Снег и пепел

Последние метры пути до родного дома Танджиро преодолевал с легким сердцем. Вечер был морозным и ясным, а за спиной у него болталась почти пустая котомка — весь уголь он удачно продал в городе. В кармане гремели несколько монет, а в самой котомке лежали маленькие гостинцы для братьев и сестер: немного карамели, новый гребешок для матери, моток прочных ниток для Незуко. Он уже представлял, как они высыпят ему навстречу, как теплый свет из окон озарит снежную тропу, а из трубы будет подниматься дымок — верный признак того, что дома ждут. Но когда дом показался из-за деревьев, его шаг замедлился, а сердце необъяснимо сжалось. От дома не шел дым. Окна были темными. И царила неестественная, гробовая тишина. Он подошел ближе. Дверь была приоткрыта, что само по себе было странно в такой холод. Он толкнул ее, и его обдало волной спертого, холодного воздуха, пахнущего... железом и чем-то сладковатым, неприятным. — Я дома! — крикнул он, заходя внутрь. — Прости, что задержался!.. Его голос замер в пустоте. Лунный свет, проникавший в открытую дверь, выхватывал из мрака ужасные детали. Перевернутая низенькая столик. Разбросанная посуда. И... темные, липкие пятна на полу, ведущие в спальню. — Мама? Рокута? Шигеру? — его голос дрогнул. Он шагнул вперед, и нога наткнулась на что-то мягкое. Он наклонился, и ледяной ужас сковал его тело. Это был его младший брат, Такэо. Его глаза были широко открыты, полные немого ужаса, а маленькое тело было холодным и неподвижным. «Нет. Нет, нет, нет...» Он бросился в спальню. Картина, открывшаяся его глазам, навсегда врезалась в память. Его мать, пытавшаяся прикрыть собой детей. Ханако... Шигеюки... Все они. Бездыханные. Не было ни крика, ни слез — только оглушительный звон в ушах и нарастающее, тошнотворное понимание. «Незуко! Где Незуко?!» Он в панике метнулся обратно, обыскал каждую тень. И нашел ее. За домом, в сугробе, лежала его младшая сестра. Ее тело было неестественно горячим, а из приоткрытых губ вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. На ее кимоно были капли крови. — Незуко! — он рухнул на колени рядом с ней, срывая с себя куртку, чтобы укутать ее. — Держись! Я здесь! Я спасу тебя! Мир сузился до хрустящего под ногами снега, жгучего мороза, впивающегося в босые ступни, и давящей тишины, разрываемой лишь его собственным прерывистым дыханием. Танджиро бежал, не чувствуя ни усталости, ни холода. В его руках, прижатое к груди, безвольно покачивалось легкое тельце. Незуко. Ее кожа пылала неестественным жаром, а дыхание было хриплым и пугающе редким. «Держись, — беззвучно шептал он, вцепившись пальцами в поношенную ткань одеяла. — Держись, мы почти...» Но надежда была обманчивой свечой на ветру. Тело в его руках вдруг выгнулось в неестественной, судорожной дуге. Из пересохших губ сестры вырвался не звук, а лишь горстка хриплого воздуха. Танджиро замер, почувствовав, как последнее, слабое биение жизни под его пальцами затихает и обрывается. Он медленно, почти неверяще, опустился на колени в сугроб. — Незуко? — его голос дрогнул. Он потряс ее за плечо, но в ответ была лишь безжизненная тяжесть. — Незуко! НЕТ! Его крик, полный отчаяния и неподдельного ужаса, разорвал морозную тишину леса. Он прижимал к себе остывающее тело, тщетно пытаясь согреть его собственным теплом. Слезы, горячие и соленые, катились по его щекам и замерзали в тонкие ледяные нити. Он остался один. Совершенно один в этом огромном, безразличном мире. Именно в эту секунду абсолютной потери воздух вокруг сгустился и стал ледяным. Мороз, который он чувствовал кожей, померк перед тем внутренним холодом, что исходил от появившейся перед ним фигуры. Он поднял голову, и его затуманенные взгляд встретился с парой глаз цвета расплавленного янтаря, лишенных всякой теплоты. Музан Кибутсуджи стоял, безупречный и невозмутимый, его черные волосы и темное кимоно были резким контрастом на фоне ослепительно-белого снега. Он смотрел на Танджиро так, будто рассматривал интересное, но незначительное насекомое. — Агония твоего сердца сладка, — его голос был тихим и мелодичным, но в нем не было ни капли души. — Она пожирает тебя изнутри. Ты хочешь плакать, но в тебе нет больше слез. Ты хочешь кричать, но у тебя нет голоса. Такая пустота... Идеальный сосуд. — Ты... — прохрипел Танджиро, его пальцы с такой силой вцепились в снег, что под ногтями выступила кровь. Вся его сущность, все его существо восстало против этого присутствия. — Убирайся! Оставь нас в покое! — «Нас»? — Музан мягко усмехнулся. — Тебя больше никого нет. Я забрал их. А ее, — он кивнул на тело Незуко, — забрала ее собственная слабость. Но ты... ты выжил. В твоих глазах я вижу не слабость, а огонь. Огонь ненависти. Я дам ему топливо. Он протянул руку. Ладонь рассеклась сама по себе, и из раны хлынула кровь. Она сгустилась в воздухе в шар, испускающий низкочастотное гудение, от которого закладывало уши. — Прими дар своей ненависти, Танджиро Камадо. Стань тем, кто сможет бросить мне вызов. Стань моим величайшим творением. Если выживешь — обретешь силу, чтобы бросить мне вызов. Шар из крови ринулся вперед и вонзился Танджиро прямо в грудь. Боль была за гранью понимания. Это не было просто физическое страдание. Это было ощущение, будто его душу вырывают с корнем, разрывают на атомы и собирают заново по чудовищному, извращенному шаблону. Кости ломались с сухим хрустом, мышцы рвались и срастались, становясь плотнее и сильнее. Кожа трескалась и затягивалась, как на раскаленной глине. Он закинул голову и завыл — долгий, горловой, нечеловеческий звук, от которого с деревьев осыпался иней. Его глаза закатились, и когда они вновь открылись, радужки пылали неестественным золотом, а зрачки сузились в вертикальные щели. Из десен болезненно прорезались длинные острые клыки, а ногти на руках и ногах превратились в черные, заостренные когти. На его лбу, вокруг старого шрама, проявился узор — яростный, багровый вихрь, похожий на солнечную корону. Музан наблюдал за трансформацией с холодным, научным интересом, а затем, не проронив ни слова, растворился в ночи, как будто его и не было. Танджиро лежал на спине, тяжело дыша. Мир вокруг него был другим. Он видел каждую снежинку, слышал шепот ветра за версту, а его обоняние уловило миллион новых запахов. Но один запах бил в нос, сводя с ума, затуманивая разум — сладкий, манящий, вкуснейший запах человеческой плоти. Он исходил от бездожанного тела, лежащего рядом. ЕДА. Он повернул голову, и слюна ручьем потекла из его рта. Он подполз к Незуко, его когти дрожали от голода и жажды. Он наклонился, его клыки были в сантиметре от ее бледной шеи. И тогда, из самого глубинного уголка его сознания, до которого еще не добралась тьма, поднялся образ. Ее улыбка. Ее смех, когда они играли в снегу. Ее теплая рука в его руке. С оглушительным, полным самоотвращения ревом он отпрянул прочь, как от раскаленного железа. Он ударил себя кулаком по голове, царапая лицо когтями, пытаясь вырвать демона изнутри. Он не мог. Он был демоном. В панике, гонимый голодом и стыдом, он бросился бежать вглубь леса. Он бежал, не разбирая дороги, пока не свалился в заснеженную поляну. Голод сводил его с ума. Внезапно, его ноздри уловили новый запах. Чистый, свежий, человеческий... Он был один. Где-то рядом был человек. В этот момент из-за деревьев вышел он. Высокий парень в клетчатом нарядном хаори, цвета хаги — цвета водяных смерчей. Его лицо было невозмутимым, а глаза спокойными и ясными, как поверхность горного озера. В его руке был длинный японский меч. Гию Томиока, Столп Воды, смотрел на демона, стоящего перед ним на коленях. Он видел его агонию, его дикий взгляд, окровавленные когти и тело, всё еще хранящее следы недавней чудовищной трансформации. Он видел демона. И его долг был ясен. — Демон, — произнес Гийю тихим, но не допускающим возражений голосом. — Твоя жизнь окончена. Он принял боевую стойку. Воздух вокруг него, казалось, замер, наполняясь тихой, сокрушительной силой. — Дыхание Воды, Первая Форма: Поверхностное Водное Колесо. Его клинок описал в воздухе плавную, идеальную дугу. Удар был быстрым, как течение реки, и неотвратимым, как прилив. Он был направлен на шею Танджиро. Но тело Танджиро среагировало само. Демонические инстинкты, усиленные невероятной силой крови Музана, взметнулись внутри него. Он не думал о технике. Он не думал ни о чем, кроме выживания и ярости, что пылала в его сердце. С ревом, в котором смешались боль и гнев, он отпрыгнул назад. Стальной клинок, предназначенный обезглавить его, лишь чиркнул по его груди, оставив глубокую, но мгновенно затягивающуюся рану. Гийю не выразил ни удивления, ни разочарования. Его взгляд оставался чистым и холодным. — Восстанавливаешься. Сильный демон. Но бесполезно. — Я... не... — попытался выкрикнуть Танджиро, но из его горла вырывался лишь хриплый рык. Его разум боролся с инстинктами. Он хотел крикнуть, что он человек, что он не виноват, но его тело, его внешность, его голос — всё кричало обратное. Гийю не видел отчаявшегося мальчика. Он видел демона, который пытается говорить, чтобы вызвать жалость. Он видел когти, испачканные землей и кровью. Он видел угрозу, которую необходимо устранить. Его долг был кристально чист. — Твоя жизнь окончена, — сказал Гийю, и его клинок с тихим шелестом вышел из ножен. Он не стал ждать. Его тело двинулось с невероятной скоростью. Воздух вокруг него зазвенел от сконцентрированной мощи. Он атаковал снова. Его формы были смертоносным танцем. «Водный Поток» — клинок изгибался, как река, огибая попытку Танджиро парировать когтями, и оставлял глубокую рану на плече. «Стремительный Поток» — молниеносный удар, который Танджиро едва успел увернуться, потеряв часть уха. Танджиро, ведомый инстинктом, попытался отпрыгнуть. Демоническая сила крови Музана дала ему скорость, но не дала опыта. Острота лезвия, пропитанная дыханием, все же настигла его. Сталь со свистом рассекла плоть на его груди, и черная кровь брызнула на снег. Он зарычал от боли и ярости, откатываясь назад. Танджиро метался. Он не знал техник, не умел сражаться. Он мог только полагаться на ярость и грубую силу. Он бросался вперед, пытаясь вцепиться когтями в Гийю, но Столп Воды был неуловим. Его движения были столь же плавными и непостоянными, как сама вода. Каждая атака Танджиро встречала стальную стену, а в ответ получала новую, кровоточащую рану. — Восстанавливаешься, — констатировал Гийю, его взгляд оставался ясным и холодным. — Бесполезно. Отчаяние охватило Танджиро. Он видел в глазах этого человека не злобу, а холодную, безличную решимость. Для него Танджиро был не человеком, не жертвой, а просто чудовищем, ошибкой, которую нужно исправить. И в этом была самая страшная правда. — Я... человек... — снова попытался выкрикнуть Танджиро, но его голос сорвался на рык, когда клинок Гийю пронзил ему бедро насквозь. Он рухнул на колени, черная кровь хлестала из десятков ран. Его демоническая регенерация не успевала, тело было на грани. Он поднял голову и посмотрел на Гийю. В его демонических глазах не было злобы. Только бесконечная боль, тоска и мольба. Гийю на мгновение замер. Что-то в этом взгляде... что-то неуловимо человеческое. Но это было лишь на мгновение. Он видел, как раны на теле демона начинают дымиться и медленно затягиваться. Он видел узор на его лбу, знак исключительной силы. Оставлять такого демона в живых было нельзя. — Прощай, — тихо сказал Гийю. Он принял свою самую спокойную, самую совершенную стойку. Вся мощь его дыхания сконцентрировалась в клинке. Мир вокруг будто затих, затаив дыхание. — Дыхание Воды, Восьмая Форма: Водопадный поток. Это не был удар. Это было явление. Клинок двинулся с такой сверхъестественной скоростью, что его почти не было видно. Он не рассекал воздух — он просто на мгновение появился в другом месте, описав идеально горизонтальную линию. Танджиро даже не успел понять, что произошло. Он видел лишь мелькнувшую сталь и чувствовал странный, холодный ветерок на шее. На его лице застыло выражение облегчения. Его голова отделилась от плеч и на мгновение застыла в воздухе, прежде чем упасть в снег. Его тело, лишенное головы, медленно повалилось набок, исторгая последние судороги, и затем начало медленно рассыпаться в пепел. Гийю стоял, наблюдая за тем, как тело демона обращается в прах. Он вложил клинок в ножны. Работа была сделана. Он повернулся, чтобы уйти, но его взгляд упал на лицо демона, которое еще не полностью исчезло. На этих чертах, еще не до конца утративших человечность, застыла не маска злобы, а странное спокойствие. И в уголках глаз, смешиваясь с пеплом, были следы человеческих слез. Столп Воды на мгновение задержался, чувствуя странный, неприятный осадок на душе. Он отбросил это чувство. Он выполнил свой долг. Он уничтожил демона. И все же, пока он шел прочь, оставляя позади два пятна пепла — одно большое, другое меньшее — в воздухе витал неотвеченный вопрос: кого именно он только что убил? Далеко в горах, в самом сердце леса, где царила вечная ночь из-за сомкнувшихся крон, Музан Кибутсуджи внезапно остановился. Он шел по заснеженной тропе, его темное кимоно не шелестело, а снег под ногами не хрустел. Он почувствовал это — разрыв тончайшей нити. Исчезновение крошечной, но яркой искры, которую он сам и зажег. Уголок его идеальных, бесстрастных губ дрогнул в едва заметном подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. Это было выражение легкого разочарования, как у ученого, чей эксперимент завершился неудачно. «Неудачник, — промелькнуло в его сознании. — Его ненависти не хватило, чтобы преодолеть даже первого Истребителя. Жалко. Потенциал был... интересный». Он не чувствовал ни гнева, ни досады. Просто констатировал факт. Один сосуд разбился. В мире было множество других, кого можно было наполнить тьмой. Он продолжил свой путь, не оглядываясь, его разум уже отбросил воспоминание о мальчике с глазами, полными огня. Танджиро Камадо перестал существовать даже в памяти того, кто сделал его демоном. В пепле, оставшемся от тела Танджиро, лежал маленький, обугленный предмет. Лунный свет выхватил из тьмы слабый блик. Это был гребешок. Тот самый, что он купил для матери. Деревянный, простой, он чудом уцелел. Прошла ночь. Наступило утро. Яркое, морозное, безразличное. Солнечные лучи пробились сквозь ветви и упали на поляну. Они коснулись пятна пепла, и он начал таять, смешиваясь с тающим снегом. Они коснулись маленького гребешка, лежавшего рядом с пеплом Незуко. Никто не пришел. Никто не нашел. Никто не оплакал. Снег продолжал таять. Весна должна была сменить зиму. Жизнь в лесу шла своим чередом, не ведая о трагедии, что разыгралась здесь. Птицы свили гнезда на старом доме Камадо, звери протоптали тропы через сад. Природа медленно, но верно стирала следы человеческого присутствия, а вместе с ними и память о большой, дружной семье и о старшем сыне, который так и не смог ее спасти. Они просто исчезли. Как дым от костра, развеянный ветром. И в мире, полном демонов и истребителей, не осталось никого, кто бы помнил имя Танджиро Камадо. Только холодный ветер шептал что-то в ветвях деревьев на пустой поляне, но не было никого, кто мог бы его услышать.