Теория хаоса

      Прошла неделя. Неделя, за которую что-то в воздухе деревни изменилось. Хотя, это не совсем правда — в самой деревне все шло своим чередом.       Менялся Сенку.       Самым непривычным стала не тишина, а напряжение, которое исходило от дубовой двери его обсерватории. Тяжелое полотно потемневшего дерева казалось теперь не входом, а щитом, за которым творилось что-то непонятное и чуждое.       Постепенно за эти дни Сенку изменился, став невыносимо продуктивным. Сыпал чертежами, формулами, планами, работал, вроде бы еще яростнее чем всегда. На совещаниях, в гуще запахов древесного угля и влажной шерсти, он отдавал четкие распоряжения, но его взгляд… Его взгляд скользил по людям будто проверяя список и на Гене задерживался ровно на мгновение — чтобы отметить галочкой. Возможно, он просто устал, — пытался убедить себя Ген. Голова забита чертежами.       Ген, годами читавший людей уловил разницу. Раньше Сенку смотрел насквозь, видя схемы и формулы. Теперь он смотрел сквозь, будто Ген стал частью стены. Прозрачным. Удивительно, что он не мог до конца классифицировать его поведение, но оно точно заставляло думать о всяких ненужных вещах.       И совсем недавно началось унизительное, как ему казалось, шоу с посредниками. Сначала Хром, с лицом,озаренным научным рвением, передавал: «Сенку просил, чтобы ты проверил запасы смолы». Логично, дел много. Потом Кохаку, на бегу, с румянцем на щеках от мороза: «Сенку сказал, что твое мнение учтено». Разумно. Но где-то внутри зашевелилось смутное ощущение, будто его мягко, но настойчиво вытесняют из круга прямого контакта. Не злонамеренно, нет — скорее Сенку мысленно поставил его на полку, как редко используемый, но ценный инструмент.       И вот теперь, на рассвете, когда солнце только начинало растапливать иней на крышах, окрашивая его в розовато-золотистый, Сенку казалось поставил в этом отдалении жирную точку.       Он стоял, слегка подрагивая от холода в своем тонком халате, и говорил о маршрутах, глядя куда-то в пространство над левым ухом Гена. Пальцы Сенку были в черных разводах, под глазами — фиолетовые тени, резко проступавшие на бледной коже. Он просто истощен, — снова попытался убедить себя Ген. Но не мог оторваться от этого избегающего взора. От ровного, лишенного каких-либо интонаций голоса, который резал утренний воздух как лезвие.       Ген почувствовал, как что-то острое и тонкое как игла, кольнуло его под ребра. Еще не боль, не гнев. Смутное предчувствие. Мышцы лица сами собой растянулись в беззаботной, солнечной улыбке. Он небрежно взмахнул рукой и полы его фиолетового пальто взметнулись, словно крылья огромной птицы:       — Не сомневайся, Сенку-чан! Справимся!       Опять, — промелькнуло у него в голове с досадой. Снова смотрит сквозь меня. Как на пустое место.       Прекрати, — зашептал внутри другой голос. Какая разница? Может, он просто устал?       Слишком устал, чтобы посмотреть на меня? — настойчиво пробивалась первая. Со всеми говорит, а на меня — ноль внимания. Почему? Мысль застряла, не находя выхода, оставляя за собой неприятный осадок.       В этот момент Сенку резко кивнул в пустоту и развернулся, чтобы уйти. Его фигура в проеме двери, на фоне глубокой тьмы обсерватории, показалась до смешного хрупкой и неестественно прямой. Или это просто игра света? Со стороны — ничего особенного. Но Ген, замерший на секунду, поймал себя на глупом ожидании. Ждал, что тот все-таки обернется.       Но дверь с тихим стуком захлопнулась, отсекая его от того что было самым ясным и понятным в этом новом недружелюбном мире. Ген плавно повернулся к Хрому и Магме, к их ожидающим лицам. Его улыбка все так же сияла, отражаясь в чужих глазах:       — Ну что, команда, в путь! — его голос прозвучал бодро, идеально настраивая на успешную миссию.       А под этой легкостью, глубоко внутри, копошилось что-то противное и липкое. Не ярость. Не обида. Раздражение. Раздражение на самого себя. На то, что он вообще это заметил. На то, что не может просто отмахнуться и забыть. На то, что эта мысль — почему он на меня не смотрит? — вертится в голове последние несколько дней, как заевшая пластинка, вопреки всем его попыткам ее выбросить.       Ладно, — с силой оттолкнул он эту мысль. Хватит. Выкинь из головы.       

***

      Прошло несколько часов с момента, как деревня скрылась за изгибами тропы и стеной вековых сосен. Солнце, поднявшееся выше, превратило мир в ослепительную, безжалостную черно-белую гравюру. Изморозь искрилась миллиардами алмазных искр, сосны, застывшие в саванах инея, были до неприличия красивы. И от этой картины, от которой должна была бы петь душа, у Гена лишь саднило в груди.       Он шел в середине группы, за спиной у Магмы, прокладывавшего тропу, и перед Хромом, который то и дело останавливался, чтобы рассмотреть снежинку на рукавице. Внешне Ген был легким и беззаботным.       — Эх, красота-то какая! Прямо как с открытки! Хром, не отставай, а то в сугробе утонешь! — звенел его голос, идеально выверенный, заразительный и начисто лишенный всякой искренности.       Внутри сидел тот самый комок — плотный, не поддающийся глотанию. Он возник утром, когда Сенку смотрел сквозь него, и с каждым шагом лишь уплотнялся.       В сапог, еще у самой деревни, набился снег. Теперь он предательски таял, ледяной влагой омывая щиколотку. На спине тяжелым, неудобным грузом висел аппарат для телефона — деревянный ящик с медными трубками, от которого ломило плечи и позвоночник. А под всей этой зимней амуницией тело было липким от пота. Он мерз и пекся одновременно, и это противное, контрастное ощущение сводило с ума.       Красота… а в его лаборатории… Нет, черт, прекрати. Не думай о нем. Думай о… О блеске. О солнце. Боже почему именно сейчас все так сверкает? Зажмурившись на секунду Ген опустил взгляд вниз, чтобы остановить покалывание в глазах. Голова кружилась, все плывет и размывается. Он недовольно смотрит на следы шагов и пытается взять себя в руки.       Вокруг, словно насмехаясь, простирался лес невероятной, почти театральной красоты. Стройные стволы кедров, словно черные стрелы, впивались в бледную лазурь неба. Где-то в вышине, в ослепительных лучах, с верхушки сорвалась и рассыпалась пушистая шапка снега. Из чащи донесся протяжный, утробный крик филина, и тут же, будто по сигналу, с подхваченной ветром ели взметнулась стая ворон. Их черные крылья на миг затмили солнце, бросив на землю порывистые тени. А солнце… оно светило с каким-то нездоровым, безжалостным постоянством, как в тех фантастических книгах про ядерную зиму — холодное, яркое, убийственно-стерильное. Воздух был прозрачен и колоколен, каждый звук отдавался в ушах оглушительной четкостью. И все это великолепие вызывало у Гена лишь одно желание — зарыться с головой в темноту и тишину. Ноздри слиплись от колючего воздуха, нос уже перестал чувствовать, обещая к вечеру превратиться в вечную мерзлоту. Этот день, вопреки всем канонам японской зимы, решил выдать мороз, пробирающий до костей.       И тут его нога, отяжелевшая от усталости и не рассчитавшая шаг из-за неповоротливой ноши, угодила в скрытую под снегом впадину. Он споткнулся, груз на спине — эта дурацкая деревянная коробка с медными трубками — болезненно рванул за лямки, впиваясь в натертые плечи. Ген едва удержал равновесие, неуклюже повалившись на шершавый ствол сосны. От сотрясения с ветки прямо за шиворот, под воротник, сползла снежная россыпь. Еще одна порция ледяной влаги, которая тут же принялась растекаться по спине, уже мокрой от пота.       Его мир сузился до этого мерзкого, пронизывающего холода, ползущего по коже, и до противной, липкой теплоты под одеждой. Тяжесть аппарата давила на спину, мокрые носки остывали в промокших сапогах, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: он хочет, чтобы все это прекратилось. Прямо сейчас. Он хочет скинуть этот дурацкий рюкзак, снять промерзшую насквозь одежду, завернуться в сухое, теплое, чистое одеяло и просто лежать. Лежать в тишине своей старой квартиры, где гудел кондиционер, пахло ковром и заваренным чаем с бергамотом, а за окном, не сверкая до боли в глазах, тихо моросил дождь. Простота. Сухость. Тепло. Все, чего сейчас не было, и все, о чем он не мог перестать думать, пока реальность медленно и методично доводила его до белого каления.       За что мне все это?       Магма обернулся, его массивная фигура в меховом пальто с капюшоном заслонила собой слепящее солнце. Светлые волосы, выбившиеся из-под капюшона, были тронуты инеем, а резкие черты лица выражали скорее недоумение, чем беспокойство. Он протянул руку — ладонь, способная одним движением переломить ветвистое дерево, — но в его жесте не было ни капли суеты, лишь практичная готовность поднять упавшего.       — Эй, землю не видишь? — его голос прозвучал глухо, как удар по стволу замёрзшего дерева. — Ты что, под ноги разучился смотреть?       Ген отшатнулся от протянутой руки с резким, почти судорожным движением, будто прикосновение могло разрушить хрупкий контроль. Но уже в следующее мгновение маска была надета. Плечи распрямились, черты смягчились в привычной гримасе легкомыслия. Он отряхнул пальто с преувеличенной брезгливостью и фыркнул, глядя на Магму.       — Просто проверял сцепление подошвы с обледеневшей корой, — выдохнул он, и в его голосе, сквозь нарочитую бодрость, прозвучала тонкая нотка язвительности, обращенная не к Магме, а к призраку человека в далекой обсерватории — Результаты, увы, плачевны. Видимо, науке нужны не просто жертвы, а расходный материал. Что ж, не мне спорить с гением       Уголки его губ дрогнули в улыбке, но взгляд оставался плоским. Включи актера. Ради миссии. Ради него. Мысль пронеслась, обжигая изнутри. Именно ради него он теперь тут, промокший и злой, в то время как наш дорогой Сенку-чан наверняка уютно устроился в своей хижине, даже не удостаивая его капелькой внимания. Ген сжал пальцы, чувствуя, как обида всей прошлой недели придает его шутке горький, колкий привкус. Он был идеальным шутом. Но его тошнило от осознания, что Сенку, кажется, даже не смотрит на представление.       Да, Магма, ты, как всегда, попадаешь в самую точку, сам того не ведая. Комок в груди, сжался, словно пытаясь превратиться в броню. От этого стало только больнее. Он смотрел на меня, как на пустое место. А теперь я и есть пустое место? Почему он так себя ведет? Черт бы побрал эту тяжесть…       Он поправил лямку рюкзака, и та впилась в плечо с новой силой, будто желая пригвоздить его к этому проклятому лесу навсегда. А по спине, уже знакомой тонкой струйкой, скатилась капля пота — мерзкое напоминание, что под всем этим фарсом бьется что-то живое, уставшее и несчастное.       Они снова двинулись в путь. Ген заставил свою улыбку вспыхнуть с новой, яростной силой, затараторил о том, как они ошарашат Цукасу. Слова лились легко, будто кто-то другой говорил его голосом. Это было настолько бессознательно что он сам себя не слушал. Но внутри, под этот бессмысленный поток болтовни, шел другой, изматывающий и бесконечный. Он мог бы просто посмотреть. Всего один раз. Не сквозь меня, а на меня. В лаборатории сейчас тепло. И пахнет… углем и перегретым металлом, и его пальцы, испачканные в саже, тыкали в чертеж…       И тут его нога, не видящая ничего перед собой, с размаху зацепилась за торчащий из-под снега корень. Ген грузно рухнул, едва успев выставить руки. Ледяная крупа больно впилась в ладони сквозь рукавицы. Аппарат на спине грохнулся, отдавая в виски тупой болью. Измученное тело кричало от унижения и усталости.       К черту это все! — что-то внутри рванулось и закричало, сметая все другие мысли, все образы лабораторий и чертежей. Это был не мысленный возглас, а слепая, яростная реакция на весь мир сразу — на корень, на снег, на тяжесть за спиной, на того, кто заставил его тут ползать.       Он поднялся, отряхиваясь с какой-то лихорадочной, злой энергией, не глядя ни на кого.       — Идиотизм… — прошипел он себе под нос, и это было единственной за весь день по-настоящему искренней репликой.       Злые мысли врезались друг в друга, сметая их, как лавина. Он не мог больше терпеть все новые осточертевшие неудобства миссии. Здесь холодно! И мокро! И слепит глаза! И тихо… Тишина… Она… она лучше, чем его вечное бормотание о формулах…       Он попытался вдохнуть глубже, но горло сжал тот самый комок. Воздух со свистом пробивался в сжатые легкие. Паника, горячая и липкая, подступала к горлу. И тогда сработал старый, почти забытый рефлекс — то, чему его когда-то учили для контроля перед выходом на сцену.       Вдох. Пауза. Выдох.       Это не сработало. Выдох сорвался на полпути, прерывистый и дрожащий.       Снова. Вдох… через нос. Выдох… через рот. Медленнее.       Он заставил себя сосредоточиться на простой механике, вытесняя хаос в голове ритмом дыхания. На счет. Раз-два-три на вдохе. Четыре-пять-шесть на выдохе. Это не убрало ком в груди, не согрело промокшие ноги и не стерло из памяти образ закопченных пальцев, тыкающих в чертеж. Но это создало маленький, хрупкий островок тишины внутри шторма. Всего на несколько секунд. Но и этого было достаточно, чтобы маска на лице перестала казаться ему чужой кожей, которую вот-вот сорвет порывом ветра.       

***

      Спустя пару часов их путь пролег через твердую скальную осыпь. Каждый камень под ногами был непредсказуемым, заставлял напрягаться и Ген уже ненавидел этот ландшафт всей душой. Хрупкий наст проваливался под ногами, подбрасывая тело на острые, невидимые под снегом углы. Каждый шаг был мелким предательством и это идеально рифмовалось с его внутренним состоянием. Даже ветер здесь затихал, застревая в каменных лабиринтах и эта приглушенная немая сцена давила на уши. Его плечи горели от лямок рюкзака, а в сапогах по-прежнему хлюпала ледяная каша.       Хром, чья неуемная энергия казалась Гену личным оскорблением, присел на корточки, с азартом сгребая налет с какого-то серого булыжника. С его запятнанной куртки посыпались крошки минералов и сухой глины, а сам он, казалось, весь вибрировал от нетерпения, словно щенок, нашедший диковинную кость.       — Ген, смотри! — его голос звенел неподдельным восторгом, таким громким и ясным в морозном воздухе, что Гена передернуло. Звук был настолько чистым и искренним, что резал слух после долгих часов его собственной вымученной болтовни. — Смотри, какая слоистость! Если теория Сенку о седиментации верна, то это прямое доказательство! Здесь, на этой горе, когда-то было дно древнего моря! Представляешь? Как это волнительно!       Ген замер. Не потому, что был впечатлен. Просто его мозг, и без того перегруженный, на секунду отказался обрабатывать информацию. Слова «теория Сенку» прозвучали как выстрел.       Мысль пришла не словами, а ощущением — волной усталости, накатившей изнутри. Даже здесь я буду слушать о нем? Вселенная издевается надо мной? Это было не похоже на вирус. Это было похоже фундаментальный закон какого-то важного ученого. Гравитация. Ты можешь не думать о ней, но она всегда тут, определяя каждое твое движение. И теперь Хром, этот восторженный адепт, лишь тыкал его лицом в этот неоспоримый факт: мир был, есть и будет устроен по законам, которые Сенку понимает, а он — нет. И от этой безнадежной ясности стало одиноко.       Ген медленно, слишком медленно, кивнул. Его улыбка натянуто растянулась и стала похожа на оскал.       — Да уж… Представляю. Целый океан… вместо этого ледяного ада. Звучит почти привлекательно. — Он сделал паузу, чувствуя, как пустота и усталость наполняют его изнутри. — А насчет состава… Наверняка что-то невероятно скучное. Вроде оксида кремния. Всегда в итоге оказывается какой-нибудь оксид.       Его собственная шутка прозвучала уныло и плоско, даже для него самого. В ней не было привычного блеска, только пепел усталости. Он хотел, чтобы Хром просто замолчал. Чтобы эти открытия, эта наука, это имя — оставили его в покое хоть на пять минут.       Он отвернулся, делая вид, что поправляет лямку рюкзака и пошел, вперед не глядя на спутников. Он прошагал так, не поднимая головы, добрых полчаса, пока тропа не уперлась в отвесный обрыв, с которого открывался вид на бескрайнюю, заснеженную долину. Магма, не теряя ни секунды, тяжелой походкой подошел к краю, с силой воткнул в землю древко своего копья и, наклонившись, оценивающе оглядел скалу.       — Обойти — долго. А спуститься — можно, — его голос пророкотал, как обвал камней. — Есть пара выступов. Если страховать…       В этот момент Хром, не слушая, уже лихорадочно рылся в своей бесчисленной сумке, выуживая оттуда и скомканные клочки пергамента, и загадочные свертки, и пузырьки с чем-то темным.       — Погоди, Магма! Я где-то видел расчеты Сенку по прочности узлов и трению! Если мы найдем корень нужной толщины и рассчитаем угол… — он бормотал, сгребая ближайший камень, чтобы что-то начертить.       Ген, тем временем, уже все понял. Пока силач оценивал крутизну, а исследователь искал спасение в формулах, его взгляд скользнул вдоль кромки обрыва и тут же выхватил едва заметную цепочку следов — не человеческих, а звериных, ведущих в узкий, почти невидимый разлом между скал.       — Не тратьте силы, — его голос прозвучал ровно и спокойно, без его привычной театральности и это заставило обоих обернуться. Он указал на едва заметную тропку. — Здесь ходят серны. Если пройдут они — пройдем и мы.       Вот так. Без риска сломать шею. Без полуторачасовых расчетов на промокаемых чертежах. Без его одобряющего кивка.       Мысль ясно пронеслась внутри сознания. И на долю секунды ему даже стало легче. Он был тут нужен, был полезен. Не как подопытный кролик, а как стратег.       — Хитрец, а глазастый! — фыркнул Магма, но в его голосе слышалось одобрение. Он уже выдергивал копье из земли, готовый идти первым.       — О-о-о! — восторженно выдохнул Хром, тут же забыв о своих чертежах. — Отлично, Ген. И как я этого не заметил?       Но облегчение длилось ровно до того момента, пока он не почувствовал на лице порыв ветра. Холодный, колючий. Совсем не такой, как сквозняк из щели в его лаборатории… Там пахло углем, перегретым металлом и.… его кожей, когда он, разгоряченный работой, снимал халат…       Да чтоб тебя…       Это было уже не воспоминание. Это был физический удар. Ген резко, почти болезненно сглотнул, ощутив, как по спине бегут мурашки — не от холода, а от тошнотворного раздражения на самого себя. Он рванулся вперед по звериной тропе, заставляя себя смотреть только под ноги, только на камни, только на следы — на что угодно, лишь бы не дать назойливой памяти нового шанса.       — Эй, погоди! — крикнул ему вдогонку Магма, но Ген уже не слышал, растворяясь в узком проходе между скал.       

***

      Они устроились на ночь под нависающей скалой, которая больше походила на гигантский каменный козырек, уютно прикрывавший их от беззвездной тьмы высшего неба. Снежная пустошь вокруг тонула в бархатной, почти осязаемой темноте, поглощала звуки с такой жадностью, что даже собственное дыхание казалось Гену оглушительно громким.       Прямо перед ним костер догорал, превратившись в груду причудливых багровых углей, похожих на светящиеся фитильки в гигантской курительной трубке. От них тянуло сухим, древесным жаром, который обволакивал лицо невидимым теплым шарфом, в то время как спина зябко цепенела. Воздух пах дымом, снежной свежестью и бесконечным покоем.       Хром, свернувшись калачиком в своем потертом плаще, тихо и ритмично посапывал, положив щеку на меховой капюшон. Рядом Магма раскинулся на спине, его грудь мерно поднималась и опускалась, а из полуоткрытого рта доносился глухой, утробный храп. Эти негромкие, человеческие звуки — посапывание и храп — не нарушали тишину, а лишь подчеркивали ее глубину, будто одинокая скрипка в огромном пустом зале. В этот миг мир казался застывшим, темным, бесконечно далеким от всех войн и формул, и в этой темноте было странное, обманчивое умиротворение.       Первые минуты вахты Ген встретил почти с блаженством. Наконец-то, отдых. Он сидел, неподвижно прислонившись к шершавой скале, и его взгляд, уставший и остекленевший, блуждал по безликой снежной дали, теряющейся в ночном мраке.       По его телу медленно растекалась волна осознания всей тяжести прошедшего дня. Сапоги на ногах были уже высохшими, но от них все еще тянуло ознобом. Под слоями одежды кожа была липкой и соленой от пота, который теперь остывал, вызывая противную, мелкую дрожь. Он чувствовал, как чесалась внутренняя сторона бедер, натертая грубой тканью штанов, как засохшая грязь покрывает шею, как в волосы вцепился неуютный, колючий комок из пота и дорожной пыли. Ощущение грязи — не просто на коже, а въевшейся в поры, смешавшейся с солью и усталостью, от которой хотелось содрать себя всего, как старую кожуру. Он мысленно пошевелил пальцами ног в промокших сапогах, снова почувствовав ту ледяную, жидкую кашу, что хлюпала там весь день, и его передернуло от острого, физиологического отвращения к самому себе.       Сжав зубы, он заставил себя откинуть голову назад, к холодному камню. Ген с силой провел ладонью по лицу, как будто мог стереть с себя эту усталость, и уставился в темноту за пределами их укрытия. Он глубоко, с натугой вдохнул, пытаясь заполнить легкие не воздухом, а хотя бы подобием спокойствия. Он попытался слушать тишину, отогнать это мерзкое чувство, но его собственный мозг, отвыкший от отсутствия внешних стимулов, начал производить их сам.       Тень на периферии зрения от колышущегося пламени дернулась чуть резче. Он инстинктивно повернул голову. Абсолютно ничего, только камень и мрак. Показалось…       Из-за поворота скалы, прямо из густой черноты, донесся скрип. Тихий, четкий, абсолютно узнаваемый. Скрип карандаша по шершавому пергаменту. Звук был таким реальным, таким осязаемым, что Ген не просто услышал его — он почувствовал: вот сейчас, в двух шагах, сидит Сенку, склонившись над своими чертежами. Он замер, превратившись в один большой слух. Остекленевшие глаза впились в точку во мраке, откуда донесся звук. Он не дышал. В ушах застучала кровь, отчаянно, как барабанная дробь, заглушая все, кроме этого одного, невероятного скрипа.       И так же внезапно, как появился, звук оборвался.       Не затих, не растворился — а будто ножницами перерезали. Осталась только оглушительная, давящая тишина, в которой отдавался бешеный стук его собственного сердца. Глаза впились в темноту, выискивая движение, тень, любой намек на источник. С дальнего края скалы, шурша крылом, взлетела ворона. Одинокий черный лоскут на фоне звезд. Просто ворона. Ген устало выдохнул и откинул голову.       В последнее время он был слишком нервным.        Ища спасения в чем-то огромном и реальном, его взгляд утонул в Млечном Пути. В десяти миллиардах недосягаемых точек. Десять миллиардов… а он там, один, со своими чертежами… Мысль оборвалась, не законченная, оставив после себя лишь горький привкус и сжимающийся комок в горле.       Выбрось из головы. Сейчас не время. Не для этого я здесь, — приказал он себе с той железной интонацией, что всегда работала безотказно. Но на этот раз приказ отскакивал от ватной, уставшей стены его сознания. Он попытался заставить тело замереть, но обнаружил, что его пальцы уже скрючились, с такой силой впившись в ладони, что под ногтями заныла сладковатая боль. Ген скрючившись положил свою голову на колени.       Он в безопасности, — попытался убедить его рациональный голос, но он звучал тихо и слабо, как помеха в эфире. У них есть Кохаку… есть Кинро… Он — самый защищенный человек в этой деревне… Самый защищенный…       А если он не спит уже четвертые сутки? — перебил его другой голос, навязчивый и шепчущий прямо в подкорку. Если он забудет поесть? Если его разум окончательно откажет и не будет никого, кто это заметит? Кто защитит его от него самого? Ты?       Ген снова выпрямился. Он сделал медленный, по всем правилам, идеально ровный вдох, вбирая в себя колючий воздух. Но тело не слушалось. Сердце в груди, будто дикий зверь в клетке, начало колотиться в паническом, истеричном ритме, отдаваясь глухими ударами в висках. Со стороны — он был статуей из мрамора и льда, вмороженной в каменный склон пещеры. Ни один мускул не дрогнул на его лице, застывшем в бесстрастной маске, которую он отрабатывал годами. По спине, словно ледяные мурашки, ползла знакомая волна тошноты. Ладони, спрятанные в складках плаща, стали влажными, пальцы одеревенели, сведенные невидимой судорогой. В горле стоял ком, мешающий сглотнуть, а веки налились свинцовой тяжестью, но сомкнуть их он не мог — будто кто-то впился пальцами в его глазные яблоки и не давал моргнуть.       Тошнотворный ужас, подползающий из самой темноты, был теперь не просто чувством. Он был физической реальностью: сковывающим холодом в конечностях, предательской дрожью в солнечном сплетении, густым мраком, застилавшим периферийное зрение. Он сидел неподвижно, а внутри него рушился целый мир, и единственным доказательством катастрофы были его собственные, вышедшие из-под контроля нервы и мышцы.       Ген поднял голову к звездам. Они такие далекие и недоступные казались ему равнодушными формулами на черной доске. Пронеслась ясная, отточенная мысль, будто выгравированная на внутренней стороне черепа.       Да что со мной не так? — с яростью подумал он, сжимая кулаки. Почему я вообще об этом думаю? Как будто больше не о чем подумать!       Он попытался представить деревню: Кохаку, план Цукасы, что угодно. Но любая мысль, как бумеранг, возвращалась к одному: к нему. К его пустому взгляду. К его спине, уходящей в лабораторию.       Он мне что, сломал мозг? — пронеслось с отчаянием. Или…       Мысль настигла его не как озарение, а как приговор. Медленный, неумолимый и до тошноты простой.       …Или он его единственная точка опоры.       Мир вокруг внезапно показался не просто холодным и пустым. Он стал… простым. Плоским. Как детская картинка. Магма — сила. Хром — любопытство. Кохаку — доблесть. Все по полочкам. Все предсказуемо. И он, Ген, всегда на два шага впереди всех. Что в старом, что в новом мире, всегда. Кроме одного человека. Сенку был не просто гением из того же времени. Он был единственным человеком, который заставлял его самого чувствовать себя… обычным. Нет, не обычным — живым. Там, где для других он выстраивал сложные психологические конструкции, с Сенку была другая игра — игра в чистую, необузданную сложность, где не было места манипуляциям, а был только взаимный вызов. Это была единственная игра, которая не наскучивала. Единственный человек, в чьем присутствии ему не приходилось играть роль. Он — единственная загадка, которую Ген не мог разгадать. Единственный человек, с которым мысленная дуэль не надоедала через пять минут.       Черт. Ген с силой провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть это осознание. Так в чем же дело? В том, что он гений? Так я знал это с самого начала!       Но это было слабым оправданием, и он это чувствовал. Если бы на месте Сенку был какой-нибудь другой зануда-ученый, Ген нашел бы способ манипулировать им и двинулся бы дальше, не оглядываясь.       Я соскучился по единственному человеку, с которым мне… интересно? — попытался он сформулировать про себя, но это звучало как жалкая ложь, прикрывающая нечто неизмеримо большее. Что-то теплое, колючее и пугающее, что сидело глубоко в груди и не имело рационального названия. По единственному, черт возьми, достойному собеседнику, — сдался он, отгораживаясь последним доступным ему словом от той бездны, что зияла за ним. Слово «собеседник» повисло в пустоте, никого не обманув. Оно не могло скрыть неумолимую правду, которая обрушилась на него следом. Этот человек, каким бы словом его ни называть, разрушал свой разум — свой главный инструмент, свою суть. И это видел только он. И он был здесь, в этой дремлющей пустоте, не в силах ничего изменить.       Ледяная тяжесть в груди была уже не страхом, а гнетущей, молчаливой ответственностью. Не «за него», а «потому что он есть, и другого такого не будет»       Ген не закрыл глаза. Он продолжал сидеть, уставившись в ту черноту, где остался Сенку, словно мог разглядеть в ней хоть какой-то ответ. Ну вот. Разобрался. Скучаю по собеседнику. Мысль прозвучала в голове удивительно плоско, как заученная строчка из чужой пьесы. Он попытался принять это, обтесать острые углы до удобного, безопасного квадрата.       Сопротивление и правда стихло, но на смену ему пришло не облегчение, а странная, звенящая пустота. Словно он загнал что-то важное в тесную коробку и теперь слышит, как это «что-то» царапается изнутри. Его взор, прежде метавшийся, теперь застыл, наполненный не горьким принятием, а усталой капитуляцией перед собственной ложью. Он не наблюдал за мыслями — он отгородился от них этим новым, хлипким щитом.        Постепенно его дыхание наконец выровнялось.