Теория хаоса

      Ген, чьё тело всё ещё ныло от вчерашнего бега, проснулся с одной смутной, но упрямой надеждой: хотя бы один выходной день.       Солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу серых туч, заливая хижину рассеянным, бесцветным светом. Воздух внутри был промозглым, пахло остывшей золой из очага и влажной древесиной. Ген с наслаждением потянулся на жесткой постели, представляя себе этот идеальный день: никаких планов, никакой работы. Только медленный чай, пару фокусов для Суйки, и уютные разговоры у костра о чём угодно.       Он уже мысленно чувствовал тепло чашки в ладонях, когда его взгляд упал на грубый деревянный стол. На нём, аккуратно положенная поверх разбросанной колоды самодельных карт и пары пустых листков, испещрённых странными значками и фразами на «свиной латыни», белела аккуратно оторванная полоска бумаги. Чёткий, узнаваемый, сразу заставляющий сердце сделать лишний удар, почерк выводил:       «Срочно. Лаборатория. Требуется помощь в сортировке критически важных компонентов. Сенку»       — Ну конечно, — тихо проворчал Ген — Только вернулся — и сразу работать. Неужели нельзя было дать отлежаться денёк?       Всё тёплое, ленивое ожидание вытекло из комнаты разом, будто кто-то выдернул пробку. Ни «доброе утро», ни «извини, что беспокою после вчерашнего». Осталась только знакомая, тяжёлая усталость в костях и тонкий, металлический привкус досады на языке. Ген вздохнул, резко и глубоко, словно пытаясь выдохнуть вместе с воздухом это навязчивое чувство — странный стук между ребрами. Будто в них впиваются тупыми когтями.       Он с неохотой натянул свое фиолетовое кимоно и поплёлся в сторону обсерватории.       На улице встретил обманчивый, почти жестокий контраст. Солнце, набирающее силу после зимы, весело светит, грея щёки и заставляя прищуриться. Под ногами хлюпала грязь, снег понемногу отступал клочьями у стен домов, обнажая пожухлую прошлогоднюю траву. Вся деревня дышала, оттаивала, просыпалась. А он шёл по этому пробуждающемуся миру с чувством, будто его вновь запечатывают в склянку.       Когда Ген вошел в обсерваторию, то Сенку, не поднимая глаз от стола с какими-то чертежами, жестом указал на табурет в углу.       — Задание тебе — объявил Сенку тоном, не допускающим возражений, — разделить их на три категории по глубине и направлению заводских рисок на шляпке. Категория «А»: риски глубже 0.1 мм, радиальные. Категория «Б»: менее 0.1 мм, концентрические. Категория «В»: смешанный тип. Это критически важно для калибровки чувствительного оборудования.       Ген уставился на горсть винтиков, потом на Сенку, потом снова на винтики. Они были абсолютно одинаковыми. Одинаковый размер, одинаковый шаг резьбы, из одной партии. Будто их всех клонировали и внутри один и тот же набор молекул.       — Ты… это серьёзно? — спросил он, чувствуя, как у него подкатывает смех — Хочешь посадить разглядывать царапины на болтиках?       — Вообще то, не болтики, а крепёжные элементы, — поправил Сенку, уже поворачиваясь к своим чертежам. — И да, серьёзно.       Деревянный табурет оказался неудобно низким и холодным даже сквозь ткань штанов. Ген сел, подавив вздох. Ладно. Если Сенку затеял эту странную игру — проверку на терпение, испытание лояльности или что-то ещё более заумное, — то он, Ген Асагири, её доведёт до конца. Хотя бы для того, чтобы первым увидеть финальную карту.       Он взял первый винтик. Металл был холодным и неожиданно тяжёлым в пальцах. Повертел, пытаясь поймать свет, чтобы увидеть те самые пресловутые отличия. Отражение от полированной шляпки ослепляюще брызнуло в глаза.       А что, если это просто его кривой способ что-то сказать? — толкнуло Гена под рёбра острое, нелепое предположение. Нет, конечно нет. Так не бывает.       Он положил болтик в левое блюдце, и тихий, но отчётливый звук прозвучал в тишине нелепо громко. Второй — в правое. Третий смутил едва уловимой царапинкой, идущей наискосок. Ген прищурился, поднёс почти вплотную к глазам. Еле заметная, но она была. Собственные отпечатки пальцев уже смазали микрорельеф. Он посомневался десять секунд, чувствуя, как нарастает абсурд: он, мастер иллюзии, всерьёз размышляет о судьбе куска железа. Положил его обратно в коробку       Тишина после этого стала иной. Её больше не нарушал, а наполнял только скрежет металла о шершавую глину блюдец, ровное, размеренное дыхание Сенку и лёгкое потрескивание углей в печи — единственный живой, тёплый звук в этой комнате холодного разума. Ген сделал следующий вздох одновременно с Сенку и это нечаянное совпадение заставило его задержать дыхание на следующем вдохе. И вместо того чтобы сбить ритм он уже осознанно его повторил. Следующий вдох — снова в унисон.       Минута за минутой таяла в монотонном движении руки. Спина затекла, а табурет казался орудием пытки. Ген украдкой посмотрел на Сенку. Тот что-то усердно писал с непроницаемым лицом. Оно даже было слишком сосредоточенным для записи простых расчетов. Брови сведены, уголок рта поджат. Такую гримасу Ген видел, только когда учёный бился над особенно сложной формулой.       Интересно, он считает, как часто я моргаю? — мелькнула дурацкая мысль и он тут же почувствовал, как веки начинают предательски дёргаться — Чёрт, теперь я не могу перестать думать о моргании…       Взор его скользил то по схемам, то — пристально, изучающе — по Гену. Внезапно их взгляды встретились. Сенку не отвёл глаз. даже слегка наклонил голову, будто рассматривая редкий экземпляр. Его рука непроизвольно дёрнулась к блокноту, чтобы зафиксировать этот момент, но он остановил себя и медленно вернулся к бумагам. Гену стало не по себе.       Шорох карандаша стал чаще.       В то же время Ген бормотал себе под нос, разыгрывая целые диалоги с винтиками.       — А ты, дружок, с царапинкой. Непростая судьба у тебя. Пойдёшь в брак. А ты… о, идеален.       Он чувствовал, как его первоначальное раздражение тает, не исчезая, а растворяясь в чём-то более глубоком и вязком. Сознание, обычно стремительное и изворотливое, полное расчётливых мыслей и готовых масок, начало замедляться, пока не уперлось в странную, почти медитативную пустоту. Не покой, а капитуляция ума.       Это было невыносимо… и почему-то ужасно привычно. Как будто всё его существо, вопреки воле, узнавало этот паттерн. Тишина не давила, а обволакивала. Тепло от печи грело спину, тяжелеющие веки слипались, а в мышцах, наконец, утихал мелкий, вечный тремор готовности к следующей роли, следующей лжи. Здесь, сейчас, ему не нужно было быть ничьим спасителем, ни шутом, ни орудием.       И в этом была какая-то извращённая глупая роскошь. Быть настолько неважным, что можно перестать стараться. И одновременно — быть настолько важным, что за тобой наблюдают с таким хирургическим вниманием. Раздражение тлело где-то на дне, но его уже перекрывало щемившее под рёбра чувство, похожее на… на что? На облегчение? На признание? От этой немой формулировки хотелось и кривить губу, и… замолчать ещё больше. Чувство, что это — единственная форма близости, которую Сенку может предложить. И его собственная предательская готовность эту близость принять, даже в таком исковерканном виде.       Перебирая очередной винтик, ген неосознанно нахмурился, глубоко погружаясь на секунду в свои мысли. Его пальцы замерли. В голове, будто заедающая пластинка, прокрутилось: мне нравится его внимание       Мысль врезалась в сознание с такой нелепой, оглушительной ясностью, что он едва не выронил винтик.       Какого чёрта?       Он отшатнулся от этой идеи мысленно, будто от раскалённого железа. Это же абсурд. Это совсем не внимание, а какой-то сбор данных. Тот человек за столом смотрит на него, как на интересную аномалию, неправильную формулу. Как на проблему. С каких это пор Гену Асагири, который всегда сам дирижировал вниманием толпы и перекраивал реальность под свои нужды, стало «нравиться» быть проблемой? Стало «нравиться» это клиническое, выскабливающее душу сканирование? Это же… извращение. Или слабоумие.       Он сжал винтик так, что края врезались в подушечки пальцев. Боль была острой, ясной и нормальной. Гораздо нормальнее, чем тот тихий хаос под рёбрами. Нет. Он ошибся. Он просто устал. Он зол на всю эту ситуацию, на абсурд винтиков, на то, что между ними теперь висит эта невидимая стена. Вот откуда это щемящее чувство — от злости и усталости. Только и всего.       Он резко, почти швырком, положил винтик в блюдце — прозвучало грубо.       Не время и не место копаться в этой… этой ерунде.       Если его мозг от скуки начинает выдавать такие странные идеи, значит, ему срочно нужно это прекратить. Самый простой способ — заполнить тишину. Заполнить её так, чтобы не осталось места для тихих, предательских мыслей.       Он откашлялся, и его голос, когда он заговорил, прозвучал нарочито громко, театрально, возвращаясь к проверенной роли шута, спасательного круга в море собственного замешательства.       — И вот сижу я, раб науки, — провозгласил Ген в тишину, разыгрывая целый монолог, — вглядываюсь в бездну… бездну металлической посредственности! Ищу изъян в совершенстве индустриальной эпохи! Сенку, ты гений. Ты нашёл идеальный способ усмирить бунтующий ум — погрузить его в нирвану абсолютного однообразия!       Сенку, склонившийся над схемой, даже не пошевелился. Но его правая рука, лежавшая на колене, вдруг резко рванулась к маленькому блокноту. Он не поднял глаз, но его пальцы схватили карандаш с такой стремительной, почти жадной точностью, будто он боялся упустить мимолётное открытие. И начал писать. Быстро, угловато, с каменным, сверх сосредоточенным лицом, на котором застыла та самая гримаса чистого интеллектуального горения.       Ген замолк на полуслове, наблюдая. Внезапно Сенку заметил на себе его пристальный взгляд. Он резко поднял голову, и их глаза встретились на секунду. Взгляд Сенку был не аналитическим, а… застигнутым врасплох. Он быстро опустил глаза на блокнот, затем снова на Гена, и его горло сработало раньше мозга, выдав сбивчивую, сухую отговорку:       — А ты, я смотрю, нашёл своё призвание в драматургии. Твой поток сознания — идеальный фоновый шум. На десять миллиардов процентов эффективнее, чем звук дождя       Он произнёс это чуть быстрее обычного, и в конце голос чуть сорвался, будто он сам не был уверен в правдоподобии объяснения. Спина стала неестественно прямой, а плечи неловко напряглись. Сразу же, почти судорожно, снова уткнулся в блокнот, делая вид, что углубляется в записи, но уши у него слегка порозовели.       Всё сложилось в голове у Гена с отчётливостью щелчка, но не логического, а почти физического — будто два разрозненных куска пазла вдруг встали на место с тихим, неумолимым стуком. Его ядовитый монолог, вспышка суеты в движениях Сенку, а теперь — эта неуклюжая, наукообразная отговорка, трещащая по швам от натянутости в голосе. Тишина в лаборатории сгустилась, наполнившись новым, щемящим смыслом. Знакомое по прошлым спорам смущение учёного было неуловимо, но его выдавали сжатые суставы пальцев, вцепившихся в карандаш, и та чрезмерная сосредоточенность, с которой он уставился в блокнот, будто пытаясь сжечь его взглядом. Картина сложилась в чёткую, безрадостную диаграмму: его слова не просто регистрировались. Они задевали. Пробивали брешь в стерильной процедуре и провоцировали нечто, что сам наблюдатель не смог мгновенно контролировать. И эта мысль — щекотливая, горькая, странно светлая от взаимности хоть какого-то отклика — впилась ему под рёбра, как осколок.       Ген резко, почти болезненно, сглотнул. Глубокий вдох, пахнущий металлом и пылью.       Опять я думаю о странных вещах. Наверное, просто очередные формулы, — тут же, почти рефлекторно, отрезала мысль, но теперь в ней звучала едва уловимая, ядовитая усмешка — Не моё это дело.       Он насильно отвел взгляд, но укол под ложечкой сменился странным, щемящим удовлетворением. Он заставил того заметить, что его заметили. Это была крохотная, никому не нужная победа в их странной войне. И в этой победе, в этом внезапном, почти детском торжестве, было что-то… ужасно знакомое.       Тепло от печи, щекочущее спину. Тишина, нарушаемая только скрипом пера или шелестом бумаги. И он — в своём углу, наблюдающий. Так бывало в первые месяцы как он тут оказался, в деревне. Он мог часами сидеть на своей циновке, глядя, как Сенку что-то паяет, чертит или собирает. Ген тогда отпускал комментарии, подкидывал абсурдные идеи просто, чтобы посмотреть, как тот вскидывается, заводится, смеётся — или, наоборот, молчал, наслаждаясь редким зрелищем абсолютной концентрации на чём-то, что не было игрой в угадайку. Тогда это присутствие было простым.       Теперь же это присутствие сжалось до размеров тикающего термометра и пристального взгляда учёного, а общее дело свелось к сортировке хлама. Но щемящее чувство где-то глубоко внутри, эта предательская готовность принять любую кроху внимания, осталось тем же. Он скучал по тому, прошлому, до тошноты, и признаваться себе в этом было противно. Потому что это означало признать, что даже эта исковерканная пародия на близость для него что-то значит.       Я сошёл с ума. Окончательно.       В этот самый момент, пока в его голове звучала эта тихая капитуляция, тикающий термометр на стене Сенку совершил очередной, едва слышный щелчок. Учёный взглянул на него, затем на свои часы. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень того же самого замешательства, что глодало Гена изнутри. Пальцы привычно нашли блокнот. Отметка времени: 42 минуты: Парадокс. Моя продуктивность за отчётный период возросла на 15%, однако субъективная оценка: время потрачено неэффективно. Логическое противоречие. Наблюдение за объектом не должно влиять на когнитивные функции наблюдателя. Вывод: возможно, параметр «продуктивность» требует пересмотра. Или… параметр «нахождение объекта Г в радиусе 3 метров» обладает неучтённым коэффициентом влияния, не связанным с его осознанной деятельностью. Требуется дополнительное исследование. Аномалия.       Слово аномалия прозвучало в его голове с неприятной, гулкой чёткостью. Эксперимент дал результат, но результат был бесполезен. Он доказал, что помеха существует, но не мог взять её в щипцы, положить на весы, измерить линейкой.       Сенку резко откинулся на спинку стула, и стул жалобно заскрипел. Его пальцы сами потянулись к переносице, потирая её — жест усталости и лёгкого раздражения, который он сам бы тут же зафиксировал как признак когнитивной перегрузки. Данные начинали мутиться. Их загрязняла переменная, которую нельзя было отфильтровать: его собственное… ощущение. Чувство, что всё идёт не так, хотя цифры говорили об обратном.       Он закрыл блокнот. Не аккуратно, а с глухим шлепком. Затем, с той же неестественной резкостью, отодвинул его в сторону. Его взгляд, остекленевший от внутренних расчётов, снова нашел Гена. Согнутая спина. Медленные, почти ритуальные движения рук. Лицо не раздражённое, а пустое, спокойное.       Это было идеальное состояние объекта для наблюдения. Но наблюдать стало невозможно, потому что, глядя на эту картину, внутри у него нарастал не поток данных, а какой-то немой, бесформенный шум. Противоречие, которое не решалось пересчётом. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, потом разжалась. Мозг, лишённый чёткого алгоритма, на секунду завис в пустоте. А потом выдал самое простое, базовое решение, доступное любому учёному, чей опыт вышел из-под контроля: остановить.       Он глубоко вдохнул, и воздух впервые за два часа показался ему не лабораторно-стерильным, а спёртым. Когда он заговорил, его голос прозвучал чуть сдержаннее, чем диктовала логика ситуации. Будто он боялся спугнуть тишину, в которой так отчётливо слышался этот внутренний гул.       — Достаточно. На этом всё.       Ген вздрогнул, словно вынырнув из глубины. Сознание, только что плывшее в странной пустоте, насильно вернули в реальность. Он тут же встал и лениво потянулся, кости с негодованием хрустнули.       — И? — спросил он, и в его голосе не было надежды на похвалу, только усталая, измождённая ирония — Что, устал смотреть, как я тупею в реальном времени?       — Нет, ты достаточно сделал, — констатировал он, избегая прямого ответа — Теперь можешь идти.       Фраза была ровной, без окраски. Но сказана она была после того самого долгого молчания, и в её конечности — «Можешь идти» — прозвучало что-то окончательное, что заставило Гена внутренне сжаться.       Он встал, чувствуя, как мурашки побежали по онемевшим ногам. Он посмотрел на два блюдца, наполовину заполненных винтиками, на коробку, где осталась ещё добрая треть. Абсурд. Полный, совершенный, сюрреалистичный абсурд, который почему-то оставил в груди не только злость, но и чувство какой-то украденной, несостоявшейся завершённости. Как будто песню оборвали на самой важной ноте.       Проходя мимо стола Сенку, он на секунду задержался. Молча уйти — значило капитулировать. Сказать что-то язвительное — опуститься до простой обиды. Ему нужно было последнее слово, которое резюмировало бы всё это безумие, но не выдавало бы его собственного замешательства.       — Спасибо… За развлечение — сказал Ген тихо, почти нейтрально. Но в этих двух словах поместилось всё: и признание, что этот абсурд — это не разовое явление, и вызов, и странная, предательская готовность эту игру продолжить.       Ген, выходя на холодный воздух, чувствовал под рёбрами странное, смущающее тепло — густую смесь злости и того самого тихого, сосредоточенного пространства, которое теперь навсегда останется в его памяти. Он ненавидел этот осадок. И ненавидел себя за то, что часть его, самая глупая и предательская, уже скучала по завтрашнему дню, который неизбежно принесёт с собой новую порцию этого безумия. Хотя, возможно, всё это ему только мерещилось.

***

      На следующий день мышцы Гена всё ещё ныли от непривычного многочасового сидения. Но куда сильнее ныло что-то внутри — смутная, неотвязная потребность вернуть почву под ногами.       Утро он потратил на привычные ритуалы, которые вдруг показались подозрительно плоскими. Помог Суйке найти потерявшийся браслет, это заняло всего лишь пять минут, включая время на театральное шарканье ногами по полу. Обменялся парой колкостей с Кохаку насчёт её причёски и привычно обозвал «Львицей». Разложил пасьянс на крыльце своей хижины три раза подряд — и все три раза он сошёлся с неестественной, зловещей лёгкостью. Мир вернулся в свою привычную, шумную, простую колею. Но Ген ловил себя на том, что его взгляд сам ищет фигуру с зелеными волосами, а смех над собственной шуткой звучит чуть громче, чем нужно, будто он пытается убедить в своей лёгкости кого-то невидимого.       Вчерашний абсурд с винтиками оставил после себя не только насмешку, но и странный осадок — то самое тихое, совместное пространство, которое он, к своему ужасу, почти… впустил внутрь. А потом, как дурак, испортил на выходе. И теперь этот осадок горел под рёбрами, словно его обманули, отняв что-то, в чём он даже не успел признаться самому себе.       Значит, нужно было всё отмотать назад. Вернуться и повести себя так, будто ничего особенного не произошло. Как в старые дни. Он часто заходил к Сенку просто так — подразнить, позлить, вытащить из мира формул в мир людей, получить свою порцию внимания, пусть и в виде раздражённого, но человеческого ворчания, закатывания глаз, даже редкой ухмылки. Это был их ритм. И сейчас Ген цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку.       Поэтому он не пошёл, он влетел в лабораторию утром, нарочито бодро, с привычной напускной небрежностью в каждом движении. Его план был прост: войти, сесть где-нибудь на привычном месте, бросить какую-нибудь нелепую фразу. Что угодно, лишь бы не молчание вчерашнего дня. Лишь бы вернуть хоть тень нормальности.       Сенку не сидел за столом. Он стоял ровно посреди комнаты, как столб, вбитый в пол, — неестественно прямо, будто его только что поставили по стойке смирно. В опущенной руке он сжимал тот самый блокнот, корешком впившись в ладонь. Казалось, он замер в момент между действиями: только что оторвался от записей, но ещё не решил, что делать дальше.       И когда Сенку повернул голову на звук, это движение было резким, почти механическим, но глаза… Взгляд был не пустым. Он был гиперфокусированным. Зрачки, суженные от дневного света из окна, на секунду расширились, ловя фигуру в дверях, а затем мгновенно сфокусировались на лице Гена с такой интенсивностью, будто пытались считать с него не выражение, а температуру, частоту дыхания, микродвижения бровей. Это был взгляд не на человека, а на источник критически важных данных, который вот-вот может дать сбой или исчезнуть.       Его губы на мгновение сжались — не в недовольстве, а будто он физически сдерживал поток слов, готовый хлынуть наружу. Вся его поза кричала о неестественном напряжении, как у часовой пружины, закрученной до предела.       Все приготовленные небрежные фразы застряли у Гена в горле комом. Воздух в лаборатории вдруг показался не разряженным, а густым, замедляющий время. Улыбка на его лице не исчезла — она окаменела, превратившись в гримасу, застывшую между вежливостью и ужасом. Он стоял в дверях, чувствуя, как напускная бодрость утекает из него, оставляя лишь леденящее, ясное осознание: что-то идёт не так. Не просто сломалось — идёт не так прямо сейчас, на его глазах. И он замер, наблюдая, не в силах отвести взгляд от этого странного, заведённого до предела Сенку, который, казалось, вот-вот сорвётся с места и начнёт… что? Записывать? Измерять?       Сенку сделал едва заметное движение вперёд, словно шаг, но так и не оторвав пяток от пола. Его пальцы нервно перебирали корешок блокнота       — Ты как раз вовремя! — начал Сенку, и в его голосе была странная, сдавленная энергия, будто он с трудом сдерживал поток мыслей. Он почти не смотрел в блокнот — его глаза бегали по Гену, фиксируя, оценивая -Знаешь, твое вчерашнее «Спасибо за развлечение» — идеальный пример. Ты берёшь ситуацию, доводишь её до полного абсурда и называешь это развлечением. Преувеличиваешь, чтобы показать, насколько всё бессмысленно.       — Чего? — выдавил он, но вопрос прозвучал глухо, потому что ответ был для него уже более чем ясен. Его вчерашние слова, вырванные из контекста, лежали на столе, как препарированные лягушки.       — Паттерны, — отчеканил Сенку, перелистывая блокнот — Твой юмор — не просто шум. В нём есть структура. Её можно воспроизвести. — Он поднял на Гена взгляд, и в его глазах горел не сарказм, а азарт исследователя, нашедшего новую закономерность.       — Проверим. По этой структуре, моя благодарность должна быть такой же гиперболой… например, твои вчерашние мучения были так же полезны для науки, как если бы я два часа смотрел, как испаряется вода из этого стакана. Никакой практической пользы, зато кривая на графике получилась идеальной       Он выдал это и его уголки рта резко дёрнулись вверх, будто их дёрнули за невидимые ниточки. Это была не улыбка, скорее судорога торжества. Его подбородок слегка приподнялся, а брови поползли вверх, и на мгновение он стал похож на учёного-мультяшного злодея, только что завершившего монолог о своём гениальном плане. Удовлетворение от безупречно подобранной аналогии было настолько физически очевидным, что затмило всю абсурдность сказанного.       В комнате повисла тишина. Ген смотрел на него секунду, две… Потом из его горла вырвался короткий, резкий звук — не смех, а скорее удушливое фырканье, сдавленное потрясением. А за ним — ещё одно. И вот уже его тело тряслось от невозможного, нервного хохота, который вырывался наружу вопреки воле. Он схватился за косяк двери, слёзы выступили на глазах.       — О боже… — выдавил он, давясь. Ты… с таким лицом… Ты это… рассчитал? Но смех оборвался так же внезапно, как и начался, когда он увидел, что Сенку уже не торжествует. Тот внимательно, с лёгким наклоном головы, изучал его реакцию. Его взгляд был чистым, незамутнённым интересом — тем самым, что бывает, когда он наблюдает за странной химической реакцией в колбе. Он даже странно механически провёл карандашом по странице, делая пометку.       Лёд проник Гену под кожу, сменив истеричный жар. Он тяжело выпрямился, смех застрял комом где-то в груди. То, что только что прозвучало, не было попыткой пошутить или даже колкостью. Это был устный отчёт о проведённом анализе, где живая эмоция была лишь переменной «Х», а его собственный хохот — измеренным значением «Y» на графике. Он был не собеседником, а источником данных, который только что выдал особенно шумный, но информативный пик.       — Да, чтобы понять структуру, — невозмутимо ответил Сенку, почесав правое ухо мизинцем — Юмор — это все-таки эффективный социальный стабилизатор. Его алгоритм поддаётся деконструкции.       «Деконструкции». Слово, отдающее холодом металла. Ген почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не те, что от взгляда, а другие — леденящие, предвещающие падение.       — Алгоритм, — беззвучно повторил Ген. И вдруг, неожиданно для себя, спросил голосом, в котором дрожала не шутка, а что-то слишком хрупкое — А зачем тебе… эм… его понимать?       Вопрос повис в воздухе, неловкий и обнажённый, как снятый пластырь с не зажившей раны. Мысли в голове Гена неслись вихрем, каждая — острее предыдущей. Он видел это с пугающей ясностью: Сенку был способен на такое. Если что-то работает, но непонятно почему — он разбирает это до основания, чтобы понять принцип и улучшить. С ним сейчас происходит ровно это.       Сенку не ответил сразу. Он замер, и его взгляд на секунду упёрся в стену за спиной Гена, будто ища там ответ. Его пальцы непроизвольно сжали блокнот. Казалось, он вот-вот начнёт строчить и этот вопрос в протокол, но вместо этого он резко моргнул и перевёл взгляд обратно. В его глазах мелькнуло нечто новое — не растерянность, а что-то вроде досадливой искры, будто он поймал себя на том, что не знает заранее подготовленного ответа.       — Зачем? — он повторил вопрос, и его голос прозвучал чуть выше обычного. — Это… ну, потому что… если система работает, но я не понимаю, как — это дыра в данных. Дыры имеют свойство расширяться. Мешают прогнозированию.              Он произнёс это, и сам, кажется, осознал всю убогость аналогии, потому что резко отвернулся, делая вид, что поправляет что-то на столе. Его уши слегка порозовели, взгляд начал нервно бегать. Это не было похоже не «шутка», скорее сырое, неотредактированное признание в собственной беспомощности перед явлением, которое он не мог контролировать. И от такой прямоты стало не страшнее, а в сто раз неловче.       Эта пауза, а затем вымученная отговорка были красноречивее любых слов. Для Гена они слились в один ясный сигнал: приговор был вынесен. Молчание и эта жалкая попытка пошутить и были вердиктом. Сенку не пытался его понять — он пытался устранить помеху в собственной системе. Ген был для него сбоем, белым шумом, ошибкой в коде, которую нужно либо исправить, либо удалить. Что-то внутри не сжалось от боли, а окончательно, тихо заморозилось.       Ген посмотрел на него. Не на объект наблюдения, а на человека с краснеющими ушами и напряжённой спиной, который только что в трёх корявых фразах признался в своём бессилии. И в этот момент злость и обида в нём схлынули, уступив место холодной, ясной, почти профессиональной жалости. Вот и он тоже не справляется, только у него для этого есть блокнот и формулы.       Ген позволил себе тихо выдохнуть, и на его лице появилось выражение не сарказма, а чего-то отдалённо похожего на усталую озабоченность. Он наклонил голову, его голос, когда он заговорил, прозвучал нарочито мягко, почти заботливо:       — Знаешь, Сенку-чан… — он сделал небольшую, расчётливую паузу, встречая его взгляд. — Ты в последнее время выглядишь очень уставшим. Тебе бы отдохнуть, перевести дух.       Он произнёс это так естественно, с такой лёгкой, почти дружеской интонацией, что это прозвучало не как укол, а как констатация факта. Как будто он просто заметил, что у Сенку появилось пятно на одежде. Это был мастерский ход: он перевёл стрелки, сделал проблемой не свою роль в этом эксперименте, а состояние самого экспериментатора. И предложил решение — прекратить. Не потому что самому Гену плохо, а потому что Сенку перегружен.       Не дожидаясь ответа, которого, он знал, не последует, Ген лёгким кивком закончил разговор — коротко, без выражения, как будто просто принял к сведению. Затем плавно развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Он не оглянулся. Но кожей спины чувствовал, как тот взгляд — уже не сканирующий, а скорее недоумевающий и задержавшийся — провожал его. В груди было пусто и холодно, будто там выключили свет. Смешного не осталось ровным счётом ничего.       Идиот, — прошипело что-то внутри него на улице — Он не пытается тебя понять. Он тебя разбирает на части, не делай из этого сказку.       А Сенку, оставшись один, ещё секунду смотрел на закрытую дверь. Рука медленно поднялась, и он провёл ладонью по лицу, сверху вниз, как бы стирая маску сосредоточенности. В тишине лаборатории этот жест прозвучал непривычно громко.       Ты в последнее время выглядишь так… Тебе бы отдохнуть.       Что-то пошло не так. Не в эксперименте — в самом разговоре. Он чувствовал это физически, как лёгкую тошноту от нестыковки. И почему-то последней, самой живучей мыслью в голове была не оценка данных, а навязчивое, иррациональное ощущение, что в этих словах, за их внешним слоем, была спрятана какая-то другая, важная информация, которую он… пропустил. Он вздохнул — коротко, резко — и его плечи слегка опустились.

***

      Третий эксперимент Сенку был запланирован на ужин этого же дня       Ген шёл, глядя под ноги, чтобы не зачерпнуть раскисшей земли, и думал о простых вещах: о том, как последние лучи солнца греют его затылок, о звонкой капели с крыши. Честно говоря, он искренне надеялся на тишину и простую еду. Надежда разбилась в тот момент, когда он, едва усевшись с миской похлёбки, увидел, как в дверь входит Сенку.       Учёный кивнул на общие приветствия, взял свою порцию и, не колеблясь ни секунды, направился прямиком через зал, как по проложенному маршруту, к его столу. Сел напротив без единого слова. Поставил миску, но не притронулся к ней. Он просто положил локти на стол, сложил пальцы и уставился на лицо.       Ген замер с ложкой на полпути ко рту. Похлёбка внезапно потеряла вкус.       — Приятного аппетита? — выдавил он, натягивая маску лёгкости.       — Приятного, — просто сказал Сенку, не отводя глаз. Его взгляд скользнул от лица Гена к его руке, сжимавшей ложку, будто фиксируя угол захвата.       Прямо сейчас Ген чувствовал себя насекомым, приколотым булавкой под лупой. Каждый его глоток, каждое движение фиксировалось, так что его собственные мышцы напряглись, дыхание стало чуть поверхностнее. Он пытался есть, притворяясь что ест один, но как это вообще возможно, когда кто-то буквально смотрит тебе в рот?       Через пару минут, которые показались вечностью, Сенку заговорил. Его голос был ровным, вопросительным, как у интервьюера.       — У меня есть несколько важных вопросов для статистики. Как часто ты испытываешь чувство, условно обозначаемое как «психическая усталость»? По шкале от одного до десяти.       — Сейчас, наверное, твёрдую семёрку. И быстро растущую — Ген фыркнул, постараясь как можно более легко ответить — А с чем связан опрос? Опрашиваешь всех подряд или я такой счастливчик?       — Я Собираю данные об… ресурсах команды, — отчеканил Сенку, на секунду нервно отводя глаза в сторону. Этот жест был мельчайшим, но для Гена — яркой вспышкой.       Он не спрашивает ни у кого другого, только у меня.       — Итак, второй вопрос. Опиши физические ощущения при длительном отсутствии качественного отдыха.       — Ощущения? — Ген медленно положил ложку. Вопрос был абсурден, но не этот мелкий, поспешный жест уклонения от взгляда был настоящим ответом. Сенку что-то скрывал. И что-то, связанное именно с ним        — Головная боль. Раздражение. Желание… о, скажем, сортировать винтики до потери пульса. Забавно, да?       — Хорошо, — кивнул Сенку, уже снова уставившись на него с тем же изучающим вниманием. Но теперь Ген видел в этом взгляде не чистую науку, а целенаправленный сбор       — Третий вопрос. Когда ты не можешь уснуть, ты всегда поворачиваешься на левый бок и сжимаешь кулак правой руки. Это сознательный ритуал или непроизвольная мышечная память?       Вопрос повис в воздухе, острее и обнаженнее любого ножа. Он поднял на Сенку взгляд.Холодный, отстранённый, оценивающий — взгляд менталиста, который только что обнаружил, что его пытаются методично взломать.Спокойно отодвинув миску с едой, откинулся назад. Его голос, когда он заговорил, был тихим и ровным.       — Думаешь, такая информация тебе чем-то поможет?       Он не стал ждать ответа, которого, как уже понял, не существует. Он видел, как зрачки Сенку чуть расширились, как его пальцы сжали край стола — реакция на попадание в цель, но не на суть вопроса. Учёный не понял, почему это больно, он просто зафиксировал новую переменную. Ген без лишних движений, отодвинулся от стола. Аппетит совсем пропал.       — Знаешь что, — сказал он тем же плоским, пустым тоном — С тобой уже несколько дней что-то творится. Иди и развлекайся где-нибудь в другом месте.       Он встал. Движение вышло резким и окончательным. Не оглянувшись, он пошёл к выходу, чувствуя на спине этот обжигающий, теперь уже откровенно недоумевающий взгляд.       В дверях, только выйдя на улицу, он почти столкнулся с Кохаку, которая как раз направлялась поужинать после тренировки. Он даже не попытался натянуть улыбку, просто встретился с ней взглядом на секунду — и в его глазах на удивление она прочитала опустошённую, леденящую усталость. Он молча прошёл мимо, коротко извинившись и тут же удалившись.       Кохаку задержалась в дверях, взглянула на удаляющуюся спину Гена. Повернула голову и заметила неподвижную фигуру Сенку, сидевшего за столом с двумя нетронутыми мисками. Он не работал и не ел, просто существовал с отсутствующим выражением. Она тут же нахмурилась и зашла, тихо закрыв дверь.       Кохаку подошла к его столу и остановилась напротив, опершись ладонями о грубую деревянную столешницу, наклонившись так, чтобы он не мог избежать её взгляда.       — Что на этот раз? — сказала она без предисловий, каждое слово падало, как камень — Колись, Сенку, вы поругались? Что у вас случилось?       Сенку медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, обычно такие острые и сфокусированные, сейчас казались немного рассеянными, будто он всё ещё видел перед собой не стол, а собственные противоречивые данные. Он молчал секунду, две, роняя взгляд на свои руки, а потом произнёс тихо и чётко, как констатируя неудачный результат эксперимента.       — Кажется, я его обидел.       Он произнёс это тихо и чётко, глядя не на неё, а на свои собственные руки, лежавшие на столе, будто ожидая, что они дадут ему формулу для исправления ошибки. В этих четырёх словах не было ни оправданий, ни анализа. Была только странная, непривычная для него самого констатация факта, который не поддавался переводу в цифры. Казалось, он и сам был удивлён, что пришёл именно к такому выводу.       — Я не про то, «кажется» или нет, — даже не дрогнув, парировала Кохаку. Её пальцы слегка постучали по дереву — Я про результат. Ты видишь, в каком он состоянии?       Она выпрямилась, скрестив руки на груди, и её взгляд стал пристальным, охотничьим.       — Вы оба действуете друг другу на нервы уже который день. Он ходит, как прибитый, ты — как в воду опущенный. Я не знаю, что вы там не можете поделить, Сенку… Но я вижу последствия. Он один из наших союзников против Цукасы, а ты этим инструментом точишь камень, вместо того чтобы резать дерево. И скоро либо лезвие сломается, либо камень расколется тебе по башке, понимаешь?       Она сделала паузу, дав словам осесть. Сенку не ответил. Он смотрел куда-то мимо неё, но было видно, как её слова, как тяжёлые блоки, укладываются в новую, тревожную конструкцию в его голове.       — Мне наплевать на ваши личные счеты, — продолжила Кохаку, и её голос стал ещё тише, отчего каждое слово звучало весомее — Но, если из-за них в решающий момент этот болтун не сможет сыграть свою роль или, того хуже, уйдёт — это может повлиять на всех нас. Так что перестань смотреть на него, как на задачу для решения. Пока не разобрался, как это делать, не ломай дальше.       Она не стала ждать ответа. Развернулась и ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив его совсем одного. Ему действительно нужно создать новый протокол, раз старый, судя по наблюдениям, не дал важной информации. Но какой? Это был вопрос, на который у него пока не было ответа. Только понимание, что старые формулы больше не работают.