Теория хаоса

       Что-то явно было не так с его когнитивными процессами.       В последние дни Сенку ловил себя на том, что его концентрация, обычно монолитная, стала похожа на решето. В самый неподходящий момент, посреди сложных расчетов, его внимание упрямо утекало в сторону, цепляясь за малейшие раздражители. Шепот за спиной мог заставить его забыть следующее значение в уравнении. А вчера…       Вчера он потратил целых три минуты, наблюдая, как свет падает на волосы Гена, вместо того чтобы финализировать свой чертеж. Это было иррационально, неэффективно и начисто лишено всякого смысла. Его мозг явно тратил ресурсы на обработку какого-то фонового шума, и Сенку испытывал растущее раздражение, пока не идентифицирует и не устранит его источник.

***

       — Давным-давно в далекой-далекой галактике таинственный свет внезапно озарил весь наш мир. Абсолютно весь мир.       Тихий голос мелодично начал свою историю. Этот звук заполнил темную хижину, и все дети, сидящие вплотную на грубых половиках, зачарованно смотрят на рассказчика. Их широко раскрытые глаза, казалось, впитывали каждый его жест. Единственный источник света подсвечивает его мраморную светлую кожу. Луч этот падал от фонаря, стоявший на обугленном пне, и купал рассказчика в теплом, но неровном сиянии. Тени скользят по его чертам, то делая его похожим на наивного юношу, то — на хитрого духа. Белоснежный мех на теплом фиолетовом пальто отражается на щеках, делая из него жуткую гримасу. Глубокие следы на глазах и щеках одновременно притягивали взгляд и ужасали почти всех присутствующих.       Хоть в комнате тепло, но в воздухе чувствуется неуловимый запах дерева дыма и зимней свежести. А за стенами хижины бушевало солнце. Его лучи застенчиво пробиваются сквозь щели в соломенной крыше. Если выйти прямо сейчас, то невольно начнешь закрывать глаза от боли.       Снег обладает очень высоким коэффициентом отражения. зимой на человека падает не только прямой свет от солнца, но и мощный отраженный свет снизу и с боков. Создается эффект полного погружения в яркую среду. Глазам приходится справляться с огромным количеством света со всех сторон, что и вызывает более сильный дискомфорт       …Похожий эффект был сейчас здесь, в хижине. Источник раздражения — один, но его влияние, отражаясь и умножаясь, проникало со всех сторон. Мешает сконцентрироваться.       Краем глаза Сенку замечает целый ворох летающих пылинок в теплом свете фонаря. Он задумчиво смотрит на них прекратив писать. Они медленно танцуют свой хаотичный танец.       Есть ли у движения пыли свой алгоритм? Существует ли универсальная схема, описывающая движение любой частицы в газовой среде? Является ли этот алгоритм вычислимо сложным?       Частицы в среде. Каждая хаотична, но в целом система подчиняется законам. Мои мысли — та же среда. Внешнее воздействие вносит возмущение, и они, сталкиваясь, теряют заданную траекторию.       Повиснув в нерешительности на мгновение, он резко, почти грубо развернулся к своему чертежу. Пальцы, в которых зажатый угольный осколок оставлял черные подтеки на коже, сжались так, что кости побелели. Сенку с силой провел по пергаменту новой линии, но получилась лишь корявая черта, размазанная крошками угля. Его брови сосредоточено хмурятся, а лицо выглядит крайне раздраженным. На листе остаются разводы от крошек импровизированного карандаша.       — И этот мир обратил всех людей — голос за его спиной стал тише, сладостно-протяжным. Человек плавно наклоняется к слушателям, его плечи сгорбились. Свет лампы скользнул по его зрачкам, высекая в них холодные искры хитрой радости. Тени еще больше искажаются. — Но и не только их в камень.       Голос на заднем плане продолжает свою захватывающую историю. Все восторженно глядят, оторвавшись от плетения корзин. Ген плавно продолжает свою «сказку» видя интерес в глазах детей из деревни. Он нарочито пристально следит за их реакцией будто бы совсем не замечает нахмуренного друга и напряженную тишину, исходящую от того угла.       Сенку некоторое время неподвижно смотрит на свою работу с пеленой на глазах. Все линии, все расчеты спутались в бессмысленный, уродливый клубок. Рука замирает. Уголь висит на пол пути к пергаменту.       Все что он слышит — это хрипотца в голосе Гена. Его обыкновенный чистый голос сейчас кажется немного больным. Сенку слышит эти нотки простуды и чувствует, как по его спине бегут мурашки. Единственная переменная, которая сейчас завладела всем его вниманием — гипнотизирующий голос, что звучал у него за спиной.       Как же это нерационально, — Сенку раздраженно вздыхает, сжимая пальцы. — Его голосовые связки и их состояние — это биологические данные, не более. Они не должны влиять на мою способность к концентрации. Это просто звуковые волны. Колебания воздуха       Внезапно замерев Сенку напрягся всем телом и встряхнул головой будто отгоняя назойливую муху. С холодной яростью, он отсек все мысли и заставил себя сосредоточиться на схеме будущего изобретения.       О чем я вообще думаю?       

***

      Сенку скрючившись над разбросанными листами пергамента, напоминал человеческое воплощение концентрации. Вокруг него на грубых дощечках лежали пробные варианты засушенной лапши — одни скручены в причудливые узлы, другие аккуратно разложены в ряд как образцы для сравнительного анализа. Его пальцы испачканы в угольной пыли, а на скуле расположилась размазанная серая полоса, которую он незаметно оставил, проводя рукой по лицу. Он был полностью поглощен в процесс. Его глаза, сузившиеся от напряжения, были прикованы к цифрам, но зрачки не видели их прокручивая вычислительные цепочки в уме.       …При скорости ветра 5 м/с и влажности 70%, время сублимации составит примерно 6 часов…       — Сенку-чан!       Ясный возглас разрезал тишину как лезвие. Дверь в обсерваторию резко распахнулась и в спертое пахнувшее пылью помещение ворвался зимний воздух заставляя Сенку инстинктивно вздрогнуть. Поток морозной свежести, пахнувший корой и снегом, смешался с запахом угля. Пока Ген делал несколько легких шагов внутрь, послышался мягкий скрип снега под его обувью.       …Составит… составит… Коэффициент теплопроводности… Что?       Сенку раздраженно хмурится, его брови сошлись в сплошную линию. Пальцы непроизвольно сжались, размазывая только что выведенную линию.       Какой смысл от него как от ученого если он не может посчитать легчайшие вычисления? Мысль стремительно возникла в его голове с унизительной ясностью.       — Ой, ты, видимо, очень занят, дружочек Сенку — Ген артистично улыбнулся. Его глаза яркие даже в полумраке комнаты, любопытно скользнули по разложенным образцам лапши. — Уже обед, пойдем есть, а то скоро пылью покроешься...       Сенку неторопливо, будто противясь законам трения, повернул голову в его сторону. Взгляд его был остекленевшим, уставшим, и в нем читалась не просто досада, а нечто более глубокое. Это была растерянность человека чей единственный и самый надежный инструмент уже не в первый раз дал сбой.       — Ген, — голос Сенку прозвучал резко, заставляя того вздрогнуть. — Подержи гигрометр. Не тряси.       Он протянул тот самый прибор — хрупкую конструкцию из дерева и стекла, внутри которой колыхалась стрелка. Ген, удивленно приподняв брови, взял его с преувеличенной осторожностью, будто ему вручили хрупкую фарфоровую чашку. — …Показание должно быть в пределах 70… 75… — Сенку уставился на прибор, но взгляд его уперся не в стеклянную шкалу, а в длинные, бледные пальцы, обхватившие корпус.       Они мягко, но цепко державшие предмет, казались неестественно чистыми на фоне его собственных, испачканных углем. Матовые ногти, идеальной овальной формы, были похожи на отполированные пластины слюды. И самое нелогичное — он чувствовал исходящее от них тепло, словно его собственные ладони стали живым гигрометром. Сенку поймал себя на том, что рассчитывает угол изгиба дистальной фаланги.       Кожа тонкая, это показатель низкого содержания меланина и минимального воздействия ультрафиолета. Мышечный тонус повышенный, что указывает на постоянную готовность к мелкой моторике, но видимой дрожи нет, несмотря на низкую температуру окружающей среды. Это противоречит аксиоме о мышечной реакции на холод. Может это из-за усиленного притока крови к капиллярам… или повышенная концентрация адреналина…       Стрелка гигрометра плавала перед глазами, не в силах пробиться через стену его внезапного, ненаучного интереса.       

***

      Обед в деревне был таким же шумным и хаотичным, как и всегда. После недели лихорадочной подготовки к войне этот день шел на удивление спокойно, словно сама природа взяла передышку. За окнами, под ажурным слоем инея в хрустальный панцирь прятались ветки деревьев. Мир искрился и переливался в лучах солнца, но внутри просторной хижины Научного Царства было своё, особое тепло.       Массивные балки под потолком, почерневшие от времени и дыма, хранили память о множества таких же трапезах. Воздух был густым и вкусным, словно бульон: дымный аромат жареного мяса и рыбы смешивался с запахом лапши из остатков муки дикого проса. Едва уловимые нотки сушёных трав стояли в воздухе. Пар от навара из сушенных ягод летал под самой крышей его терпкий кисловатый запах смешивался с дымом очага и создавал неповторимый букет этого зимнего дня. Со сводов свисали гирлянды лука и чеснока, отбрасывая причудливые тени.       За длинными грубыми столами теснились жители. Совместный обед некогда стал их привычной традицией, которая скрашивала тягостные будни. Где-то звенел беззаботный смех Кохаку, а рядом Гинро и Хром с жаром спорили о чём-то, размахивая глиняными кружками. Рядом с ними Рури что-то тихо и внимательно слушала, её светлые волосы были похожи на нимб в луче света, пробивавшемся сквозь щель в стене. Касеки с неудержимой скоростью зачерпывал еду ложкой оглушительно колотя ею об дно. Повсюду слышался стук деревянных мисок, приглушённые разговоры и смех — гулкий, тёплый, объединяющий.       Сенку уставший до костей, механически подносил ко рту ложку с похлебкой. Отрешенный взгляд смотрел в одну точку. Его мозг как обычно пытался рассчитать оптимальное давление для новой модели парового двигателя. Сложные Формулы плавали перед его глазами поверх голов собравшихся.       Сначала он просто слышал общий гул — смазанную кашу из звуков. Затем его слух, словно настроенный радиоприемник, начал вылавливать отдельные частоты. Вот четкий, серебряный смех Кохаку. Вот громогласный возглас Гинро. А вот… что-то знакомое. Едва уловимая вибрация, прорезавшая общий шум.       Его пальцы непроизвольно сжали ложку чуть сильнее, еще даже до того, как мозг успел опознать сигнал. Это был смех. Не просто смех, а тот самый — с характерной, чуть хрипловатой ноткой на выдохе, которая казалась в последнее время неотъемлемой частью Гена, как и его ухмылка. Звук оформился, стал четким и ясным, и Сенку уже не мог его игнорировать.        Ген сидел рядом с Суйкой и слушал ее сбивающийся, восторженный рассказ. Его искренний смех было ответом на забавную историю.        Ложка Сенку замерла в сантиметрах от его губ. Шум столовой отступил, превратившись в глухой фон, и единственным четким звуком остался этот смех. Мысли о давлении и паре испарились, оставив после себя оглушительную тишину. Прошла всего доля секунды, но для его сознания это была вечность.       Он моргнул и с раздражением осознал свою неподвижность.       Кратковременный паралич моторных функций, вызванный внешним раздражителем, — сухо констатировал он про себя, насильно заставляя руку завершить движение. Но цепочка расчетов была безвозвратно потеряна.       

***

      Сенку сидел на полу своей обсерватории и скрупулезно дорабатывал схему телефона. Вокруг него лежало куча пергамена и сломанные угольные карандаши. Круглая белая Луна пробивалась сквозь окно здания и следила за работой Сенку, отбрасывая его длинную тень на стены, исписанные кривыми формулами. Воздух был холодным и неподвижным, пахло пылью, старой бумагой и остывшим пеплом. Единственным источником тепла и света был маленький масляный фонарь, от которого тянулась тонкая струйка копоти. Его дрожащее пламя заставляло тени на стенах неуверенно шевелиться.       В этой давящей тишине, было слышно лишь скрип угля по пергаменту и ровный шёпот:       …Итак, сопротивление медного провода на дистанции в пятьсот метров составит примерно 1.4 Ома. Необходимо учесть потери мощности в изоляции из смолы…— Сенку нахмурился и завис над своими работами. Что-то не давало ему покоя, и он весь вечер не находил себе места. Эта ниоткуда возникшая переменная постоянно мелькала в его сознании, как та самая мушка, что билась о стекло фонаря. Он нервно кусал губу, чувствуя на языке горьковатый привкус карандаша.       Внезапно сзади раздался громкий скрипучий звук. Дверь в обсерваторию медленно отворилась, впустив струю ледяного ночного воздуха, от которого задрожал маленький огонек в фонаре. Еще по приближающимся шагам — негромким, но уверенным, мягко ступающим по каменным плитам, — Сенку сразу понял, кто направляется к нему. Эти шаги не топали, как у Кохаку, и не были тяжелыми, как у Хрома. Они скользили.       — Забирайся уже сюда — сухо, почти не отрываясь от чертежа, произнес Сенку.        Или делал вид, что не отрывается. Линии под его пальцами вдруг стали кривыми.       Он прислушался к шагам, которые мягко обошли его по дуге и остановились сзади. Словно лиса, подкрадывающаяся к твоей спине. Он почувствовал сбоку от себя легкое дуновение тепла от чужого тела, уловил слабый, но отчетливый запах ночного ветра, дыма костра и чего-то сладковатого, возможно, сушенной лаванды. Его собственные мурашки пробежали по коже.       — Приветик.       Улыбающееся лицо Гена показалось прямо перед лицом Сенку, возникнув из тени так внезапно, что он инстинктивно откинулся на пятую точку. Ген наклонился, опершись руками о колени, и их головы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. На секунду в этих темных, отражающих лунный свет глазах Сенку заметил крошечное, искаженное отражение самого себя — испуганное и растерянное. Чужая голова слишком близко остановилась, почти столкнувшись носами. Дыхание Гена, теплое и невидимое, коснулось его губ.       — Извини, что так поздно — с притворным сожалением продолжил ген, отойдя на шаг назад. — Просто не хотелось, чтобы наши самые честные ребятушки услышали.       Он прошел мимо Сенку размахивая полами своего шерстяного кимоно. Оно было все усеяно заплатками и случайными стежками. Видно, что о вещи бережно заботятся и не хотят потерять. Это смотрится на удивление органично на нем, хотя Ген выглядит как человек, который никогда не займется ручным трудом.       Короткая догадливая усмешка промелькнула в тишине обсерватории.       — Значит у тебя созрел какой-то коварный план — на лице скользнула полуулыбка.       Его зрачки внимательно сузились, когда он заметил отблеск света на чужих серебряных волосах. Они волшебно переливались и придавали неземной вид.       …Высокий коэффициент отражения, почти как у полированного серебра. Но не диффузный, как у снега, а направленный. Каждый волосок работает как волновод, проводя и рассеивая свет по своей длине. Создает эффект внутреннего свечения. Оптическая иллюзия, не более. Но…       — Угадал — насмешливо протянул Ген, прервав резкий поток мыслей.        Он встал посреди обсерватории будто готовился к своему типичному выступлению на сцене. И начал свой рассказ. Это был не просто план. Это была симфония манипуляции, цепь психологических ловушек, рассчитанных на страх, спасение и слепую веру последователей Цукасы.       В этот момент Ген полностью преобразился. Его поза стала открытой, жесты — широкими и выразительными. его длинные, гибкие пальцы отбрасывали на стены, покрытые формулами, причудливые, меняющиеся тени. Он рисовал в воздухе целые картины: вот он изобразил испуганного врага, а вот — благородную Лиллиан, передававшую весть о восстановлении человечества. Его пальцы складывались в фигуры, будто он дергает за невидимые нити марионеток.       — …Мы не атакуем силой. Мы заставим их всех поверить в спасение. Я смогу сымитировать женский голос и тогда…       Сенку должен был слушать. Его острый ум, обычно мгновенно раскладывающий любую идею, как сложное уравнение, на простые компоненты, сейчас отказывался работать. Разум был будто в дымке. Вместо глубокого анализа тактики его мозг зафиксировал ряд бессмысленных, с точки зрения логики, данных.       Динамика губ. Как свет фонаря ложится на влажную кожу, подчеркивая линию смыкания. Верхняя губа приподнимается на миллиметр выше при произнесении шипящих звуков. Луна мягко очерчивает каждый изгиб и создает крошечные блики. Кинетика рук. Плавность траектории запястья. Сухожилия, играющие под кожей. Элегантный изгиб пальцев, описывающий в воздухе хаотичную окружность диаметром примерно 20 сантиметров. Игра света и тени на сухожилиях под тонкой кожей. Голубоватые вены, выглядывающие из широких рукавов. Акустические аномалии. Легкая хрипотца, возникающая на низких нотах, когда Ген переходит на шепот, интригуя слушателя. Не дефект, а модуляция. Которая странно привлекает внимание.       — …Им придется поверить, что по ту сторону и вправду живая Лиллиан! — Ген закончил презентацию с наглой улыбкой. Он широко развел руками, и его силуэт на мгновение слился с растянувшейся за ним тенью, став огромным и монолитным. Его глаза горели торжествующим азартом. От волнения он закрыл глаза и ждал реакции друга.       Вместо этого он встретился с пустотой. Никаких вопросов, возражений, одобрения.       Сенку сидел неподвижно все так же освещенный лишь желтым светом фонаря, который отбрасывал его собственную, четкую и неподвижную тень, резко контрастирующую с танцующей тенью Гена. Он не моргал. Его взгляд был остекленевшим и непривычно пристальным. Он смотрел не на Гена, а сквозь него, но при этом впитывал каждую его черту. Внутри его черепа впервые за жизнь бушевал не поток мыслей, а монотонный, оглушительный гул.       Белый шум.       Будто система обработки данных дала сбой. Все вычислительные мощности были заняты одним процессом: регистрацией объекта наблюдения. Логика отключилась, оставив лишь чистый, нефильтрованный сенсорный ввод.       Ген замер. Его театральная улыбка не исчезла, но стала более натянутой. Тень на стене за его спиной тоже застыла, превратившись из динамичного спектакля в статичное, тревожное пятно. Глаза неловко скользнули на лицо собеседника. Он, привыкший читать малейшие оттенки эмоций на лицах, столкнулся с чем-то новым. Взгляд Сенку был лишен привычной серьезности, любопытства или скептицизма. Он был отстраненным. И от этого — пугающе непредсказуемым.        Э-э-э?— мысль пронеслась со скоростью света в голове гена. — Почему он молчит? Обычно он в такие моменты не сверлит меня взглядом. Что с ним?       Ген медленно опустил руки. Его тень на стене последовала за ним, уменьшившись и став менее угрожающей. Опытный менталист лихорадочно прочесывал архив своих социальных наблюдений, но не находил ничего похожего. Это был не обычный взгляд учёного, который в подробностях рассказывает химической состав очередной жидкости. И не обычный высокомерно-скучающий взгляд. Это был взгляд на маленькое насекомое под микроскопом.       Цепочка мыслей промчалась со скоростью света, и на последней внутри него что-то неприятно сжалось. Мерзкий червь тревожности заполз к нему в живот. Он не дал этому чувству проявиться на лице. Опытный менталист сбился на полуслове, но лишь на долю секунды. На его висках выступили невидимые капельки пота. Он не стал кашлять или искать оправдания паузе чтобы вернуть контроль над ситуацией. Вместо этого он плавно, почти не меняя интонации, продолжил, как если бы эта напряженная тишина была частью его представления.       — …Конечно, детали нужно проработать, — его голос прозвучал чуть глубже, вернувшись к своему обычному, бархатному тембру. Он отвернулся с привычной легкой улыбкой, сделав вид, что изучает чертежи на стене, давая Сенку — и себе — передышку. Его профиль теперь был освещен только с одной стороны, делая выражение лица труднее читаемым. Пальцы нервно теребили край рукава с заплаткой. Тишина в обсерватории стала густой и тягучей, как смола. Она удушающе наполнила все пространство.       На фоне было слышно лишь прерывистое дыхание Гена и треск фитиля в фонаре.