под чем-то

Виолетта сидела на барной стойке, ноги болтались в такт музыке, которая уже давно перестала быть фоном и превратилась в ритуальный стук в висках. Сигарета — полусгоревшая, алкоголь — перемешанный до состояния яда, смех — громкий, будто чужой. На лице блестели татуировки, подсвеченные неоном: чернила жили собственной жизнью, как будто светились изнутри. Кира протирала бокалы, словно это имело хоть какой-то смысл. Сожженный, волосы собраны кое-как, глаза тяжёлые, но слишком внимательные для обычного бармена. Она никогда не смеялась над дурацкими выходками Виолетты, только смотрела — долго, терпеливо, будто знала больше, чем позволяла себе сказать. — Ты серьёзная слишком, — выпалила Виолетта, падая со стойки прямо на барный стул. — Такое чувство, будто ты ждёшь, что я сдохну на твоих глазах. Кира поставила бокал. Сделала паузу. Наклонилась ближе. — А ты разве не для этого сюда приходишь? Воздух застыл. Виолетта впервые за вечер перестала улыбаться. Виолетта выдохнула дым прямо в лицо Кире. Та даже не моргнула, только скосила глаза — и на секунду в них мелькнуло что-то вроде насмешки. — Ты скучная, — хрипло рассмеялась Виолетта, взяла со стойки чужой бокал и сделала глоток. — А ты слишком громкая, — спокойно ответила Кира, вытирая капли со стекла. Музыка била по потолку, неон плавал в висках, и казалось, что бар — не бар, а какой-то аквариум, где они вдвоём застряли, и кислород вот-вот кончится. Виолетта ткнула пальцем в её плечо, оставив мокрый след от кольца. — Серьёзная кукла. Блондинка из рекламы шампуня. Интересно, что ты тут забыла? Кира вдруг наклонилась ещё ближе, так, что её волосы коснулись щёк Виолетты, пахнущих дымом и перегаром. — Может, я жду, когда ты перестанешь играть в цирк и покажешь лицо. Настоящее. Смех Виолетты захлебнулся, будто застрял в горле. Она хотела что-то крикнуть, но только раздавила сигарету о столешницу и с каким-то детским упрямством уселась обратно на стойку. И впервые за ночь — замолчала. Тишина между ними была словно мокрая ткань — тяжёлая, липкая, обволакивающая. Люди вокруг шумели, пили, смеялись, но всё это звучало так, будто из-под воды. Кира спокойно поставила новый бокал перед Виолеттой. — На. Без спирта. Виолетта скривилась, но взяла. Сделала глоток — и её лицо исказилось, будто это был яд. — Ты меня убить решила, да? — прорычала она, швырнув бокал обратно на стойку. Стекло дрогнуло, но не разбилось. Кира не вздрогнула. Её глаза остались ледяными. — Ты сама себя убиваешь. Я тут ни при чём. Эта фраза прозвучала слишком тихо, но Виолетта услышала. Услышала и ощутила, будто кто-то сорвал с неё привычную маску, оставив голую кожу, уязвимую, болезненную. Она резко засмеялась — истерично, громко, будто хотела заглушить собственное сердце. — Какая ты умная, блондиночка. Смотришь на меня, как будто знаешь лучше. Кира наклонилась ближе и шепнула почти в ухо: — Я действительно знаю лучше. И в этот момент Виолетте вдруг захотелось ударить её. Или поцеловать. Смешное, дикое желание — как выстрел в пустоту. Виолетта обошла стойку, подошла вплотную, так что её татуированные скулы почти упёрлись в лицо Киры. — Ну и что ты со мной сделаешь, раз всё знаешь лучше? — прошипела она. Кира не отстранилась. Наоборот — взяла Виолетту за запястье. Холодные пальцы, крепкая хватка. Совсем не «барменская». На секунду показалось, что это не руки, а металлические тиски. Виолетта дёрнулась, но не вырвалась. И в этот момент лампы в баре моргнули. Музыка на секунду пропала. Кто-то за соседним столиком уронил бутылку, и звук разбившегося стекла разрезал тишину. Виолетта поймала себя на мысли: будто бар провалился в другое измерение, и остались только они двое. Ей стало страшно. И дико интересно. Виолетта выдернула руку, с силой стукнув по стойке так, что несколько капель со стакана брызнули на Киру. — Не трогай меня, поняла? — в голосе вибрировала злость, но глаза блестели, как у бешеной кошки. Кира медленно вытерла капли ладонью. И этой же ладонью спокойно протянула ей сигарету. — Курить будешь? Виолетта растерялась. Смех сорвался неожиданно, нервный, сухой. Она взяла сигарету, подожгла, затянулась так глубоко, что закашлялась, и уставилась на Киру. — Ты ненормальная. — Говорит мне человек с крестом на щеке и экстази в крови, — тихо ответила Кира. Эта фраза резанула. Виолетта почувствовала — её дёргает. Хотелось швырнуть стакан в лицо Медведевой, но что-то удержало. Может, её спокойствие. Может, этот взгляд, от которого хотелось выть. Она резко шагнула вперёд и поцеловала её. Грубый, пьяный поцелуй, больше похожий на драку. Зубы, дым, вкус дешёвого алкоголя. Кира не оттолкнула. Но и не ответила. Стояла, как стена. А потом схватила Виолетту за затылок и резко оттолкнула. — Никогда больше так не делай, — сказала она почти шёпотом, но в голосе было железо. И именно это «никогда» заставило Виолетту улыбнуться шире, чем когда либо.

***

Утро было серым, липким, с запахом дождя и бензина. Виолетта сидела на столе в чужой квартире, босыми ногами на холодном бетоне. В руках — чашка кофе, хотя в ней плескалась вчерашняя водка. Татуировки на лице казались ярче в дневном свете, почти болезненно. Кира вошла из кухни, стянула волосы в небрежный хвост. На ней была простая майка и джинсы, и от этого она выглядела ещё старше, спокойнее — словно человек из другой реальности. В руках у неё был пакет с чем-то, что пахло хлебом. — Ты когда последний раз нормально ела? — спросила она, ставя пакет на стол. Виолетта фыркнула. — В смысле «нормально»? Я жую жвачку каждый день. Кира развернула пакет: тёплые булочки, нарезанный сыр, яблоки. Она поставила перед Виолеттой, не дожидаясь её согласия. — Ешь. Виолетта уставилась на еду, будто на взрывчатку. Потом усмехнулась, схватила яблоко и впилась зубами. Сок потёк по подбородку, смешавшись с запахом сигарет, и это выглядело так же дико, как и всё в ней. — Ты что, решила меня перевоспитать? — пробормотала она, жуя. Кира спокойно села напротив, открыла бутылку минералки и сделала глоток. — Нет. Просто хочу, чтобы ты хотя бы дожила до вечера. Эта простая фраза повисла в воздухе. Виолетта замерла, перестала жевать. Потом резко засмеялась — громко, нервно, так, что яблочные куски чуть не вылетели. — Ты, блять, ненормальная, Кир. Кира лишь пожала плечами. Но глаза у неё в этот момент были такие, что Виолетте впервые захотелось не напиваться, а молчать. Кухня была крошечная, с облезлыми обоями и старым холодильником, на котором кто-то когда-то нарисовал маркером сердечко. Лампа под потолком светила слишком жёлтым, будто в комнате стоял постоянный вечер. На столе лежали булочки, яблоки, сыр и пустая пачка сигарет. Виолетта сидела на столешнице, раскачивая ногами. На коленях — кружка с остатками кофе. Она выглядела так, будто в любой момент снова сорвётся: то ли запоёт, то ли закричит. Кира напротив — спокойная, собранная, медленно намазывала масло на хлеб, как будто вокруг не существовало хаоса. — Ты всегда такая правильная? — лениво спросила Виолетта, поднося кружку к губам и глядя на неё из-под ресниц. — Нет, — спокойно ответила Кира, не поднимая глаз. — Просто рядом с тобой кто-то должен быть вменяемым. Виолетта фыркнула, скользнула с поверхности и подошла ближе. — Скучная ты. Но… мне нравится. Она навалилась локтями на стол, так, что оказалась почти вплотную к Кире. Горячее дыхание ударило в щёку, и Кира впервые дрогнула — едва заметно. — Ну, — протянула Виолетта, наклонив голову. — Что теперь? Скажешь, что я опять несу чушь? Кира поставила нож. Очень медленно. И только тогда подняла глаза. — Нет. Их взгляды зацепились. Виолетта усмехнулась и, не выдержав, толкнула Киру плечом. — Ты боишься меня. — Ошибаешься, — тихо сказала Кира. Она взяла Виолетту за подбородок, неожиданно резко, и потянула к себе. На секунду та хотела отшатнуться, но не смогла. Их губы встретились — сперва жёстко, почти враждебно, но потом Виолетта сама углубила поцелуй. Вкус яблок, дыма и чего-то, что принадлежало только Кире. Они отстранились одновременно. Виолетта вытерла губы тыльной стороной ладони, будто хотела стереть момент, но в глазах пылал азарт. — Так, — выдохнула она. — Теперь я точно хочу ещё булочку. Кира рассмеялась — впервые по-настоящему. Тихо, но с какой-то странной теплотой, от которой у Виолетты по коже побежали мурашки. И это утро вдруг стало другим. Не похмельным, не серым. Настоящим.

***

Вечером они оказались на крыше. Сначала просто поднялись «просто так», по лестнице, через облупленный подъезд, где стены были исписаны чужими именами и сердечками. Виолетта тащила за собой пакет с пивом, Кира несла сигареты и плед, будто это был обряд. Город внизу шумел — машины, редкие голоса, собаки. Но здесь, наверху, всё казалось другим: будто они вдвоём смотрели на мир со стороны. — Никогда не думала, что ты из тех, кто лазает по крышам, — сказала Виолетта, открывая бутылку зубами и фыркая от газа. — Никогда не думала, что ты ешь яблоки, — спокойно парировала Кира и села ближе к краю. Они молчали. Смотрели, как закат гасит небо, оставляя на нём рваные облака, похожие на сгоревшие листы бумаги. Виолетта закурила, прикрывая ладонью огонёк от ветра. — Знаешь, — вдруг сказала она, — мне редко бывает хорошо, когда я трезвая. Кира взяла у неё сигарету, затянулась и вернула обратно. — А сейчас? Виолетта прищурилась. Сердце ухнуло куда-то вниз, будто она и правда стояла на самом краю. — Сейчас… странно. Но хорошо. Кира повернулась к ней, и их лица оказались так близко, что между ними не осталось воздуха. Ни музыки, ни баров, ни чужих голосов. Только ветер и этот миг. Виолетта дотронулась губами до её щеки — быстро, будто боялась спугнуть. Кира не отстранилась. И тогда она поцеловала её по-настоящему — мягче, чем утром на кухне, но глубже, будто теперь не надо было никому ничего доказывать. Когда они оторвались, Кира положила руку ей на затылок, удерживая ещё мгновение. — Ты всё время играешь, — сказала она. — Но я всё равно вижу тебя. Виолетта засмеялась — тихо, почти устало, но впервые без истерики. Она прижалась к её плечу и посмотрела вниз, на городские огни. — Ладно. Пусть ты выиграла. На сегодня. И ночь накрыла их обеих — как будто эта крыша и правда была их миром, единственным и настоящим.