет подслушать и старается только не ёжиться, когда холодные, мёртвые пальцы гладят его сквозь футболку. Когда он воет по-волчьи во сне, Пьер, сжавшись под одеялом, не смеет открыть глаза и попытаться разбудить: он не хочет знать, кого разбудит. Пьер много чего не смеет, например — назвать его по имени хотя бы мысленно. Ведь тот, кто вернулся, больше не известный ему Джон — жуткая тварь, принявшая его облик, смотрящая остро из пустых глазниц; человеческая кожа на ней топорщится сбитым во время торопливой ласки одеялом, — …в ночь перед тем, как Джон ушёл на фронт, они решили не спать — валялись в кровати, целовались до саднящих губ, ласкали друг друга во всех позах, так что одеяло сбивалось то в ноги, то в голову; Пьер в итоге всё-таки заснул и не проснулся даже от прощального поцелуя; и долго обижался, что Джон не стал будить, хотя не глупо ли — дуться из-за такого пустяка, когда любимый человек уходит на войну, но в том-то и было дело — он ушёл на войну, а Пьер не смог взглянуть на него в то последнее утро… — и Пьер думает: вот бы она разгладила кожу, вот бы позволила обмануться и увидеть в себе Джона. Пьер знает: даже когда тварь эту кожу разгладит, он обмануться не сможет.

***

— Мне кажется, я не вернулся с войны, — говорит он за завтраком, ковыряя вилкой яичницу. — С войны вернулся не я. Пьер не ест его еду, не может себя заставить — она пахнет мертвечиной; всё время отговаривается, что не голоден, и перехватывает что-нибудь украдкой, а при нём пьёт чай с молоком или кофе — но только не сваренный им, нет, ни в коем случае. Сегодня запах растворимого кофе удачно заглушает вонь яичницы (мёртвой, мёртвой, мёртвой), поэтому Пьер не выпускает кружку из рук и вопрос задаёт, почти уткнувшись в неё носом: — Почему? Глупо спрашивать такое, ведь разве не радоваться надо, что эта тварь оставила попытки притворяться человеком?.. — Ты уходишь от прикосновений, улыбаешься вымученно, отказываешься от того, что я готовлю, и… Ты ни разу не назвал меня по имени. Как будто тот, кто был Джоном, остался там разорванным на куски; а я — подменыш, тварь с того света, влезшая в человеческую кожу и пытающаяся в этой коже жить. Его голос не дрожит, как дрожал бы у любого человека, — зато у Пьера дрожат руки: он всё видел, слышал все мысли, и хорошо хоть не пришло в голову собрать вещи для побега, не поддался этой идее, не начал её обдумывать — страшно представить, что сделала бы эта жуткая тварь, заметив, как он украдкой набивает сумку. А может, стоило как раз обдумать и собрать; может, самое время сбежать, ведь жить в одном доме с ним — особенно теперь, когда он всё знает… Он собирает посуду в раковину, говорит ровно и негромко, так что едва слышно за шумом воды: — Ты не веришь, что с войны вернулся я. А я не верю тем более. И уходит — кажется, в ванную, кажется, снова мыть руки, будто не мыл их только что. Пьер, выждав несколько секунд, успокоив колотящееся сердце, крадётся следом на цыпочках и замирает у приоткрытой двери. — Это вода, это больше не кровь. Это вода, это больше не кровь. Мои руки чисты, на них не осталось следов. Это вода, это больше не кровь. Он, сгорбившийся, в мятой футболке, с россыпью шрамов на голенях — …писал тогда весело: ноги до костей разодрало, валяюсь заштопанный в госпитале, заживу — и обратно, это ж не переломы, так, пустяк; потом писать перестал — и весело, и вообще; Пьер ждал известия о гибели, но вместо него… — сейчас как никогда похож на человека. Виноват ли он, что оказался там, откуда не возвращаются, и действительно не вернулся? Но ведь даже из подземного царства, случалось, возвращались мертвецы — если находился тот, кто за ними спустится, тот, кто разглядит за чудовищным обликом человека, тот, в конце концов, кто напомнит, кем они были, — найдёт в себе силы протянуть нить между жизнью и смертью. «Ты ни разу не назвал меня по имени». Может быть, поэтому Пьер находит в себе силы переступить порог, протянуть руку, коснуться плеча — живого, тёплого, человеческого. — Джон… Он вздрагивает — как от удара, и губы его, приоткрытые для судорожного вдоха, кажутся не шрамом — рваной раной. Не подходи, не трогай, зачем он тебе, он же не человек, ты сам видел — люди так себя не ведут… Пьер, встав на цыпочки, обнимает Джона за шею, прижимается всем телом и шепчет: — Ты вернулся, слышишь? Ты дома. И чувствует, как разглаживается встопорщенная кожа, но не обманывается — наконец-то видит его ровно тем, кто он есть. И руки, обнимающие в ответ, больше не кажутся ледяными.