Kiss is a key

Макс понятия не имел, в какой момент всё началось. В какой момент гонки отошли на второй план, а на личном подиуме Ферстаппена первое место занял Рассел. В какой момент вернуть огонь в их перепалки вдруг оказалось интереснее, чем собственные победы. Возможно, всё началось в тот февральский вечер на презентации F1 75 Live, — черт бы побрал этих английских комиков с их сомнительным юмором. "Вы двое уже поцеловались и помирились?" Зал послушно засмеялся. Даже Кристиан рядом хмыкнул и глянул на него с приподнятой бровью. Очень остроумно, да. Со смеху помрёшь. Макс не почувствовал неловкости — скорее удивился. Прошло столько времени, а кому-то их ссора в Катаре всё ещё не даёт покоя? И почти сразу всё забылось под россыпью дерьмовых шуток, действительно одинаковых ливрей и скучных дипломатических фраз. Но вечером, когда он вернулся в номер, охренительно дорогой пиджак повис на спинке кресла, надоевшие ботинки улетели под стол, а сам он рухнул на кровать — мысль вернулась. Их прошлогодний конфликт с Расселом не казался ему чем-то из ряда вон. Да, квалификация в Катаре вышла острой: они достаточно проорались — ну как "проорались": орал Макс, Джордж как обычно цедил свои сухие формальные фразы, — но он привык к подобному. За годы в Формуле-1 у него было полно громких столкновений. Он несколько лет собачился с Льюисом. Как-то почти подрался с Эстебаном. Даже с Даниэлем, ещё в период его участия в Red Bull, они ругались так яростно, что команде приходилось буквально разводить их по углам, как нашкодивших пацанов. Но потом все успокаивались, предпочитая четко разграничивать отношения на трассе и в жизни. Тот же Ландо в Катаре схлопотал 10-секундный штраф после настойчивого обращения Макса к стюардам — и при этом они остались лучшими друзьями. Так с чего вдруг с Расселом должно быть иначе? Он не первый, с кем Макс сцепился, и даже не первый раз: в Баку годом раньше они уже обменивались крепкими любезностями. Однако тревога не уходила. Тишина номера давила на виски, будто он упустил что-то важное. Разве спор с Джорджем это важное? Почти три месяца прошло, впереди новый сезон, и его должно заботить только то, как поведёт себя болид на тестах, а не то, дуется ли на него эта грёбаная принцесса. Тем не менее, почему-то заботило именно это. — Да чтоб тебя. Рука сама потянулась к смартфону, быстро вбивая в поиск YouTube запрос. Запись трансляции вспыхнула перед глазами красным светом. Теперь, без хохота зала и фоновой музыки, всё звучало иначе. Он смотрел на экран и видел своё лицо — чуть смущённое. С раздражением отметил: удержать равнодушное, как ему казалось, выражение не удалось. А вот Джорджу удалось. Идеальная реакция. Вернее, её отсутствие: вежливая, широкая улыбка, не касающаяся глаз. Ни злости, ни смущения. Так и должно быть? Ответ был очевиден. Но он никак не хотел укладываться в привычную картину мира. Глупость какая. Макс поморщился, отшвырнул телефон на тумбочку. Прохладные простыни немного успокаивали; по потолку ползли тени от деревьев, складываясь в причудливую вязь. Он следил за ними, будто это могло заглушить зуд, который скребся где-то на краю сознания. Джордж улыбался, не поджимал недовольно губы, не пытался спорить с ведущим. Макс тоже. Значит, всё в прошлом? Никакого конфликта? Ему всё равно, и мне должно быть всё равно. … Тогда какого хера я об этом думаю? Макс глухо зарычал, перевернул нагревшуюся подушку и пару раз врезал по ней кулаком. Ладно. Он никогда не отворачивался от проблем — предпочитал встречаться с ними лицом к лицу. И дальше уже проблемы начинались у трудностей, а не у Макса. Он закрыл глаза, позволяя мыслям течь, как угодно. И память тут же услужливо вернула его в духоту катарской ночи: полузабытую ссору, сдержанную лишь стюардами и запретами FIA. Хотя куда охотнее он просто заехал бы разок-другой Джорджу в лицо кулаком — в лучших традициях NASCAR. Он помнил упрямо сжатые губы, тщательно выверенные слова, скрещенные на груди руки, прищуренный взгляд свысока, и Макс — никогда не жаловавшийся на рост — остро чувствовал, как хочется схватить эту высоченную шпалу за шею, притянуть ближе, не дать уйти, не дать отвернуться. Закончить спор здесь и сейчас. В своём воображении он делает это, и Джордж дёргается под его хваткой, пытается вырваться. Макс скалится раздражённо, злится на по-прежнему цедящего слова Рассела — и в какой-то момент ему надоедает. Он тянет его ближе и целует грубо, небрежно, просто чтобы не слышать больше этот бессмысленный лепет. Тот продолжает говорить по инерции — но уже отвечает на поцелуй и, наконец, затыкается. Мычит недовольно в губы Макса, а руки послушно скользят на шею, больно вплетаясь пальцами в потные вихры на затылке. Он сдаётся, позволяет вести — безмолвно извиняясь и принимая извинения. И спор, который вообще не стоило начинать, гаснет в их общем дыхании. Под ладонями — горячее тело под тонким слоем термобелья. Непривычно привычное желание бьет в груди изнутри, разливается по телу тяжёлой волной, и Макс толкает несопротивляющегося Джорджа к стене, коленом раздвигает ноги, чтобы продолжить… Картинка не отпускала даже тогда, когда он резко распахнул глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Продолжить что, Макс? Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он попытался сглотнуть, но воздух застрял в сухой глотке. — Чушь, — прохрипел он. Голос прозвучал чужим. Тени на потолке продолжали плясать, по-прежнему оставляя его без ответов. — Чушь, — повторил он жёстче, не желая признавать, что не может перекричать собственные мысли.

***

В тот вечер ему удалось убедить себя, что это было игрой воображения, что конфликт с Расселом действительно исчерпан. Потом просто не было времени на размышления — McLaren с первых гонок показали себя серьёзным соперником, заставляя его не столько нервничать, сколько держать ухо востро. Он сосредоточился привычно, всецело и почти не обращал внимания на мелочи за пределами кокпита, поэтому то, что Джордж его игнорирует, Макс осознал только к маю. И то лишь благодаря Ландо и его вечной тяге к мемам и соцсетям. — Джоскар опять воркует друг с другом, прям у барной стойки, — Ландо с глухим ворчанием плюхнулся рядом с ним в VIP-ложе, ставя перед ним высокий стакан с коктейлем. — Сколько можно? Всё внимание на себя оттягивают. — Кто? — Джоскар, — повторил Ландо и с досадой посмотрел на заляпанную футболку. — Блин, облился, да мать твою… Макс скосил взгляд, но понятнее не стало. Впрочем, если бы он знал, куда заведёт его этот разговор, он бы молча выпил коктейль и пошёл танцевать под Афроджека, милосердно затерявшись в толпе. Но воскресная гонка, влажная духота Майами и оглушающие басы хауса в E11EVEN придавили его к дивану так же уверенно, как его RB21 прижимался к асфальту в поворотах. — Лан, сосредоточься, — Макс щёлкнул пальцами перед лицом Норриса. — Что это за хрень вообще? — Какая? А. — Ландо махнул рукой, вытаскивая телефон. — Ты что, совсем Твиттер не читаешь? Все знают, что Твиттер — та ещё помойка, но и этот звоночек Макс проигнорировал. Глупый, глупый Макс. Спустя пару минут он с каменным лицом листал любезно предоставленную ленту с хэштегом #geoscar. — Видишь? — мурлыкнул у него под ухом Ландо, наклоняясь ближе и тыча пальцем в фото Оскара. — Смотрит на нашу диву, как влюблённая нищенка. Возмутительно, я считаю. — Почему? — машинально спросил Макс, слишком пристально глядя на то, как нежно улыбается Джордж на фотографии. Он что, и так умеет? — Потому что ландоскар рулит, чувак. Макс уставился на Ландо, Ландо — на Макса. У него вдруг возникло странное чувство: пока он жил чемпионатами, надирая жопы старикам на трассе и усмиряя молодняк одним взглядом, параллельно шёл ещё один, где мерялись не сотыми секунд, а количеством случайных прикосновений. Возможно, ему и не стоило знать. Но кошачье любопытство Норриса оказалось заразительным, и в тот вечер Макс узнал о всех популярных бромансах последних лет, а еще о том, что у фанатов дохрена свободного времени и желания шипперить кого угодно, стоит только заметить намёк на химию. — Достаточно, — он оттолкнул телефон, будто обжёгшись, и махом допил остатки коктейля. — Не хочу больше никогда об этом слышать. Взгляд Ландо — полный сочувствия и какой-то странной, насмешливой и одновременно понимающей жалости — его не успокоил. Но Макс всё равно чувствовал себя достаточно уверенным, чтобы никогда больше к этому не возвращаться. К его чести, хватило его на целых два дня. Твиттер он открывал с тяжёлым вздохом через приватное окно — даже с порно он не был так щепетилен. Экран ослепил белым светом, перед глазами замелькали фото — знакомые снимки пилотов, которые он сотни раз видел в профилях команд. Но теперь, с подсвеченными хэштегами и лавиной комментариев, они обретали липкий, двойной смысл. — Больные вы ублюдки, — бормотал Макс сквозь зубы, пролистывая очередной поток фантазий. — Что с вами не так? И всё же он упрямо искал. Не признаваясь себе, делая вид, что случайно кликает на нужный тег, — искал то, что волновало его куда больше, чем фанатские картинки с Оскаром. Его фотографий с Расселом было… мало. Слишком мало. И настроение в их ленте царило совсем другое. Нелицеприятная ссора в Баку, Катар, осточертевший своим скандалом. В комментариях то и дело мелькало одно и то же слово. Развод? Макс нахмурился. Будто между ними вообще было что-то, чтобы разводиться. И всё же попадались особенные кадры. Он смутно помнил, когда они были сняты — угадывал по шлемам, по кубкам в руках. Но собственный взгляд сбивал дыхание — прямой, слишком тёплый, почти светящийся. И Джордж улыбался ему в ответ — по-настоящему, до мелких морщинок в уголках глаз. Макс замер, ноготь нервно застучал по корпусу телефона. Он попытался вспомнить последние недели — и не нашёл ни одного случая, где Джордж улыбался ему так же. Ни лишнего слова вне официальных мероприятий, ни одного случайного разговора в паддоке или у гаражей. Наоборот — он умело ускользал, обходил стороной, избегал. Получается, он так и не забыл? Они и правда в разводе? Что-то кольнуло в груди. Не злость. И не просто обида. Что-то другое. Он откинулся на спинку кресла, ладонью прикрыл глаза. Перед внутренним взором миражом всплыла старательно забытая сцена — та, что так напугала его несколько недель назад. Макс мотнул головой, прогоняя её прочь. Хватит. Ему нужно было лишь собственное спокойствие. А для спокойствия нужно было одно — найти Рассела и потребовать забыть все их ссоры и "разводы". Чтобы всё вернулось как прежде. Как именно "прежде" он хочет, признавать себе Макс отказался.

***

Если бы Макс курил, он бы сейчас сидел и скуривал одну сигарету за другой, ожесточённо сбивая пепел о бетонный бордюр, лишь бы пережить то унижение, через которое ему пришлось пройти полчаса назад. Идея поймать Рассела после флеш-интервью пришла спонтанно и показалась блестящей. Перехватить неуловимого британца, пока он не растворился в паддоке. Сказать всё, что запланировал, коротко и чётко. Закрыть вопрос с Катаром. Поставить точку. План в стиле Ферстаппена. Ха. Имола кипела вокруг хаосом: фотографы кричали, привлекая к себе внимание пилотов, PR-менеджеры вполголоса инструктировали подопечных, пожелания удачи на завтрашней гонке и увесистые хлопки по спине летели отовсюду. Макс отстрелял дежурные ответы про свой P2, сжал в руках бутылку с водой и, уже уходя от камер, заметил Джорджа. Тот стоял чуть в стороне, почти растворившись в тени коридора, и быстро что-то набирал в телефоне. Волнение, которого не было на трассе, сейчас комком подскочило к горлу. Соберись, блять, Макс. Сейчас или никогда. Он глубоко вдохнул, расправил плечи, натянул на лицо что-то похожее на миролюбие. — Мы можем поговорить? Джордж поднял глаза от экрана, окинул его нечитаемым взглядом. — Макс, — уголок губ дёрнулся в подобии приветливой улыбки. Внутри всё перевернулось. Как он мог раньше не замечать, насколько это фальшиво? — Да. Только побыстрее, пожалуйста. У меня планы на вечер. Миролюбивость чуть не захлебнулась возмущением, но ему удалось справиться. — Окей, без проблем. Мне показалось, что после Катара между нами осталось какое-то напряжение, я бы хотел… Телефон пискнул, и Джордж снова отвлекся, печатая ответ. Макс осёкся на полуслове. Чувство было таким, будто он был никем — не чемпион, не даже соперник, заслуживающий внимания, а какой-то… досадный шум на фоне. Где-то под глазом мелко дёрнулась мышца, и он заставил себя выдохнуть. Спокойно. Просто поговорить. — Ты меня слушаешь? Джордж бросил на него взгляд — короткий, оценивающий — и только потом, словно из милости, убрал телефон в карман. Макс поймал себя на том, что почти благодарен. — А что с Катаром? — спросил Джордж мягко. Отвратительно мягко. Как будто это не интерес, а завуалированное "ну и на кой чёрт ты меня спрашиваешь". — Сегодня ты был быстрее, я держался подальше, никаких столкновений не было. У тебя есть вопросы? Почему? Почему он решил, что будет легко? Когда вообще с Расселом было легко? Невыносимо хотелось развернуться и уйти, но упрямство и гордость удерживали его на месте. — Давай забудем его, — выпалил Макс быстрее, чем хотел. — Это всё не имеет значения. Повисла пауза — звенящая, становящаяся неловкой с каждой секундой под холодным немигающим взглядом. — Ты же говорил, —  медленно произнёс Джордж, — что потерял ко мне уважение. Что изменилось? К чему этот разговор? Макс сам бы хотел знать. Все заготовленные слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. — Рассел, я серьёзно, — он рыкнул, наклоняясь ближе, чувствуя, как контроль окончательно ускользает. — Просто забудь. Я… — Хорошо. Как скажешь, — глаза Джорджа неожиданно потеплели, и на секунду Макс ощутил, как его глупое сердце сделало радостный кульбит. Неужели получилось? Неужели топор войны, которую он даже не осознавал, наконец зарыт? И тут всё ухнуло вниз. — Извини, меня ждут. Он хлопнул его по плечу, не оборачиваясь, и прошёл мимо — прямо к человеку, которого в обычной жизни Макс уважал, а сейчас не хотел даже видеть. Он прикрыл глаза, справляясь с эмоциями от абсурдности собственного поражения. Оттепель в ледяных глазах оказалась не для него. Коридоры автодрома Энцо и Дино Феррари видели многое. Унижение Макса Ферстаппена тоже найдёт себе достойное место в их памяти. И посреди жгучего стыда, разгорающегося в груди, он почувствовал странную мысль — нелогичную и во всём логичную одновременно. Любой другой после такого пошёл бы нахрен — неважно, кто, я бы плюнул и забыл, — но только не ты. С Джорджем всё было иначе. Между ними всегда горел огонь в спорах, которые не каждый пилот осмеливался вести с Максом, реакции искрили горячей живостью. А теперь — пустота. Вежливая, холодная, до отвращения неправильная. Лишь потеряв это, Макс понял, как ему этого не хватает. Он сжал бутылку так, что пластик жалобно треснул в ладони. Нет. Я всё равно выбью из тебя реакцию. Хоть улыбку, хоть злость. Но ты снова будешь смотреть на меня, Рассел. Потому что я не потерплю, чтобы ты делал вид, что меня нет.

***

Монако всегда был ловушкой. Узкие улицы, стены впритык, никакого пространства для рывка. Тут нельзя было взять победу силой — только терпеть и ждать чужих ошибок. Макс ненавидел это чувство. Но на трассе он хотя бы понимал правила. Джордж стал для него его личным Монако. Макс постоянно видел его, видел, как он легко общается абсолютно с каждым, кто просил его внимания. Но стоило Максу оказаться рядом — и перед ним тут же вырастала монегасская стена холодного равнодушия. Честное слово, всё, что ему удавалось в тот уикенд — из раза в раз читать крупную надпись Petronas на узкой спине. Макс не привык, когда от него кто-то закрывался настолько, что не оставалось ни единой лазейки. Единственный человек, который наказывал его вниманием и мог игнорировать, был отец, и то с ним было проще: выигрывай, и разговор будет. Там всё было честнее, понятнее. А с Джорджем — нет. Джордж отводил глаза, улыбался призрачно, пресекал любые попытки поговорить, виртуозно выдавая каждый раз новые причины. Что с этим делать — Макс не знал. Знал только одно: стена между ними сводила его с ума сильнее, чем любой проигрыш. Видит бог, ему была нужна помощь. Не в том смысле, чтобы лечь на кушетку психолога и всё обсудить — это последнее, на что он бы решился. Нет, ему нужно было просто сбросить напряжение, отвлечься, почувствовать себя в компании, где от него ничего не требуют, и кто не разнесёт завтра же половине паддока личные подробности. Ну то есть Ландо исключался автоматически. Поэтому, когда вечером понедельника от Даниэля пришло приглашение встретиться за партией паддла, он, не думая, отбил ответ, что будет через полчаса, и потянулся за ключами от машины. Жизнь вне Формулы пошла Риккардо на пользу. Не то чтобы он когда-то умел всерьёз напрягаться, но сейчас выглядел особенно расслабленно и безмятежно — Макс искренне позавидовал. И это спокойствие невольно передавалось. С ним было легко: не надо следить за каждым словом, не надо ждать подвоха. Можно просто слушать, как он тарахтит про всё подряд — от планов купить домик у океана до какого-то дурацкого стартапа, куда он уже вбухал деньги. Макс не перебивал. Только изредка кивал, хмыкал, делая вид, что сосредоточен на мячах. На самом деле чужая болтовня занимала пространство в голове и глушила мысли, которые последние недели жрали его изнутри. И Дэн — добрая душа Дэн — разумеется, всё понял. В какой-то момент он прищурился и сменил тему так непринуждённо, что стало понятно: это было запланировано заранее. — Ты сегодня подозрительно тихий, братец. Что-то давит? Или просто стареешь? — Отвали, — буркнул Макс, отбивая подачу с излишней силой. — Ага, значит, что-то давит, — Дэн поймал мяч на отскоке и хищно осклабился. — Я же тебя знаю. Когда ты вот так молчишь, в голове у тебя уже целый пожар. Макс метнул в него хмурый взгляд, но тот лишь игриво покачал ракеткой, как будто поддразнивал специально. — Ладно, не скажешь — сам угадаю. — Он чуть склонил голову, изображая глубокую задумчивость. Позёр. — Это из-за Джорджа? — С чего ты вообще… — Да так, птичка напела. Ну что, у тебя теперь вторая работа — следить, с кем Рассел болтает в паддоке? Мяч ускользнул под сетку. Дэн даже не наклонился за ним — швырнул ракетку на пол, упёр руки в бока. Всё, партия закончена. Началась психотерапия по-риккардовски. — У Норриса язык длиннее трассы в Спа, — проворчал Макс, принимая поражение. — Это да, — беззаботно согласился Дэн. — Но обычно он не ошибается в том, кто кому жизнь портит. — Никто мне жизнь не портит. Я чемпион, если ты забыл. — Вот именно, — Риккардо, не торопясь, обошёл сетку, подобрал полотенце, вытер лоб и опустился на край скамейки. — Чемпион, у которого морда всё время такая, будто он проиграл гонку в детском картинге. Макс беззлобно метнул в него мячом. Дэн в ответ показал ему средний палец и широко улыбнулся. — Ты ничего не понимаешь. — Возможно, — пожал плечами Риккардо. — Зато ты сам прекрасно понимаешь, о чём я. Макс бросил ракетку на пол и опустился рядом, чувствуя, как скамейка слегка прогнулась под их весом. Схватил бутылку, сделал несколько жадных глотков, но прохладная вода не успокоила тлеющие мысли. Даниэль терпеливо ждал, расслабленно откинувшись назад, глядя в сгущающееся небо Монако над ними. Весенний вечер постепенно превращался в тёплую ночь. — Слушай, я просто хочу… — Макс оборвал себя, не находя верных слов. И почему он решил, что поговорить это хорошая идея? Но правда была в том, что ему действительно было это нужно. И отступать было поздно — Макс был упрям, но Даниэль, с его вечным презрением личных границ, был в этом плане намного хуже. Он глубоко вздохнул, приказывая себе собраться. — Что мне делать, Дэн? — вырвалось у него, и это прозвучало так жалобно, что стало тошно от самого себя. Но он не остановился: — Я даже не понимаю, зачем мне это надо. Зачем он мне нужен. Но отпустить тоже не могу. Он правда не понимал. Было бы проще, будь Джордж новичком первый сезон, но они знали друг друга слишком давно — несколько сезонов бок о бок, а если копнуть глубже, то ещё со времён юниорского картинга. В какой момент он стал важен? Почему именно он? Волны паники, вызванные вопросами без ответов, начали накатывать одна за другой, заставляя его буквально захлёбываться, и Макс, не выдержав, вцепился пальцами в волосы, склонил голову и глухо застонал. — Макси, Макси… — на спину легла тяжёлая рука. — У тебя с Джорджем просто нашла коса на камень. Ты привык давить и что все рано или поздно ломаются. А он нет. Вот и клинит тебя. — Это не объясняет, почему я… — Макс замолчал, не желая произносить то, что вертелось на языке. — …почему он у тебя в голове всё время? — усмехнулся Дэн и тут же ойкнул, получив локтем под рёбра. — Ну так может потому что он твой человек? Слова повисли в воздухе. Внутри всё сжалось, взвыло сиреной от тревоги, которую он не до конца осознавал. Мой человек. И как это понимать? Так говорят о семье, о друзьях, о членах команды хотя бы. Но Джордж… он не подходил ни под одну из категорий. — Я просто хочу, чтобы всё стало нормально, — наконец выдохнул он, уставившись в пол. — Как раньше. Чтобы он перестал бегать от меня и говорил со мной по-человечески. — И тебе этого будет достаточно? — голос Дэна прозвучал неожиданно мягко. — Да, — вырвалось слишком быстро. Даниэль молчал, и это оказалось хуже любых комментариев. Макс бросил на него быстрый взгляд и наткнулся на карие глаза — слишком понимающие. В груди неприятно заныло от мысли, что врёт сам себе. Потому что ему было мало, чтобы Джордж просто перестал его избегать. Он хотел большего. Хотел увидеть на себе те взгляды, что ловили другие, но не он. Хотел, чтобы их фото взрывали соцсети, чтобы все забыли о Пиастри и о нелепом слове "развод". Хотел понять, к какой категории его жизни вообще относится Джордж — соперник, друг. Кто-то… ещё? Господиблятьбожемой. Не стоило начинать этот разговор. — Нет, — признал он наконец. — Недостаточно. — Ну вот, это уже похоже на моего Макса, — Даниэль довольно хлопнул его по спине. — Ты же никогда не сдавался, помнишь? В болиде, в жизни — одно и то же. Если что-то считаешь своим, бьёшься до конца. Макс скривился, но промолчал. Удар попал слишком точно, и дело было вовсе не в тяжёлой руке Дэна. — И тут та же история, — продолжал тот, как будто речь шла о чём-то совершенно обычном. — Вся эта твоя мрачная обречённость не имеет никакого отношения к гонкам. Только к нему. Так что реши для себя, чего ты хочешь. Иногда стоит перестать ходить кругами и просто решить вопрос радикально. — И что ты предлагаешь? — спросил он задумчиво. — А я почём знаю? — Дэн удивлённо развёл руками. — Действуй по старинке, засоси где-нибудь в подсобке, как в старших классах. Глядишь, и помиритесь. — Идиот, — выдохнул Макс, поднимаясь со скамьи. Даниэль заржал, довольный своей шуткой, даже не подозревая, насколько близко попал. Фраза, эхом вторившая февральской истории, звучала в голове как издевка. Макс гнал её прочь, но заноза только глубже въедалась под кожу. Чтобы в самый неподходящий момент всплыть в Барселоне, когда у него не было ни времени, ни сил справляться. Жара стояла такая, что асфальт дрожал маревом. Макс сидел в кокпите, выжатый до предела, чувствуя, как пот липкими струйками стекает под слоем огнестойкой ткани. Последние круги превращались в адскую пытку. — Макс, пропусти Рассела. Верни позицию, — ровно сказал инженер. Он подчинился, сжав зубы, убрал ногу с педали, дал пространство для манёвра. В следующую секунду серебристо-чёрный болид скользнул мимо, блеснув боками, и дрожь от его корпуса прокатилась по рулю. Мелькнул знакомый бирюзовый шлем — и Макс вдруг с ужасающей ясностью понял: если он ничего не сделает, так и будет. Он будет уходить. Всегда. Нет. Пальцы вцепились в руль до боли, в висках гулко застучало. Всё исчезло за одним осознанием: он не хотел этого. Не хотел снова видеть издевательское Petronas на прямой спине, не хотел равнодушного "как скажешь". Джордж был нужен. Не как строчка имени рядом в финальном протоколе, не как соперник на фото, а по-настоящему. Живой. Рядом. Во рту разлился железный привкус крови от прокушенной губы. Макс смотрел, как Джордж уходит вперёд, и это было не про позицию на трассе. Нет уж, блять. Ты мой, Джордж. Тело решило раньше, чем голова. Рука дрогнула, педаль ушла в пол — и мир взорвался визгом шин и глухим ударом металла. Финишировал он как в тумане: десятый по результатам, пятый по факту — плевать. Никогда ещё ему не было настолько плевать. Комбинезон по ощущениям весил тонну, мышцы дрожали от усталости, но всё это было лишь досадным фоном, не имеющим значения. В голове билось только одно имя. Джордж. Он даже не думал, куда идёт — ноги сами вывели в коридор за боксами. Он не удивился, когда впереди мелькнула знакомая фигура, затянутая в чёрное. — Джордж! — вырвалось слишком громко. Тот даже не сразу обернулся, а только коротко повёл плечом, будто стряхивал назойливую муху. На уставшее лицо уже наползала набившая оскомину маска безразличия. Макс ускорил шаг. — Нам надо поговорить. — Не думаю, что сейчас подходящее время, — голос Джорджа звучал сухо. — Нет, мы поговорим сейчас, — отрезал Макс, хватая его за предплечье. Он шагнул вперёд и, не раздумывая, втолкнул его за ближайшую дверь. Щёлкнул замок, и они оказались внутри узкой подсобки. В нос ударил тяжёлый запах масла и пыли, гул гаражей приглушился так резко, что в ушах противно зазвенело. Они стояли слишком близко — Макс видел, как дрогнули ресницы Джорджа, чувствовал, как напряглось и замерло его тело напротив. По крайней мере, он не попытался вырваться. Этого Максу было достаточно. — Я облажался, — слова прозвучали грубо, но вырвались быстрее, чем он успел их обдумать. — Контакт — это только моя вина. Прости. Несколько секунд тянулись, как вечность. Джордж смотрел прямо, не мигая. Лицо застыло фарфоровой маской, ни одной тени эмоций. Максу хотелось завыть, вцепиться ему в плечи, встряхнуть, выбить хоть что-то живое. Я извинился перед тобой, чёртова ты принцесса, что ещё тебе нужно?! — Ну… хорошо? — на лице Джорджа промелькнула едва уловимая растерянность. — Извинения приняты. Я могу уйти? Макс уставился на него. Переступить через собственную гордость, сказать это вслух — ради этого? — И всё? — вырвалось у него. — Это вся твоя реакция? Джордж попытался отстранить его от двери, которую Макс намеренно преградил собой, но тот стоял как вкопанный. — Пусти, — процедил он сквозь зубы. Макс не шелохнулся, только сверлил его взглядом. Джордж нахмурился: — Я не очень понимаю, чего ты от меня ждёшь, — металл звякнул в его голосе, хотя он пытался говорить ровно. — Чтобы я прыгал от счастья? Благодарил за то, что ты снизошёл до извинений сразу, а не спустя полгода? — Да хоть так! — рявкнул Макс, шагнув ближе. Вены на шее вздулись, пальцы сами сжались в кулаки. Воздуха в каморке стало будто меньше. — Хоть немного доброжелательности, чёрт возьми! — Доброжелательности? — Джордж коротко ахнул, отступая. В глазах вспыхнула ярость, которую Макс ощутил кожей. — Серьёзно? Иди нахрен, Макс! Он попытался оттолкнуть его, чтобы выйти, но в следующее мгновение оказался вдавлен спиной в дверь. Ладони Макса с грохотом ударили по дереву по обе стороны его головы. — Хватит, блять, делать вид, что меня не существует, — прорычал он. — О, — ядовито выплюнул Джордж, — неужели я задел самолюбие великого Макса Ферстаппена? Он толкнул его в грудь, не дожидаясь ответа. — Выпусти меня немедленно, — процедил он, тщательно контролируя слова. — Или будешь объясняться в FIA за харассмент. Пауза оглушила их обоих. В полутёмной тесноте было слышно их дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Джордж прижимался к двери и, несмотря на свои выверенные официальные угрозы, выглядел совершенно уязвимым. Макс видел это в деталях. В том, как дёрнулся кадык на его горле. В том, как он дышал носом — часто и неглубоко, задирая подбородок в попытке сохранить лицо. В том, как Джордж будто забыл, что его ладони всё ещё упираются в чужую грудь. В том, как в глазах мелькала тень чего-то, что не было похоже на злость или презрение, а скорее на страх и отчаяние. И Макс понял — всё, что звучало из уст Джорджа, абсолютно не совпадало с тем, что кричало его тело. Он сделал крошечный шаг вперёд и сразу ощутил ответ. Зрачки Джорджа расширились, с губ сорвался едва слышный выдох, пальцы неосознанно сжались на ткани редбулловского комбинезона. Ему не всё равно, с несвойственным ему восторгом подумал Макс. Прямо здесь, прямо сейчас его маска трещала по швам, разваливалась на куски. Но если дать ему уйти — он снова спрячется в своей грёбаной ракушке, сделает всё, чтобы больше так не попадаться. И тогда Макс потеряет его окончательно. Нет. Не в этот раз. Больше ты не убежишь от меня. Макс медленно отвёл ладони от двери и положил их на шею Джорджа. Большие пальцы скользнули по сухожилиям, чувствуя, как бешено колотится под ними пульс. Ладони сжали его осторожно, почти нежно — будто после всей ярости он вдруг вспомнил, что может касаться иначе. Джордж застыл. Макс ощущал, как он пытается сдержаться и не таять в его руках, но глаза смотрели иначе — почти умоляюще, с той беззащитностью, что рвёт сердце. Он подался вперёд — на долю секунды, сам, едва заметно, — но этого движения хватило, чтобы в груди у Макса всё оборвалось. — Попроси ещё раз, — прошептал он, наклоняясь ближе, чувствуя, как дыхание Джорджа скользит по губам. — И я отпущу. Джордж судорожно втянул воздух, взгляд метнулся к нему — подозрительно блестящий, слишком открытый. Голова качнулась мелко дрожащим "нет". Максу не нужно было больше. Губы Джорджа оказались невыносимо горячими.

***

Если смотреть честно, ситуация только усложнилась. Он хотел ясности, а получил новый виток безумия. Джордж не сказал ни "да", ни "нет", они просто целовались как школьники — спасибо, Дэн, будь ты неладен, — пока голова не начала кружиться от недостатка кислорода, а потом Джордж молча выскользнул из душной подсобки, и в этот раз Макс не стал его тормозить. Позже он ходил как мешком пришибленный и, хотя команда восприняла это как реакцию на обидный проигрыш, на самом деле он просто вспоминал, какая солёная на вкус кожа на шее Рассела и как вибрацией ложатся на язык его низкие стоны. Канаде он, как ни странно, обрадовался. Длинные перелёты, пересадки, джетлаг — легальный повод заткнуться и раствориться среди собственных мыслей. А думать теперь хотелось только об одном. Стоило закрыть глаза — и он видел, как наяву, как ломается под поцелуями британский фасад вежливости, как сбивается дыхание, когда Макс легко подхватывает его под бёдра и прижимает к себе. После такого возвращаться к привычным ссорам и игнору — всё равно что говорить стюардам "я так больше не буду". Ну то есть абсолютно бессмысленно. Он снова и снова прокручивал в голове последние два года, неторопливо, въедливо препарировал собственные чувства. Листал Твиттер — тот самый, где каждый их взгляд был давно разложен по гифкам и теориям, — и ловил себя на странном: иногда чужие выводы звучали убедительнее. Он наконец успокоился в отношении Оскара — пришлось признать: там было больше фанатских фантазий, чем реальности, и да, ландоскары рулили. Он даже написал Даниэлю короткое сообщение — без подробностей, просто намёк, что воспользовался его дурацким советом. Ответ прилетел мгновенно: восторженное голосовое, состоящее наполовину из смеха, наполовину из странных звуков в стиле Риккардо, с финальным напутствием "предохраняйтесь, молодёжь". Макс всерьёз задумался, не заблокировать ли его, пока тот не решил прислать презервативы в подарок. Наблюдать за Джорджем стало отдельным удовольствием, мучительным и сладким одновременно — как он двигается, как улыбается толпе, как слушает вопросы репортёров. Раньше это раздражало, теперь же стало его слабостью. Личной. Запретной. Подиум Канады только закрепил это чувство. Ещё недавно он бы счёл это унижением — стоять вторым, смотреть на чужую победу снизу-вверх. А теперь это стало невинным поводом положить ладонь на талию, задержать руку чуть дольше в рукопожатии, позволить себе случайное прикосновение перед десятками камер. И ловить взгляд, который неделю назад был пустым, а теперь наполнялся чем-то, что Макс не мог перестать жадно искать. Это ли не было самой настоящей победой? Для Макса всё было решено, он понял, чего хочет. Джордж занял своё место в системе личных ценностей Ферстаппена, и дело осталось за малым: озвучить своё решение. И приближающийся гран-при в Шпильберге казался идеальным моментом для разговора — его трасса, его территория, место, где можно поставить всё на карту. Предлог встретиться он придумал совершенно идиотский — показать, как устроен флагманский гараж Red Bull изнутри. Звучало, конечно, так себе, Джордж тоже усмехнулся — ну надо же, я же никогда там не был, — но согласился. Они шли по боксам, неторопливо переговариваясь, и знакомый запах резины и металла успокаивал. Джордж держался как обычно — напоказ расслабленный, слегка отстранённый, — но Макс замечал, как смягчалась улыбка, когда он обращался к нему, как мимолётно касались их плечи, а Джордж не делал попытки отстраниться. От этого внутри всё переворачивалось. И когда подвернулся удачный момент — никого вокруг и относительная тишина, — Макс шагнул ближе, приказывая сердцу перестать пытаться вырваться из грудной клетки. Вмиг вспотевшая ладонь неуверенно коснулась чужой руки. Джордж не отдёрнулся, позволяя ему переплести их пальцы. Пиздец. Он не волновался так, когда завоёвывал свой первый чемпионский титул. Завоевать Рассела оказалось намного страшнее. — Я хотел поговорить с тобой, — выдохнул он, чувствуя, как непослушное сердце бьётся уже в горле. Откашлялся, заставляя севший голос звучать ровно. — Я бы хотел… — Нет, — вдруг мягко перебил его Джордж. Макс подавился собственными словами, врезавшись в неуместно спокойный тон. — Я даже не договорил. Джордж пожал плечами: — У тебя всё на лице написано. И мой ответ "нет". Я не буду ходить с тобой по паддоку за ручку и называть себя твоей wag, или что ты там себе надумал. Он сказал это так легко и буднично, что стало обидно. Не то, чтобы Макс себе это представлял именно так. Но чем больше он пытался найти возражения, тем отчётливее понимал: да, вообще-то именно так. Поцеловать на подиуме. Видеть своё имя в телефоне "для экстренных случаев". Держать, блять, за руку в паддоке, почему нет? Видимо, что-то такое отразилось на его лице, потому что Джордж вздохнул и осторожно освободил свою руку из его ладони. — Это невозможно. Ты не понимаешь, о чём просишь. Просто… давай не будем ничего усложнять и оставим как есть. Он улыбнулся — тепло, почти по-дружески. Почему-то от этого стало больнее, чем от любых колкостей. — Спасибо за экскурсию, Макс, — и развернулся к выходу, словно и правда пришёл только ради тура по гаражу. Макс остался стоять, чувствуя, как злость и бессилие душат одновременно. Но даже сквозь собственные зашкаливающие эмоции он заметил — шаг Джорджа сбился, когда он уходил. Плечи опустились. И взгляд, спрятанный слишком поспешно, был совсем не равнодушным. У входа к нему тут же прицепился Кими, сияя рядом со старшим товарищем, — безмятежная маска Джорджа снова была на месте. А на следующий день Макса выбило из гонки. Антонелли вылетел в третьем повороте, задел его болид — и гонка закончилась для него уже на первом круге. У Кими потом было длинное объяснение про заблокированные шины, про то, что он ничего не мог сделать. Но Макс, сидя на пит-уолле и глядя на экран повторов, ловил на себе его виноватые взгляды и не мог отделаться от мысли: этот парень слишком предан Джорджу, чтобы снести по чистой случайности именно Макса. Слишком идеально всё совпало: разговор, отказ, авария. Будто сам мир шептал — отступи. Но отступать он давно разучился. Не тогда, когда он узнал, какого вкуса губы у его победы. Уговорить — не выйдет. Заставить — тем более. Значит, остаётся только одно: брать измором. Не скоростью, не титулами, а вниманием, шаг за шагом, гонка за гонкой. Давить упрямством, близостью, самим фактом своего присутствия. Пока Джордж не сдастся. И в этот раз он собирался довести всё до конца.

***

Яркая синева Тирренского моря постепенно приобретала чёрный оттенок — солнце садилось, приглашая за собой бархатную августовскую ночь. На небе начинали мерцать первые звёзды, крупные, неспокойные, подмигивая огонькам на прогулочной яхте. Несмотря на роскошь, атмосфера царила безбашенная — молодость и беззаботность здесь били ключом, смех раздавался из каждого угла, звенели бокалы и лился алкоголь. Неприлично много алкоголя. Максу даже удалось смешать свой любимый коктейль из водки и Red Bull — чувак, ты не обязан пить его постоянно, — и теперь он почти степенно фланировал от одной группы людей к другой, делая вид, что никуда не торопится и никого не ищет. Но он искал. И нашёл. Если когда-нибудь Джордж Рассел уйдёт из Формулы, его обязательно возьмут работать моделью. Возможно, подумал Макс, подкрадываясь к нему под тёплым светом гирлянд, миру повезло, что он всё ещё пилот. Или повезло ему, Максу, потому что разглядывать загорелые руки с вязью вен эгоистично хотелось только самому. Джордж стоял на верхней палубе, облокотившись на перила. В руках лениво покачивался бокал — кажется, с одним из тех кислющих шампанских, которые Макс обходил стороной. Он стрельнул в него взглядом и тяжело вздохнул. — Господи, опять ты. Изыди, Макс, прошу. — Почему? — он удивился почти искренне. — Я тебя вообще не трогаю. — Не трогаешь, — согласился Джордж. Он махом допил шампанское, отставил бокал на перила и развернулся к нему. Блики огней легли на лицо, делая светлые глаза совершенно мистическими. — Только весь последний месяц я уже не знаю, куда от тебя деться. — Я не… — Ты — да, — припечатал Джордж и сложил руки на груди. Макс уставился на них, заворожённый тем, как на свету переливаются тонкие жилки под кожей. — В глаза мне смотри! Водка с энергетиком радостными пузырьками защекотала внутри — или это был тот самый восторг, что накрывал Макса каждый раз, когда удавалось хоть на гран вывести Рассела. — Ты, — медленно произнёс Джордж, прищурившись, будто прицеливался, как бы выстрелить поточнее, — постоянно отираешься в наших боксах. Тото уже всерьёз думает позвать тебя на переговоры. С юристами. И с предложением руки и места в команде. — Да это было пару раз. — А цветы мне зачем прислал? — Один раз! — вскинул палец Макс. Стакан в руке опасно накренился. — Всего один букет! — Там было шестьдесят три розы! В мой рост. Мне пришлось ставить их в ванну, у меня не было места, чтобы помыться, Макс! Где ты их вообще нашёл? Джордж, хоть и старался оставаться серьёзным, распалялся всё сильнее — то ли от праведного гнева, то ли от дорогого шампанского. Макс же смотрел на него и ловил себя на том, что готов хоть каждый день обегать все улочки Монако в поисках самого экстравагантного букета, лишь бы снова увидеть эту капризную принцессу с красными щеками и огнём в глазах. Когда он таким стал?.. Неважно. Боже, насколько это было неважно — пока каждое его слово и действие выбивало бесценную живую реакцию. Возможно, Макс смотрел на него слишком восторженно, потому что на полуслове Джордж запнулся, резко отвернулся к чёрной воде с золотыми всполохами огней. — Про остальное я вообще молчу, — бросил он намного тише, чем раньше. Максу хватило совести покраснеть. И наглости — не отвести взгляд. — Я не жалею ни о чём, что сделал, — твёрдо сказал он. Это была правда. С присущей ему привычкой идти напролом, в своём желании добиться расположения, Макс просто проверял всё подряд. Разговоры в рамках дружбы Джордж принимал спокойно. Подарки — с напряжённой улыбкой. Но стоило Максу зажать его в углу паддока, как настроение менялось. Джордж стоически терпел всё, что приходило в светлую голову Ферстаппена, но неизменно отстранялся первым и уходил. В такие моменты Максу было почти стыдно — но только почти. Потому что чужое сбитое дыхание и недвусмысленный стояк без слов рассказывали ему, что он на правильном пути. — Я молчу, Макс. Я стараюсь игнорировать твои выходки ради нас обоих. Но ты всё усложняешь. — Всё сложно только в твоей голове. — В противовес грубоватым словам Макс подошёл ближе, обнял со спины. Под локтем звякнул пустой бокал, под ладонями напрягся и обречённо расслабился пресс. — Я просто хочу быть с тобой. Что тут сложного? — Всё-таки ты невыносим, — выдохнул Джордж. И прижался ближе, откинув голову ему на плечо. — Ты хоть иногда меня слушаешь? — Угу. — У нас будут проблемы. — Будут. — И тебе всё равно? — Абсолютно. Какие вообще могли быть проблемы, когда под носом у Макса была восхитительно длинная шея, которую хотелось укусить. Он провёл по ней губами, останавливаясь возле ямки за ухом. Джордж вздрогнул и прикрыл глаза. — Влюбиться в тебя было самой большой моей ошибкой. Сначала Макс решил, что ослышался. Потом… ничего не изменилось. Потому что Джордж Рассел не мог признаваться ему в любви на верхней палубе арендованной яхты. — Повторишь? — попросил он едва слышно. — Ни в коем случае, — в тон ему ответил Джордж. — Хорошо, — в груди стало так тепло и свободно, что хотелось кричать, но он лишь сильнее сжал руки. — Это… да? — Это "я не согласен, но с тобой проще согласиться". Но у меня есть условия. — Я не буду называть тебя wag. Джордж развернулся в кольце его рук, глядя с укоризной. — Разумеется, ты не будешь. Ты прекратишь изводить меня на публике. Все твои действия по отношению ко мне должны быть согласованы, — он посмотрел на него с сомнением. — И слова тоже. И ещё… Максу на мгновение показалось, что он сейчас достанет из кармана презентацию или готовый контракт. Впрочем, если бы так и было, он бы немедленно подписал. Потому что такие контракты выпадают раз в жизни. — У меня тоже есть требование, — вдруг вспомнил он. — Скажи Кими, чтобы перестал бросаться на других пилотов из-за тебя. — Он просто любит маму. — Что? — Что? Джордж рассыпался тихим смехом. Нос забавно сморщился, голубые глаза смотрели на него невинно, непривычно нежно, и Макс решил, что всегда может спросить об этом Ландо. Сейчас это не имело никакого значения.

***

Каюта была небольшой, но удивительно уютной: приглушённый свет бра, запах морской соли, далёкий плеск воды, скрип лакированного дерева под ногами. Впрочем, рассматривать детали её интерьера у Макса времени не было, потому что всё его внимание переключилось на губы Рассела с щелчком двери — принципиальный британец отказался целовать его посреди палубы. — Мы обнимаемся последние пятнадцать минут, — напомнил Макс, когда Джордж заявил ему об этом. — Это другое, — отмахнулся тот, — я всегда могу сказать, что тебе стало плохо. Можно было возмутиться, можно было спорить, но, видит бог, Максу было всё равно. Его терпения хватило ровно на то, чтобы найти ближайшую пустую комнату, и убедиться, что дверь надёжно закрыта. Крепкие плечи под ладонями ощущались уже знакомо, но теперь, когда ему было можно, всё казалось намного острее. Голова кружилась — от алкоголя, от жары, от осознания, какой длинный путь остался за этой дверью. Не зря, билось в его голове, пока он жадно вдыхал запах золотистой кожи, целовал доверчиво раскрытые, идеальные, блять, губы, всё не зря. — Кровать, — приказал отрывисто Джордж, когда почувствовал лопатками прохладное дерево обшивки. — Я не хочу первый раз трахаться у стены. — Моя принцесса хочет комфорта, — мурлыкнул Макс, мозг которого выловил только слова "кровать" и "трахаться". И через секунду сам уткнулся носом в стену. — Ещё раз назовёшь меня принцессой, придурок, — рука Джорджа больно сжала волосы на затылке, оттягивая их на себя, — и я сам тебя выебу. Контрастом к опасным словам на холке сжались зубы, а к заднице прижался твёрдый член, и ноги Макса, к его стыду, стали абсолютно ватными. За этой ангельской внешностью, кукольными глазами и джентльменскими манерами он совсем забыл, что Джордж держит себя в дисциплине лучше любого из них. И сейчас, чувствуя жёсткий захват на запястье, Макс остро понял, в каких именно отношениях оказался. — Хорошо. В его ответе было так много всего — согласия, желания, принятия, — что им придётся ещё позже обсудить. Джордж довольно улыбнулся и провёл носом вдоль шеи. — Послушный мальчик, — шёпот скользнул в уши и устремился прямо вниз. — А теперь в кровать. Возражать не хотелось. Хотелось подмять его под себя, вжать в белоснежные простыни обнажённое загорелое тело, раздвинуть длинные ноги и любить — любить — его до полного изнеможения, до трясущихся бёдер и сорванных стонов. Макс бы не назвал себя монахом, но та ночь стала для него первой во многих смыслах. Кожа Джорджа на вкус была как средиземноморская ночь — горячая и бархатистая, солёная и пряная. Макс жадно скользил губами по его члену, такому же идеальному, как и он сам: длинному, тонкому, с выпуклыми венами. Пытался найти в себе хоть крупицу смущения — и не находил. Ладонь Джорджа легла ему на затылок, задавая властный ритм, и по спине Макса пробежала дрожь: ощущение, что он одновременно ведёт и подчиняется, было пугающе сладким. Чужое родное дыхание участилось, бёдра под ладонями окаменели — Джордж застонал протяжно, кончая ему в рот. Макс поднял голову, вытирая губы тыльной стороной ладони, и встретился с его взглядом. — Сумасшедший, — выдохнул Джордж. В его глазах застыла смесь шока и восторга. Макс ухмыльнулся и скользнул выше, оставляя влажные поцелуи на вздрогнувшем животе, груди, пока не добрался до губ. Джордж встретил его сам, с силой притянув за шею. — Ты даже не представляешь… — он целовал Макса, игнорируя привкус собственной спермы. — Насколько я этого хотел. Его волосы крупными кольцами прилипли к влажному лбу — он был красив незаконно, до пропуска удара в сердечном ритме. Полностью расхристанный, совершенно не стесняющийся собственной наготы и удовольствия, Джордж меньше всего сейчас напоминал самого себя за рулём болида. Ни капли собранности, ни грана сосредоточенности — один сплошной хаос, свобода и чувственное желание, несмотря на оргазм минуту назад. — В тумбочке смазка и презервативы, — прошептал он, глядя Максу в глаза. Макс на секунду умер и воскрес обратно. — Откуда ты знаешь? — он потянулся проверить и с недоверием уставился на Джорджа, обнаружив искомое. — Это яхта. Уверен, если поискать, то в шкафах найдётся и кокаин. Если бы Макс не был настолько возбуждён, он, может, и встал бы проверить это нелепое предположение. Но в тот момент Джордж с тихим выдохом раскинул ноги шире — и последние связные мысли покинули его голову. Он всегда думал, что невыносимо — это часами сидеть в раскалённом кокпите. Но оказалось, что по-настоящему невыносимо — это бережно растягивать Джорджа Рассела, слушать его восхитительные стоны и видеть, как он сам насаживается на его пальцы. — Если ты не прекратишь так делать, — прохрипел Макс, заворожённо глядя, как расслабленные мышцы легко его принимают, — я сорвусь. Ответом ему был особенно громкий, нарочитый стон и невинный взгляд из-под густых ресниц. В следующее мгновение вся наигранность исчезла — Джордж выгнулся и вцепился в его спину так, что ногти наверняка оставили кровавые полосы. Макс замер, не смея двигаться дальше, осыпал короткими поцелуями раскрытые губы, щёки, веки, шептал бессвязные нежности, пока Джордж не обвил его ногами и не повёл сам бёдрами навстречу. Он двигался в нём — медленно, всё ещё осторожно, — смотрел на его лицо, на смятые простыни под ними, и в голове билась только одна мысль: Как же я до этого жил без тебя? Они учились быть друг с другом здесь и сейчас, искали ритм по вздохам — и находили. Растворялись в ощущениях так, что было невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. Скажи кто Максу ещё полгода назад, что он будет по стонам понимать, хорошо ли сейчас Джорджу, — он бы только рассмеялся. А он понимал. Ты позволил мне понимать. То, что Джордж уже на грани, Макс уловил шестым чувством. Ничто из того, что было у него раньше, не походило на то, что происходило между ними. Будто они нашли язык, на котором могли говорить только друг с другом. Потому что ты мой. А я твой. И когда они рухнули на влажные от пота простыни, переплетённые телами и дыханием, Макс впервые в жизни понял, что значит по-настоящему принадлежать. И что он кое-что задолжал сказать. — Я тоже люблю тебя. — ... Какой же ты тормоз, Макс Ферстаппен.