Diol

Это было совершенно обычное утро… ну, как обычное…

Утро вообще началось довольно непонятно. Уже целую неделю Чуя ведёт себя как-то странно. Закатывает истерики, бог знает из-за чего, злится на меня без причины, а может и не на меня вовсе. В общем, ведёт он себя не как обычно. Что с ним происходит?

Осаму Дазай

Суббота. 11:48. Февраль — последний месяц зимы, которой в Йокогаме в этом году вовсе не было. Обычно зимой улицы забиты снегом, все проходы пешком закрыты, а на трассах один лёд, по которому ехать нельзя. В этом году всего этого не было. В декабре слегка похолодало, пошёл мелкий снежок, а на следующий день растаял. Рождественские каникулы быстро закончились, и в январе снова выпал снег. В феврале снега и в помине не было. Погода стала теплее — аж так, что в помещениях все ходили в футболках, а на улицах максимум в толстовках и свитерах. Куртки доставать не пришлось, ну и к лучшему. Весна пришла быстрее. Дазай молча сидел на кресле в холле общежития, наблюдая за тем, как его рыжий одногруппник опять истерил. С Чуей он знаком всего семестр, но этого времени хватило с головой, чтобы понять, какой Накахара человек, и то, что он не стал бы закатывать истерики без повода. Обычно причиной его плохого настроения был Дазай. Шатен любил всячески унижать рыжего и смеяться над его мелким ростом, называя его чихуахуа, а потом получать по носу. В последнем Осаму всё же был прав: Чуя и впрямь, несмотря на маленький рост, очень сильно кусается, как чихуахуа. Но что случилось на этот раз? С утра же ничего не происходило, он же никак не косячил. На первом курсе Накахара вёл себя нормально — злился, когда его дразнили, смеялся, когда шутили. Так что с ним произошло сейчас? Что могло разозлить его средь бела дня в субботу? — Господи, Слизняк, успокойся, — сказал шатен, искренне не понимая его поведения. — Тише-тише, что стряслось? Кто что кому сделал? — по его тону и не скажешь, что ему и впрямь интересно, но это не значило, что он не беспокоится. Может, не так сильно, как в других случаях — ведь на этот раз всё выглядело скорее как раздражённость, а не настоящая злость. Поистерит — успокоится. Рыжеволосый даже не посмотрел на него и, ходя из стороны в сторону с руками на голове, коротко ответил: — Никто! Было чувство, что он сейчас начнёт рвать на себе волосы, но, к счастью, этого не случилось. Осаму слегка вжался в кресло от очередной вспышки этой рыжей катастрофы, но промолчал, наблюдая за тем, как его одногруппник кипел, как чайник. Чуя же обычно не такой чувствительный, да? Есть ли у него какая-то конкретная причина злиться или же вовсе нет? Зная Чую, он понимал, что рано или поздно тот ему расскажет. Рыжий не умел очень долго в себе что-то держать. — Что-то мне с трудом верится, — произнёс Дазай безучастно, разводя руками. — Кто-то тебя явно обидел. — Я сказал: ни-кто! — голос Чуи сорвался на крик. Ситуация откровенно раздражала. Да, на это была причина — реальная, весомая, но именно Дазай должен быть последним, кто об этом узнает. На его ответ шатен лишь поднял бровь, не особо удивлённый отказом. Тон Чуи ему не нравился. С ним явно произошло что-то серьёзное, раз он такой нервный с утра. — Да, конечно. Всем сердцем и душой тебе верю, — саркастично протянул он. — Но ты всё равно что-то недоговариваешь. Поэтому ещё раз: Чуя, что случилось? — его голос был мягким, почти заботливым, но в нём уже звучали нотки серьёзности. Хоть они и не были друзьями, но и чужими назвать их было нельзя. Дазаю не было плевать на Накахару, а Чуя, в свою очередь, всегда оставлял на кухне что-то приготовленное для него, ведь этот придурок не умел готовить. Они были чем-то между дружбой, заботой и враждой. Никто не знал, что это точно, но одно было ясно — они точно были друг другу не чужие. — Не твоего ума дело, — на этот раз голос Чуи уже не звучал так вспыльчиво, как буквально минуту назад. Его взгляд был направлен в пол. Как будто его что-то сжимало. Как будто внутри он был ранен. Ему было больно. Дазай вздохнул и покачал головой, теряя терпение от его выходок. То, как он выглядел, напрягало. Он не хотел, чтобы Чуя сдерживал всё внутри, делая себе только больнее. — Чуя, ты явно расстроен. Я жду объяснений. «Неужели так сложно просто сказать, что случилось?» — подумал Дазай. Но думать легко, особенно когда ты видишь лишь часть картины, а другой — всю. Чуя Накахара. Его одногруппник и в то же время то ли соперник, то ли друг — умирал изнутри и скрывал это за маской нервности. Что у него творится в голове, знает разве что Бог. Ведь… он влюбился. В самого красного red flag’а, который только существует. В Осаму Дазая. «Почему он просто не выходит у меня из головы? Почему я так страдаю из-за какого-то придурка, которого почему-то ненавижу?» Он страдает под маской агрессии. Сначала он отрицал. Отрицал свои чувства. Убеждал себя, что просто хочет получше узнать его. Что это не влюблённость. Отрицать это сложно. Отрицать это больно. Особенно, когда ты влюблён в парня. Когда ты понимаешь, что это ненормально. «Почему я его люблю? Почему мне так больно? Если он об этом узнает, то подумает, что я педик. А я не педик! Я не педик! Господи, за что мне эти мучения? Почему он не выходит у меня из головы?!» Когда ты влюбляешься, чувства опьяняют тебя. Не дают трезво мыслить. Они съедают тебя изнутри. Но что, если проблемы не исчезают — наоборот, появляются? Когда Чуя наконец понял, что чувства не заглушить, перед ним встала новая, более серьёзная проблема. Та, что заставляет страдать многих. С которой нельзя ничего поделать. Осаму нравятся девушки. А Чуя — не девушка. — Оставь меня в покое… — произнёс Накахара сдавленно, не отрывая взгляда от пола. — Нет, Чуя! — воскликнул Дазай. Он был зол из-за выходок своего одногруппника. «Сколько можно уже?» — Я, конечно, понимаю, что ты не в духе, но ты ведёшь себя как полный идиот! Хватит рвать на себе волосы, поговори со мной. — С кем?! — раздражённо ответил рыжеволосый. — Да я даже видеть тебя не хочу, придурок. В душе ему было плохо от своих же слов. Он ненавидел, как это звучит, но… что ему оставалось? Он не мог сказать Дазаю что влюблен в него. Он делал всё, чтоб и в мыслях не пролетало, что он может чувствовать у нему подобного. — Что ж, жаль, но тебе придётся, — Дазай встал с кресла и подошёл ближе, остановившись в метре от него. — Теперь скажи: почему ты злишься? Кто тебя обидел? — его тон звучал строго, но в глубине души он был мягок. Он не хотел его запугивать, ведь чувствовал, что с Накахарой что-то не так. Он не хотел на него давить. — Нет. — Здрасьте, приехали! Ты явно не в настроении. Огрызаешься, настаиваешь на том, чтобы я оставил тебя в покое, мол ты видеть меня не хочешь. Что с тобой не так? Что с тобой не так?! — Можно я просто уйду..? — Нет, — Дазай закатил глаза. — Не веди себя как ребёнок! Ты же не просто так злишься на меня. Так в чём настоящая проблема, Чуя? Дазай сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до полуметра, и шатен осторожно наклонился так, чтобы их глаза находились на одном уровне. Так, чтобы он не смотрел на него сверху вниз — ведь Накахара был намного ниже Осаму, из-за чего часто чувствовал себя некомфортно, когда тот подходил слишком близко. — Чуя… — его голос был нежен, но серьёзен. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Прошу тебя… не лги мне. Ты не в порядке. Чуя сделал шаг назад, чтобы не находиться так близко к нему. Чтобы попытаться сбежать. Чтобы скрыться и не показывать свою слабость. Он не привык к этому. Не привык к такой слабости. Но Дазай не собирался его отпускать. Он знал, что с Чуей что-то не так, и то, что он ещё мягко говоря грустит, и не хотел, чтобы он закрылся у себя в комнате, игнорируя его попытки помочь. Да, может, Осаму не умеет проявлять свою заботу. Может, он не тот, кто может сказать прямо: «Я за тебя переживаю», но он не собирался из-за этого останавливаться и отпускать рыжего. — Ну и куда ты пойдёшь? — спросил он недовольным голосом. — Наш разговор ещё не окончен. — Я не хочу с тобой говорить… — пусто ответил парень, что ниже. — Мне плевать, — уже раздражённо ответил Дазай. Он сделал шаг ближе к своему одногруппнику. Он чувствовал, что уже давит на него, но не мог ничего поделать. Ему нужно было знать, что происходит. — Ты скажешь, что не так, хочешь ты того или нет. Я заставлю тебя. — Ты не имеешь права, — чуть напуганно ответил ему рыжий, от чего Дазай схватил его за воротник. Его выражение было холодным, как лёд. Он не хотел причинять ему вреда, но если он не узнает, что не так — он просто взорвётся. Чуя уже конкретно действовал ему на нервы. Точнее, не сам Чуя, а его глупые и бессмысленные истерики. Что с ним вообще происходит — никому не известно. Даже, наверное, сам Чуя не понимал, что с ним не так. Хватка на его воротнике не была настолько сильной, чтобы причинить Чуе боль, хотя по его лицу этого и не скажешь — оно не выражало ровным счётом ничего. Лицо оставалось безэмоциональным. Он смотрел на шатена проедающим взглядом, в то время как в голове творился настоящий хаос. Мысли были разные — ненавистные, шумные, беспорядочные, — но все они вели к одному: «Я педик и пидор». — Эй, не говори так, понял?! — высоким тоном сказал шатен. — Я имею полное право знать, что с тобой происходит и почему ты так истеришь. Ответь мне, что с тобой не так, Накахара Чуя?! Голова Чуи повернулась в сторону — он не хотел встречаться с ним взглядом. Ему было откровенно плевать, если Дазай его ударит. Ему уже нечего было терять. Он больше не был тем парнем, каким был в начале семестра. Ведь одного года оказалось достаточно, чтобы влюбиться в идиота, стоящего напротив. — Перестань драматизировать! — Я в порядке, — резко ответил Накахара, лишь бы поскорее сбежать. — Просто стресс, понятно? Выражение Осаму сменилось на недоумение. Он отпустил его и отступил на шаг назад, давая больше пространства. Но он в жизни бы не поверил в этот бред — Чуя лгал с самого утра. — Чушь, — тихо сказал он. Его голос звучал куда спокойнее, чем минуту назад, но в нём всё ещё слышалось недоверие. — Ты никогда не огрызаешься вот так просто из-за стресса. Здесь есть что-то другое. Последовала долгая пауза. Они молча смотрели друг другу в глаза, каждый в своих мыслях. Накахара — о том, как сбежать. Дазай — о том, как заставить его всё рассказать. Прервав молчание, Чуя, сбитый с толку и по-настоящему искренне, произнёс: — Почему тебя это вообще беспокоит? Сердце Дазая сжалось. Он не ожидал этого вопроса, но знал на него ответ. Ответ, который он бы никогда не озвучил, если бы Чуя только что сам не спросил. — Потому что… — твёрдо начал Дазай. — Я тот, на кого ты кричишь, и кроме того… — он опустил взгляд, голос стал тише. — Я бы хотел думать, что мы друзья. А значит, я должен знать, что случилось. Он сделал полшага вперёд и осторожно протянул руку, чтобы коснуться Чуиной ладони. Сердце рыжего забилось сильнее — он тут же отдёрнул руку, пряча её за спину. Она была до ужаса мокрой от пота, и он боялся, что Дазай поймёт, почему. В груди сдавило, воздух будто исчез. Чуя слегка дрожал. В голове — хаос, сердце бешено колотилось, эмоции накрывали с головой. Он не понимал, почему этот человек вызывал в нём такие ощущения. Внимательный взгляд Дазая скользнул по его лицу. Чуя выглядел как избитый щенок. Его глаза… они выдавали всё. Даже если выражение оставалось безэмоциональным, глаза кричали о боли. От этого зрелища сердце Осаму сжалось. Он хотел помочь, но чувствовал себя бессильным. — Ради Бога, Чуя… — голос стал мягче, почти ласковым. — Перестань быть таким упрямым. — в его интонации слышалась мольба, даже лёгкое отчаяние. — Почему ты так злишься на меня? Он провёл рукой по волосам, явно теряя терпение. — Ты же знаешь, что я ничего не скажу… — голос Чуи был почти неслышным. Он не хотел, чтобы Дазай слышал его. Стыд сжимал его изнутри. Ему было стыдно за свою грубость — особенно перед тем, кого он так сильно любил. Терпение шатена убывало с каждым словом. Его лицо выражало всё больше растерянности. Непонятно, что выражали эти карие глаза. В них была доля надежды — надежды получить ответ, — и в то же время Чуя видел в них злость. Кровь потихоньку закипала, а в голове царил полный бардак разбросанных мыслей. Он сам не понимал, откуда в нём столько раздражения. Да, Чуя упрям — но это не повод злиться. И уж точно не повод пугать его. А он пугал. Он это знал. Но не мог остановиться. Чувства — это не яйцо об сковородку: с ними яичницу не приготовишь, и скорлупу не выбросишь. Накахара не мог смотреть ему в глаза. От одного только соприкосновения глазами его бросало в дрожь. Он чувствовал себя, как жертва, запертая с охотником. Он чувствовал, как страх растекался по венам и бил прямо в сердце, отдаваясь быстрыми ударами. Чуя слышал биение собственного сердца. И всё же, поверх страха, в нём пульсировало что-то другое. Умиление. Один только вид Дазая заставлял его душу выплывать из тела. Голова была полна мерзких и ярких фантазий. Он не мог остановиться. С каждой секундой сердце билось всё сильнее. — Почему ты такой сложный? Эти слова выдернули Чую из мыслей. Он сжался и опустил взгляд. «Господи, что с ним?» — подумал Дазай. «Почему он так… почему так смотрит?..» — Чуя, хватит— — Можно… я уйду? — перебил его тихий и напуганный голос. Дазай почувствовал, как в груди кольнуло чувство вины. Он сделал шаг назад. — Хочешь, чтобы я тебя отпустил?.. — его коробило от собственных мыслей. Чуя напуганно кивнул. «О чём он сейчас думал?..» — Отпускаю. Можешь идти. Он отступил ещё на шаг, освобождая пространство. — Спасибо, — прошептал Накахара, чуть кивнув и начал медленно отходить. Выражение лица Дазая говорило само за себя: «Что, чёрт возьми, это было? Что означал этот взгляд? Он что… раздел меня в своих мыслях?..» Одна эта мысль вызывала в нём гору отвращения. Не к Чуе — а к своим предположениям о том, что происходит у рыжего в голове. «Его глаза… Боже…» И всё же он не мог понять, как Чуя так легко просто ушёл, оставив его в полном непонимании. «Он правда ушёл? Просто так?» Что происходило у Накахары внутри, было для него загадкой. И он задавался этим вопросом уже, наверное, в семнадцатый раз: «Я ведь никогда не получаю от него ответа, верно?» Воскресенье Пение птиц за окном будило всякого, а пепельное солнце в воскресное утро лилось в комнату светом — словно лампа. Что может произойти в такой ясный, светлый денек? Слабый ветерок качал деревья, а на небе — ни единого облачка. Все любят воскресенье. Все спят до обеда. Это день, когда можно выдохнуть, провести его с собой или с семьёй, побыть наедине с природой… Вот только даже солнцу, освещающему неприбранную кровать, здесь не рады. Скомканное в комочек, с опухшими от слёз глазами, хрупкое тельце, забившись в углу у входной двери, безутешно рыдало. Оно дрожало и подрагивало, и каждый раз, когда его хозяин вытирал слёзы в надежде, что больше не заплачет, они катились с новой силой — будто водопад. Вздохи, всхлипы, глухие рыдания — так началось его воскресенье. Как вы, наверное, уже поняли — это был Чуя. Накахара Чуя. Со вчерашнего разговора с Дазаем он не мог прийти в себя. Истерика началась ещё вечером, как только он вернулся к себе, и с того момента не отпускала. Слёзы сами собой лились из глаз — от бессилия, от стыда, от чувства, что он слишком слаб, слишком жалок, слишком мерзок самому себе. Он ненавидел себя за то, что наговорил Осаму. За то, как он кричал. За то, как смотрел на него. За то, какие мысли пронеслись у него в голове в тот момент. «Если бы я был девушкой… он бы стал со мной встречаться?» От одной только мысли — новая волна слёз. А ведь правда… если бы он… — Я… — прошептал он. — Я не девушка. Девушка… ему нравятся девушки. Такие, как Сасаки. С тонкой талией, грудью и попой. А я… у меня ничего из этого нет. Я не девушка. И никогда ей не был. — он схватил себя за передние пряди волос и с силой ударился затылком о стену, смотря в потолок. — Я не девушка. Ему нравятся девушки. Ему нравятся девушки. Ему, чёрт возьми, нравятся девушки, а я не девушка. Я не девушка… Я, блядь, парень. Парень… «Я парень» — он ненавидел повторять это снова и снова. Каждый раз хотел забыть об этом, но правду не вычеркнуть. Вечно жить в розовых очках невозможно. Ему было больно от собственных слов, но, увы… — Почему я не родился девушкой…? «Чуя?» Внезапно — голос. До боли знакомый, любимый и ненавистный. Голос, который он бы узнал даже на другом краю света. Голос, который он никогда не забудет. Дазай. Он стоял с другой стороны, прижавшись ухом к двери. Ему было больно от одной только мысли — что чувствует Чуя и что с ним происходит. За всё время их знакомства в его голове ни разу не пролетала мысль о том, что он может чувствовать себя некомфортно в своём теле. О том, что он так страдает, ощущая себя не тем. Но ради кого? Дазай отчётливо слышал его слова: «Ему нравятся девушки». Но кому? По кому бы Чуя так плакал? По кому бы он страдал так, что вместо того, чтобы спать, рыдал, забившись в тихом уголочке, надеясь, что исчезнет и его никогда никто не заметит? И нет, Осаму не подслушивал. Он вовсе не собирался к Чуе — просто, видите ли, почему-то на ум пришла идея проветриться в десять утра, когда почти все спят. Но, услышав всхлипы, доносящиеся из комнаты рыжего, он не смог пройти мимо и… вот. — Мне позвонить Фишеру-сану, чтобы пополнить запасы подводки для глаз? — озорно бросил он, будто пытаясь растопить лёд. Накахара, уже стоявший с другой стороны, издал тихий смешок, но его глаза не изменили выражения. В них всё так же читались боль и тоска. Дазай пытался поднять ему настроение, но этот эффект длился не дольше пары секунд. Его сердце сжалось от собственного предложения, он понимал — это не сработает. Рыжий знал, каким ярым фанатом «Гравити Фолз» был Осаму, особенно Билла Шифра (чью фамилию он, перевернув слоги, превратил в «Фишер»). Он вечно впихивал это выдуманное имя в каждую саркастическую или несерьёзную фразу. Для Чуи этот маленький элемент уже стал чем-то обыденным, частью привычного Дазая. — Чу-уя… — протянул Дазай грустным, почти умоляющим голосом. — Открой… Накахара, на мгновение отвлёкшись от своих мыслей, медленно повернул замок, впуская его внутрь. Дверь скрипнула и медленно распахнулась. На пороге стоял Дазай с тревожным, напряжённым выражением лица. Его сердце колотилось в груди, не находя покоя. Он уже давно чувствовал, что с Чуей что-то не так, подозревал это последние недели, но всякий раз просто закрывал глаза на его поведение. А когда накануне попытался поговорить, Чуя просто отмахнулся, попросив оставить его в покое. Теперь же, когда дверь наконец открылась, их взгляды встретились. Глаза шатена тут же зацепились за опухшие, покрасневшие от слёз глаза. Голубые, налитые кровью, с тёмными кругами под ними — он явно не спал. «Похоже, ночь была тяжёлой», — пронеслось в голове Осаму. На лице Чуи застыла слабая улыбка, но сколько бы он не улыбался — глаза не врут. Они оставались пустыми, полными боли. Растрёпанные рыжие волосы только подчёркивали его истощённое и подавленное состояние. Дазай до жути хотел подойти и просто обнять его. Забрать боль. Убедить, что всё будет хорошо. Но он лишь тихо шагнул внутрь комнаты и, не произнося ни слова, закрыл за собой дверь. — Привет, — выдавил Чуя, едва слышно, потерянно глядя на него. Его голос дрожал, а глаза просили хоть немного тепла. И в тот же миг на лице Осаму проступила мягкая, тёплая улыбка. Осаму уселся на кровать Чуи, болтая ногами, будто был девятилетним ребёнком. Его беззаботная улыбка, наивное поведение и искренний взгляд не могли не зацепить Накахару. Сердце в груди стучало куда чаще. Боль ушла на второй план, уступив место помешанности. Он был одержим. Им. Дазаем. Он хотел его. Хотел так сильно, что даже думать спокойно уже не мог. Ладони вспотели, а слюна скапливалась во рту. Он смотрел на него и… завидовал. Завидовал этой улыбке — такой простой, искренней, настоящей. «Я бы так в жизни не смог…» — промелькнуло в голове с ненавистью к самому себе. Дазай встретился с ним взглядом. Он уже видел это выражение на его лице раньше. Первый раз ему стало противно от мыслей, которые, как он догадывался, были у Накахары. А теперь… ему стало его жалко. Сердце сжималось. Чуя сам не понимал, как сильно выдаёт себя. Не понимал, что так нельзя. Осаму хотел разложить всё по полочкам, объяснить, что с ним всё в порядке… но вместо этого просто спросил: — Как ты? Чуя вздрогнул от звука его голоса, будто только сейчас вернулся в реальность. Он сглотнул накопившуюся слюну и неуверенно ответил: — Я… в порядке, — ложь. — Да, я в порядке. Эти три слова — «я», «в» и «порядке» — будто приросли к его языку намертво. Правда стала для него недоступной, словно чужим языком: её нельзя было произнести, даже если очень хотелось. А вот ложь… ложь была сладкой, привычной. Он мог лгать сколько угодно, сколько душа пожелает — лишь бы Осаму не догадался, что он влюблён в него. Влюблён до дрожи, до злости, до самоненависти. Как какой-то… извращенец. Доверие к людям приносит только боль. Дазай закатил глаза: — Угу. «В порядке», конечно. «Хорошие» люди не сидят на полу и рыдают. Выкладывай, Чиби, — его тон был привычно ироничным, но в нём слышалось волнение. Он медленно подошёл к Чуе, осторожно коснулся его дрожащей руки и опустился на корточки — так, чтобы не возвышаться над ним, не давить своим присутствием. — Ты мне подводку купить хочешь? — в голосе прозвучала неуверенная попытка пошутить, а на лице появилась лёгкая, натянутая улыбка. В ответ Дазай только фыркнул: — Только если пообещаешь не пронзить меня своей крошечной щёточкой, если я буду насмехаться над твоими енотовидными глазами. — Ты не должен… Я в порядке. Тебе не нужно ничего покупать, — прошептал Чуя. Его голос дрожал от ненависти к себе. Она текла по венам, жгла изнутри. — Тогда перестань дуться, — Осаму поднялся, отступив на несколько шагов, будто давая пространство. — И скажи, кого мне нужно случайно сбросить с лестницы? — Никого. Я правда в порядке, просто… — его голос стал почти не слышен. — Не хочу больше быть мальчиком. Когда эти слова донеслись до ушей шатена, он застыл, застигнутый врасплох тихим признанием Чуи. Они пронзили его, будто ножом — настолько внезапно и глубоко, что Осаму даже дышать стало тяжело. «Что он вообще чувствует?» — с тревогой подумал Дазай. Его привычная улыбка медленно погасла, уступая место беспокойству и состраданию. Сердце болезненно сжалось, когда он увидел на лице Чуи эту тихую, но ощутимую ненависть к себе. Он вёл себя так зажато, будто сам факт того, что его считают парнем, причиняет ему боль. Будто он до ужаса боялся, как Осаму отреагирует на эти слова. Сам же Дазай словно язык проглотил. Слова застряли где-то в горле, давили, мешали, но он всё же с усилием смог вытолкнуть их наружу. — Ах… — он кашлянул, потерянно уставившись в стену. — Э-э… ты хочешь… поменяться формами? Типа, физически? Фембой? Потому что, честно говоря… я не совсем понимаю. Господи, как же ужасно было от одной только мысли, что Накахара может всё понять неправильно. — Что? Нет, я не… — поспешно покачал головой Чуя. — У меня… другая причина. Это… Он уставился в пол, не в силах поднять взгляд. Внутри всё горело от стыда, будто пламя разлилось по всему телу. «Господи, какой позор…» — только и крутилось в голове. Мысли путались, сменяя друг друга, как хаотичный радужный дождь — а радужный, потому что ни одна из них не могла удержаться надолго. «Какой я идиот!» «Он такой милый, когда не понимает…»  «Боже, ему же противно рядом со мной!» «Почему я не родился девушкой?» «Что я вообще делаю в этом мире?» «Я ведь отвратителен, да?» «Педик чёртов…» «Интересно, будь мы вместе, я бы смог уложить его под себя?..» «А он точно натурал?» «Я бы послушал, как он… стонет…» Мысли били по голове как пули — одна безумнее другой. Он резко вынырнул из них, поднял взгляд и, будто выдохнув всё разом, выдавил: — Дазай… ты же натурал, да? Напряжение снова наполнило комнату, как только прозвучал вопрос. Оно повисло в воздухе, проникло в кровь Осаму, вызывая озноб. Мысли спутались, собираясь в одно — тревожное предчувствие. Его глаза распахнулись от неожиданности, брови приподнялись. Такая резкая смена темы сбила его с толку и напрягла куда сильнее, чем он ожидал. — Да?.. — осторожно отозвался Осаму, глядя прямо в глаза Чуи. — Почему ты спрашиваешь? Выражение лица рыжеволосого… оно было не просто растерянным. Скорее — болезненным. Словно внутри него что-то рвалось на части. — Тебе нравятся девушки? — спросил Чуя, сдерживая дрожь в голосе. — Да, — кивнул Дазай, улавливая, куда ведёт разговор. — Меня привлекают девушки. Почему ты…? — в его голосе звучала тревожная мягкость. Он начал складывать всё в единую картину, чувствуя, как догадки становятся всё более чёткими. — А парни тебя не интересуют? — голос Чуи стал едва слышимым, с больной, натянутой улыбкой. — Нет, — тихо покачал головой Осаму, почти испугавшись ответа, который мог бы последовать. Его взгляд остался прикован к Чуе — к тому, как тот, несмотря на улыбку, выглядел совершенно разбитым. Глаза выдавали всё. В них была боль. Дазай почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он подался вперёд, чтобы их лица оказались на одном уровне, чтобы Чуя не чувствовал себя загнанным. — Подожди… ты… это всё из-за меня? — мягко спросил он, глядя на него с такой нежностью, словно боялся разрушить что-то хрупкое. Он подбирал слова медленно, будто разговаривал с ребёнком, не желая испугать. Чуя никогда не был таким. Они знакомы всего один семестр, но уже успели стать друзьями. Накахара обычно либо был токсичен, либо вёл себя дружелюбно — всё зависело от его настроения. Но таким разбитым, как сейчас, Дазай его ещё никогда не видел. Несмотря на то что они были соперниками в учёбе и оценках, им удалось подружиться. К тому же они оба жили в общежитии и встречались почти каждый день. Дазай часто вспоминал случай, когда по экзамену по биологии он набрал девяносто один балл, обогнав Чую на два балла. Видели бы вы лицо Чуи, когда он оказался вторым в списке лучших! Осаму ещё неделю подкалывал его по этому поводу, а Накахара, обиженный, просто игнорировал поддевки. Хотя в биологии Чуя не блистал, по физике он всегда обгонял Дазая и занимал первые места. Благодаря успехам в физике и химии он входил в пятёрку лучших учеников университета. Когда они впервые встретились… ой, они чуть друг друга не сгрызли. Всё из-за оценок. Ненависть кипела между ними во время каждой проверочной и теста. Грызть друг другу кости они перестали только, когда преподаватель по математике посадил их вместе как двоих лучших учеников. Так как они сидели далеко не на первой парте, тем для разговоров у них хватало. Ведь обсуждать однокурсников и несправедливых профессоров было куда интереснее, чем писать конспекты. Сейчас Дазай не видел той самой улыбки, что раньше смеялась над его шутками про биологичку. Та, что озаряла лицо Чуи всего мгновение назад, была не от радости, не от веселья — она была от боли. От душераздирающей боли, которую Дазай будто чувствовал в его груди, как будто она пробивала и его самого. Он растерянно провёл рукой по лицу, затем по волосам. — Да ты шутишь, — криво улыбнулся Осаму, хотя в его глазах не было ни намёка на смех. — Слизняк, ты не можешь так просто… иди сюда. Прежде чем Чуя успел что-либо ответить, Осаму крепко обнял его, прижав к своей груди. Сердце рыжего бешено заколотилось. Он прижался ещё сильнее, уткнувшись лбом в его плечо. — Дазай, я… — прошептал он, крепче сжимая его. — Я люблю тебя. Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Время словно замерло. Из глаз Накахары потекли тихие, почти беззвучные слёзы, в то время как внутри он пытался не зарыться от стыда. Эти три простых слова рвали Осаму на части. Он не мог вымолвить ни звука. Его мысли остановились, а сердце закололо. «Я люблю тебя» Он ведь уже догадывался. Подсознательно знал. Но услышать это вслух — было совершенно другим. Только сейчас он осознал, что Чуя не просто влюблён, он умирает от этой любви. Объятие ослабло. Дазай хотел отстраниться, дать пространство, но Чуя вцепился в него крепче, словно боялся, что после этих слов он исчезнет. Как будто в этом прикосновении было последнее, за что он держался. Он знал, какой будет ответ. Он уже его чувствовал. Нет. — Прости, — выдавил Осаму, даже сам не понимая, за что извиняется. За свою честность? За свою невозможность ответить взаимностью? Или за то, что между ними уже ничего не будет, как прежде? «Господи… Какой же я беспомощный. Сука, ёбанный педик…» — мысленно кричал Чуя, внутренне ломаясь. Дазай покачал головой. Его обычная насмешливая манера исчезла — теперь он был просто растерянный и опустошённый. — Всё в порядке, — ответил он спокойно, похлопав рыжего по спине. — Но, Чуя, ты же– — Я понимаю, — прервал его рыжий, не глядя в глаза. — Я понимаю, что ты меня не любишь. Это моя вина, что я влюбился. Не стоило всё усложнять… Но всё же спасибо. Спасибо, что выслушал. Хоть это, наверное, было мерзко. Сердце Осаму сжалось от этих слов. Он не мог заставить себя полюбить Чую. Не мог. Но слышать, как тот с ненавистью говорит о себе, с таким презрением к своим чувствам — это было невыносимо. Понедельник. 03:45

Вроде бы всё хорошо, но кажется... я страдаю за маской улыбки. Прошла уже неделя с того момента, как я рассказал Дазаю о своей любви, но ничего не изменилось. Я такой же педик, как и раньше.

Каждую ночь я отчаянно пытаюсь найти выход, но не могу. Безответная любовь так жестока. Если влюбился — умри за своего любимого человека. Страдаю? Нет, но больше не хочу дышать.

Как раз вчера я наткнулся на одну забавную игру из серии «Синий кит». Называется «Diol» по моему. Правила просты: не останавливать игру. Если согласился играть — то до конца, иначе сливают твои данные. Суть игры такая: играешь 7 дней и выполняешь задания. Это всё, что от тебя требуется. Задания на каждый день разные:

Первый день – ничего не есть.

Второй день – не спать всю ночь.

Третий день – ничего не пить и вообще не принимать ничего внутрь.

Четвёртый день – пролежать в кипящей ванне.

Пятый день – сделать что-то безумное.

Шестой день – вырезать ножом на запястье слово «end».

Седьмой день – закончить игру (= умереть).

Идеальная игра, правда? Но если честно, я пока боюсь в неё играть. Боюсь не справлюсь.

Дазай пока ничего не знает об игре, и я не хочу ему рассказывать. Смерть в тайне же намного лучше, да?

Чуя Накахара

6:28. Чуя стоял в ванной и смотрел на собственное отражение в зеркале. На его лице застыла больная, дёргающаяся улыбка. Он резко свел брови, будто убедившись чему-то, и кивнул. Его устрашающая улыбка исчезла, и он заговорил: — Ты уверен? — спросил он кого-то, глядя в зеркало. Казалось, он не то что сходил, а уже сошёл с ума. — А если у меня не получится? Он снова кивнул, внимательно всматриваясь в своё отражение. — Мне подготовиться? То есть... — он задумался, приставив палец к губам. — Выкинуть всё, что мешает? — спросил он. — Нет, это лучший план. Ты — гений! Он улыбнулся зеркалу и начал что-то обдумывать. — Так, ну если сегодня понедельник, и я при этом ничего не ел со вчерашнего дня... Это же безумие. Всё точно по твоему плану! Он, подпрыгивая от радости, подошёл к холодильнику и открыл дверцу. Внутри было так же пусто, как и в его душе. Лишь протухшие остатки еды. Собрав все продукты до единого, он выбросил их в урну — от греха подальше. На улице стоял тёплый март. Солнечные лучи пробивались в тёмную комнату, где Накахара Чуя лежал на кровати, заполняя на телефоне некую анкету. 8:30 Дазай сидел за столом в своей комнате, уплетая хлопья с молоком. Шоколадные шарики постепенно растворялись в белой жидкости, пока обычное молоко не превратилось в шоколадное. Синяки под глазами шатена выдавали, чем он занимался прошлой ночью, а испорченное настроение лишь подтверждало это. Кто бы мог подумать, что этот прекрасный и очень «мужественный» парень проплакал всю ночь над дорамами от Netflix. Это обычное утро создавало ощущение чего-то неладного — будто он что-то забыл или будто что-то идёт не так. Но найти ответ на этот вопрос у него не хватало сил. Сегодня у него было шесть пар, а это означало, что Netflix этой ночью ему не видать: вернётся он домой только к семи вечера. Поставив тарелку в раковину, он обулся, закинул на плечо рюкзак и, заперев дверь своей комнаты ключом, направился в универ. Учиться в универе было намного сложнее, чем казалось в старшей школе. Особенно в Японии. Всю свою жизнь Дазай мечтал стать студентом, а став им, мечтал поскорее сдохнуть. Учёба, домашние задания, подготовка к экзаменам — всё это его уже задрало. Скорее бы закончился этот семестр! Он мог бы поехать к родителям и увидеть свою младшую сестру или съездить на Окинаву — где море, солнце и, главное, нет уроков, пар и надоедливых профессоров, которые только и умеют, что восхвалять его и сравнивать с Чуей. Кстати, где Чуя? Перед зданием университета топталась вся его группа, но рыжего в этой толпе он так и не нашёл.

***

Накахара сидел на лавочке в здании университета, что-то нервно записывая в свой блокнотик, пытаясь не разорваться на кусочки от обилия адреналина.

***

Какая погода была на улице? Да никакая. Кому вообще до меня дело?

Как будто я превратился в белое пятно, точнее — прозрачное.

Ну, то есть меня будто вообще не видно, ок?

Такое чувство, что я хочу, чтобы кто-то подошёл ко мне и спросил: что со мной? Почему я один?

P.S. Этот «кто-то» — это Дазай. Как же я его люблю. Умер бы за него.

Спрыгнул бы, лишь бы мы могли быть вместе. Что со мной не так?

Я влюбился в парня, но почему всё так сложно? Почему наша жизнь не такая счастливая, как в сказках?

Потому что мы не в сказке, а рассказы о сложившихся здоровых гомосексуальных отношениях — лишь выдумка.

Ведь жизнь жестока. Неужели в его глазах я всего лишь друг?

Я для него просто друг. Как другие? Конечно, чем же я должен отличаться?

Почему я должен быть особенным? Я же такой же, как и другие.

Мы все одинаковые, но такие разные.

Как же интересно, какое будет у Осаму лицо, когда он узнает про игру?

Чуя Накахара

***

Накахара сидел в университетском парке. Был час обеда, но он не ел. Ему нельзя. Любая лишняя крошка в горле могла отобрать у него всё, что было. Но что делать, если голод был настолько сильным, что казалось, будто желудок начнёт есть сам себя? В глазах всё плыло и двоилось. Казалось, его тело сейчас даст сбой и рухнет. Даже в голове он не мог связать нормальное предложение, и в какой-то момент его веки закрылись, а тело упало на скамью, на которой он сидел. Со стороны это могло выглядеть так, будто он просто уснул, но в тот момент он ничего не чувствовал. Ни мыслей, ни боли, ни голода. Ни-че-го. — Эй! Голос донёсся в метре от упавшего в обморок тела. Голос, который Чуя узнал бы даже на краю света, не будь он без сознания. Шатен обеспокоенно подбежал к нему, усадил и, держа за плечи, чтобы тот не свалился снова, присел на корточки и слегка встряхнул его, пытаясь вернуть в чувства. Сердце в его груди колотилось, мысли били тревогу, а паника захватывала разум. Тревога? Нет, паника. Страх укутал его с ног до головы. Он не мог просто сидеть сложа руки, хотя и не мог ничего сделать. На научном не учили, как привести упавшего в обморок человека в чувства, но сейчас это было ему крайне необходимо — иначе есть вероятность потерять друга. В груди всё сжимало и не давало глотнуть свежего воздуха. Он не мог просто продолжать дышать, когда его друг лежит без чувств. Из глаз вот-вот могли хлынуть слёзы, но, встряхнув рыжего ещё раз, он почувствовал, как пульс становится быстрее и здоровее. Вскоре тот смог слегка приоткрыть глаза. — Чуя... — встревоженным голосом тихо позвал Осаму, пытаясь удержать хрупкое тельце в положении сидя. Его взгляд был прикован к слегка приоткрытым глазам Чуи. Руки шатена обхватили его лицо, заставляя того смотреть на себя. Чуя лишь моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Его вид был усталым, а синяки под глазами на непривычно бледном лице стали новым поводом для беспокойства. — Почему ты не ешь? — Я не голоден, — тихо ответил Накахара, с трудом удерживая глаза открытыми. Он не мог позволить Дазаю уговорить себя поесть. «Всё не должно пойти коту под хвост». — Чуя, — этот тон Чуя знал прекрасно. Шатен был серьёзен, твёрд и раздражён. Он не настолько тупой, чтобы повестись на «я не голоден». Дазай прекрасно понимал, что с Чуей всё плохо, и оставлять это так было нельзя. — Не ври мне. Может, что-нибудь всё же съешь? — Я же сказал: не хочу, — резко ответил Накахара, отворачиваясь, чтобы не встречаться с обеспокоенным взглядом возлюбленного. Он не хотел, чтобы Дазай за него волновался, но в то же время ему было приятно — ведь он думал, что при каждом случае близости есть шанс, что шатен влюбится в него в ответ. Сколь бы невозможным это ни казалось, Чуя отчаянно верил в это, хоть и уже подписался на игру. «Я же сказал: не хочу». Осаму не был удовлетворён этим ответом. То, чего хочет Чуя, волновало его в последнюю очередь. В таком состоянии рыжий не мыслил трезво, так что оставлять ему выбор было крайне небезопасно — как для него самого, так и для окружающих. Но воспринимать всё это всерьёз он не собирался: «Наплачется, успокоится, и всё вернётся на круги своя». Может, Дазай и не из тех психологов, что могут помочь в критичных ситуациях, но он знал, что может хотя бы поговорить со своим отчаявшимся одногруппником. Он попытался говорить серьёзно: — Я знаю... знаю, что тебе больно, но пойми, Чуя– — Что, Чуя? Что?! — рыжий резко повернулся к нему. На его лице появилась несерьёзная, почти издевательская улыбка, которая тут же сменилась агрессией. — Я что, по-твоему, не знаю? Я, по-твоему, тупой и ничего не понимаю, да?! Ему было не до смеха, не до улыбок — его выражение лица исказилось болью, голос сорвался на грани слёз: — Я не прошу меня любить! Я никого не прошу об этом, потому что я ничтожен! Потому что от меня одни проблемы! Блядь! Оставь меня в покое! Он сбросил руки Дазая с плеч, пытаясь оттолкнуть его. Но эти слова стали последней каплей. Чайник закипел, эмоции нахлынули, терпение лопнуло. — Оставить тебя в покое?! — раздражённо крикнул Осаму. Если до Чуи не доходило само собой, он решил донести силой. Поднявшись с колен, он отступил на шаг и возмутился: — Как ты смеешь такое говорить, когда я вижу, как ты на моих глазах разваливаешься? Пойми же, я о тебе беспокоюсь! Ебать, мне похуй, что ты гей, просто выслушай меня! — Если ты беспокоишься, то просто уйди, Осаму. Осаму. Чуя редко называл его по имени. Казалось, он вообще никогда не произносил его вслух. В его устах это звучало так же неестественно, как и обещания, которые Дазай никогда не сдерживал. «Больше не буду», «больше не буду» — и снова. Очередная ложь. Он врал и себе — до последней секунды твердя, что с Чуей всё будет хорошо, что такая реакция — это нормально. Хотя на самом деле такая реакция могла бы быть нормальной, если бы не целая неделя плача из комнаты Чуи. Он не мог выносить его слёз. Накахара Чуя — некогда его токсичный и бесячий одногруппник, которого нельзя было заставить отступить, живший по принципу «если драка неизбежна — бей первым» — превратился в комочек боли, плачущий изо дня в день запертым в своей крохотной комнатушке. И виноват в этом был Дазай. Это он довёл его до состояния «Любишь — так умри от любви». Дазай замер от удивления, сглотнул и сдался. Все его эмоции будто облили ледяной водой. Он отступил ещё на шаг назад, давая рыжему больше пространства. — Хорошо, — тихо произнёс он, стараясь не напугать одногруппника. — Но, Чуя... только не делай глупостей, ладно? После этих слов он повернулся и ушёл, стараясь не останавливаться и не оглядываться. Он правда хотел помочь — но не мог сделать этого, не ухудшив ситуацию. Всё, что ему оставалось, — это отпустить его и надеяться, что рыжий не сделает с собой ничего непоправимого.

***

Почему он так упрямится? Я же о нём думаю, блядь. Я бы отдал всё, лишь бы он перестал плакать изо дня в день. Хочу, чтобы его кто-то любил. Чтобы обнимал, целовал и говорил, что любит... но увы — этот «кто-то» не я. Мне не нравятся парни, и в Чую я не влюблюсь, как бы сильно он этого ни хотел. Я не эгоист — я просто натурал и не виноват, что мне нравятся девушки. Я уже влюблён. Да, может, мы и расстались из-за того, что я флиртую с каждой второй, но это не значит, что Нобуко мне до сих пор не нравится. Но если мне нравятся девушки... то почему я так о нём беспокоюсь? А может, я вовсе и не люблю Сасаки?

Осаму Дазай

Среда «Тёплое утро. Как же прелестно! Сколько можно страдать? Давай улыбаться, Накахара. Смерть уже близко. Всего три дня осталось, а на четвёртый... Кстати, а как мне умереть-то? Вены резать — больно, яды — страдать, и повеситься тоже может...» — Накахара! — Да? — ответил Чуя с кукольной улыбкой. — Что такое, Минато-сенсей? Он остановился напротив профессора физической культуры, глядя ему в глаза и ожидая, пока тот заговорит. — Накахара, вставай. Все тебя ждут, — сказал он без злобы в голосе. — Ой, точно. Простите, я сейчас. Он подбежал к сумке, сунул внутрь блокнот и выбежал из раздевалки. Как и писал Чуя в дневнике, погода была прекрасная, поэтому занятие по физкультуре проходило на улице. Чуя, как всегда, стоял в самом конце построения — ведь рост у него маленький. Все взгляды были прикованы к его странной кукольной улыбке и необычному поведению. Последнюю неделю он казался подавленным, а сегодня... сегодня его будто подменили. Хоть и тоска в них чувствовалась за километр. Дазай с утра был уставшим, но теперь его внимание полностью сосредоточилось на поведении рыжего. Обычно на физкультуре Накахара был серьёзен — он был тем, кто воспринимал спорт всерьёз. Он всегда любил физическую активность, но сегодня его поведение удивляло даже преподавателя. — Вперёд! — резко и громко скомандовал физрук, и все побежали. Бежать — это, конечно, хорошо, но сейчас Дазая беспокоило только состояние его друга. Он бы поговорил с ним во время пробежки, правда, бегал шатен не так быстро, как...  «Стоп. А где Чуя?» — подумал шатен и обернувшись, увидел его бегущим в самом конце, хотя обычно Чуя приходит к финишу первым. Почему сегодня он медленнее даже Осаму? Ну, шатен был рад хотя бы тому, что Накахара улыбается. Да, это выглядело странно, но улыбка ведь лучше депрессивного лица? Спустя пару минут все уже заливались водой, а Чуя только добегал до финишной черты. — Накахара, семь минут и пятьдесят шесть секунд. Это много для тебя, — констатировал преподаватель, смотря на него вопросительно. — Выздоравливай, давай. А то устало выглядишь? Выгорание? — Нет, Минато-сенсей, всё в порядке, — успокоил его студент, стараясь вести себя как обычно (и у него даже неплохо получалось). — Просто поздно лёг спать. — Ну тогда ладно, — недоверчиво согласился Минато-сенсей. — Иди к остальным. Кивнув с «милой» улыбкой, Чуя направился к другим студентам. Дазай, весь вспотевший, обливался водой. Лёгкие горели, каждый вдох давался с трудом. Казалось, он сжёг всё, что съел наутро. Полусидя, полулёжа, он дышал полной грудью. Сегодня он побил свой собственный рекорд — 5 минут и 6 секунд. Может, он прибежал не первым, а третьим, но хотя бы не последним. Нужно же как-то отрываться от пособий по геометрии и любимой биологии. Хоть сессия уже сдана, он продолжал читать и зубрить, вливая в себя материал второго курса. Плюс дополнительное чтение книг по физике и литературе — по этим предметам он не так силён — занимало часа три-четыре. Зато по выходным он всегда отдыхал, занимаясь учёбой только когда очень нужно. Каникулы уже скоро, и он планировал всё время провести с семьёй или за книгами, а ночами — как самый настоящий мужик — плакать над корейскими дорамами. Из мыслей об учёбе его оторвал Чуя, севший рядом. Устало повернув голову и вытерев пот со лба, Дазай протянул ему бутылку воды, которую сам только что прижимал ко лбу, пытаясь остыть. «Как он не задыхается? Он что, робот?» — промелькнуло в голове Осаму, пока он делал глубокие вдохи. Увидев протянутую бутылку, Чуя удивлённо «улыбнулся» — мысленно понимая, что придётся пропустить шанс выпить из одного горлышка с Осаму. Он тихо оттолкнул его руку, застенчиво ответив: — Я не хочу, Дазай. Тон его звучал неуверенно, почти виновато. — Хорошо, — коротко бросил Дазай, открывая бутылку и заливая воду прямо в горло, жадно глотая. Но тревога не отпускала. Чуя никогда не бегал так медленно. — Чуя, ты точно не хочешь? Ты в порядке? — Да, я в порядке. Просто не хочу пить. — Устал, что ли? — обеспокоился Дазай, хотя сам всё ещё был на грани выживания после бега. — Что? Почему? — удивлённо поднял брови рыжий. — Сегодня медленно бегаешь, — прямо указал Дазай. — Устал или это выгорание? Ты обычно за 4 минуты прибегаешь, а сегодня какой-то... измождённый. — Просто не выспался, вот и всё. По его голосу было отчётливо видно — он лжёт. Никто бы не поверил в такую наглую, беспомощную ложь. Он что-то скрывал, и Осаму прекрасно это осознавал. С момента того признания прошла неделя, но раньше Чуя вёл себя иначе — тише, избегал взглядов, старался не находиться рядом. А на этой неделе он вдруг стал... выделяться. Слишком ярко. Слишком неестественно. «Может, это этап принятия? Принятия себя и моего отказа?» Нет. Точно нет. Обычно люди, принимающие себя, не голодают, не рыдают ночами и не падают в обморок. Позавчера — обморок. Вчера — вид как у мертвеца. Сегодня — еле бежит. Что будет завтра? Упадёт с лестницы? Вообще не придёт на пары? Надеяться, что всё пройдёт само? Не пройдёт. Осаму знал это точно. Чтобы разрядить обстановку, он произнёс как можно более непринуждённо: — Слава богу, после физры столовая... — он устало повалился на пол, раскинув руки и ноги. — Пойдёшь со мной? Чуя посмотрел на него как ребёнок, которого мать ведёт в гости, — ему тоже нельзя ничего есть. Он просто тихо покачал головой и прошептал: — Прости, я не хочу. Взгляд его уткнулся в пол, будто на него давили невидимые гири. Улыбка исчезла. Что-то сжалось в груди Дазая. С его лица пропали все следы игривости или весёлости — того, что всегда было его сутью. Чуя избегал его. Не просто так — он избегал всего: взглядов, разговоров, даже возможности просто быть рядом. Как будто чувствовал вину. Вину за то, что их дружба рухнула из-за его чувств. Как будто нельзя было просто повернуть время вспять и не влюбляться. Худшее чувство на свете — именно вина. Вина за то, что нельзя исправить. Сколько бы ни хотелось — ты всегда будешь помнить, что не смог помочь, не смог сказать нужное, не смог сдержаться... не смог сохранить единственное, что у тебя было, кроме одиночества. Он не смог сохранить друга. Ни Чуя, ни Дазай больше не общались ни с кем. Их все считали странными. Ну, или не странными — просто Дазай был «бабником» (что, впрочем, правда), потому что флиртовал с каждой второй. А Чуя — «агрессором», потому что в начале года огрызался на всех, кто мог быть лучше него. Агрессор и бабник. Лучшая дружба на свете. Которой больше нет. Осаму не мог не волноваться. Его прикосновение было мягким, почти успокаивающим, когда он коснулся руки Накахары. Чуя мгновенно поднял на него взгляд. Он смотрел своему «просто другу» прямо в глаза. Дазай смотрел на него с заботой и желанием забрать всю его боль, а Чуя... с восхищением. Шатен уже не удивился этому взгляду и не почувствовал отвращения. Он понимал, что это значило, и ему больше не было так противно, как раньше. Это было... нормально. Нормально — смотреть на человека, которого любишь, вот так. Пусть даже Накахара делал это слишком открыто, но почему-то это выглядело даже мило. Всё же беспокойство продолжало съедать Дазая изнутри. Он хотел всё исправить, помочь Чуе пережить эту боль, но боялся, что сделает только хуже. Четверг

Март — тёплый месяц, и погода тоже тёплая. В марте зеленеют деревья, зацветают цветы, в марте все люди улыбаются... но я — нет. У меня нет поводов для улыбки. Моя улыбка никогда не будет искренней. Я никогда не смогу улыбаться как раньше. Моя улыбка уже не та. Моя улыбка не от радости. Моя улыбка скрывает мою боль... боль, которую невозможно заглушить. Ни слезами, ни криками, ни объятиями. Ничем. Осаму каждый день смеётся, шутит, пытается поднять мне настроение. Господи, почему я так страдаю? Почему мне так страшно? Я же в порядке? Это же нормально? Нормально же каждое утро просыпаться в слезах? Моя улыбка красивая? Нет. Она ужасная. Я безумец. Сумасшедший. Я, кажется, теряю рассудок.

Чуя Накахара

***

Чуя открыл глаза, почувствовав чьё-то прикосновение. Нежное и хрупкое. Тонкие пальцы обхватили его запястье, ногти слегка впивались в кожу. Повернув голову, он встретился взглядом с Сасаки — бывшей Дазая. Её длинные чёрные волосы были, как всегда, распущены. На бледной коже — лёгкий макияж: подкрашенные ресницы и брови, румяна, пухлые блестящие губы. Смотришь на неё — и хочется сразу зацеловать. Теперь неудивительно, что Дазай в неё влюблён, хоть они и расстались. Никто бы не выдержал отношений, в которых нет доверия. Осаму любил хлопать девушек по заднице или флиртовать со всеми подряд — вот Нобуко и не выдержала. Теперь, когда они ещё встречались, Чуя частенько видел, как по ночам Сасаки заходила к шатену в комнату — и не надо было гадать, чем они занимались. Сейчас, увидев бывшую своего возлюбленного, он не почувствовал ни зависти, ни неприязни — только понял то, что попал в ту же мышеловку. Так что же Нобуко от него хотела? Наверное, увидеть спящего у входа в общежитие человека в восемь вечера — уже достаточная причина. Она ничего не говорила, лишь смотрела на него с обеспокоенным лицом. Она училась на параллели, но прекрасно знала, что он друг Дазая. Увидев, что рыжий пришёл в себя, она тихо произнесла: — Ты как? «Ты как?» — вопрос, который Чуе задают почти каждый день. Вопрос, на который даже он сам не знает ответа. Вопрос, на который в принципе нельзя ответить правильно. Ведь ни одну эмоцию нельзя описать словами. Нет никакого «я в порядке» или «мне нормально». Есть: «У меня в жизни много проблем, но я стараюсь с ними справиться, и в принципе они мне не портят всю жизнь, но лучше было бы и без них». Нет «я очень рад». Есть: «Я сейчас на другую планету улечу, потому что горю от эмоции, которая заставляет меня улыбаться как ненормального, но та улыбка очень искренняя, и я искренне благодарен за то, что произошло. Мне так приятно, что я сейчас взорвусь». Нет «я подавлен». Есть: «Я, кажется, гнию изнутри. У меня больше нет смысла жизни, и я хочу исчезнуть. Так что в глубине души я всех ненавижу и прежде всего самого себя. Я умираю изнутри, и скоро мои похороны». — Нормально. — Не нормально, — настойчиво повторила она. — Чуя, да? Я уже не первый раз вижу, как ты отключаешься ни с того ни с сего. У тебя не может быть всё в порядке, — Она говорила с нежностью в голосе. По ней было видно, что она старается помочь. — Я могу тебя выслушать... — Не нужно мне твоего выслушивания! — рявкнул он в ответ, моментально чувствуя вину за то, что нагрубил, но уже не мог остановиться. — Заебали уже. «У тебя всё хорошо», «у тебя выгорание», «будь добр, не улыбайся как псих»... А я не псих. Я не псих, и помощь мне не нужна. Поверь мне, Сасаки, я сам как-нибудь разберусь. Он не собирался показывать ей свою слабость, поэтому просто встал, чтобы уйти, но почувствовал, как её пальцы снова сжали его запястье, пытаясь остановить. На этот раз она держала крепче, но всё так же нежно. Господи, Чуе было так плохо из-за того, что он такой упрямый и не может ей всё рассказать... а он с радостью бы рассказал, ведь через пару дней он всё равно умрёт. — Чуя, погоди, — попросила… нет, скорее умоляла она. — Я не хотела тебя расстраивать или что-то в этом роде. — Нам не о чем разговаривать, поверь уж мне на слово. Холодный голос Чуи, казалось, напугал её, и хватка на его руке слегка ослабла. Воспользовавшись этим, Чуя выдернул руку, стараясь никак не навредить ей, и направился к лестничной площадке. «Господи, как же я вас всех ненавижу!»

***

— Почему я?! Слёзы лились как водопад. Он захлёбывался ими — всё громче, всё больнее. Воздух превратился в пар, дышать было нечем. Ванна была до краёв наполнена кипятком — достаточно, чтобы получить ожоги. Четвёртое задание. На первый взгляд — самое простое. Но пролежать в кипящей воде не так-то просто. Хотя Накахара об этом и не думал. Ему было плевать — любая моральная боль всегда сильнее физической. Рыжий стоял перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение, рвя на себе волосы от беспомощности. Безответная любовь. — Почему мне так больно? Его отражение. Для него это было самое отвратительное, что он когда-либо видел. Заплаканные красные щёки, сумасшедшая улыбка, и предательские, блять, глаза. Глаза — вот что Чуя ненавидел в себе сильнее всего. Потому что, глядя в них, он видел свою боль. Боль, боль и ещё раз боль. Его глаза когда-то были голубыми. Теперь они были залиты кровью. Отвернувшись от зеркала, он повалился в ванну. В тот же миг лёгкие загорелись от нехватки кислорода. Он нырнул с головой в кипяток, но, вспомнив, что сегодня только четвёртый день и умирать ещё рано, вынырнул. Кожу начало жечь и щипать. Невыносимо жарко. Он едва дышал. Руки вцепились в бортики ванны. Он ловил ртом воздух, но его не хватало. Адреналин — вот что он чувствовал сейчас. Сердце колотилось так, словно вот-вот остановится. В глазах всё плыло, а в голове... в голове были только мысли о суициде. О скором конце. О том, что скоро боль прекратится. Желание задушить себя прямо сейчас кипело в крови, пока кожа покрывалась красными пятнами ожогов. «Почему мне так плохо? Господи, почему я люблю его так сильно, что готов умереть от этой любви? Он такой милый, красивый, умный, любимый, живой... натурал. Гетеросексуал. Тот, кто любит противоположный пол. Девушек, женщин... а я — не девушка. Я не девушка, не девушка, не девушка. Я парень. Я ёбаный парень. Тот, кто должен доминировать, любить, быть сверху... но я не хочу женщин! Я хочу Осаму. Дазая. Его и только его. Не девушку подо мной — а его. Не просто парня — именно Дазая Осаму. Милого, красивого, живого...» По его раскрасневшимся щекам снова потекли слёзы. — Его. Я хочу его! Он начал тихо всхлипывать, снова заливаясь слезами. Это больно. И Чуе страшно. Суббота

«Жизнь в кайф» — часто слышу такое. Ну, похоже, я наконец достиг этого кайфа.

Угадайте, кто завтра наконец оборвёт эту жизнь? Мне уже не так больно. Я не так страдаю. Я кайфую — ведь завтра всё закончится. Я рад. Очень рад. И даже слова «кайф» или «радость» не способны это описать. Представьте: вы ждёте какой-то фильм целую вечность — и вот он выходит. И вы бесконечно счастливы.

В такие моменты я вспоминаю один момент из «Одиссеи». Мы смотрели её в средней школе, и сцена, где Телемах находит отца, была так же бесценна. Я сейчас чувствую то же самое — ведь завтра я найду то, что так долго искал. Смерть.

Сегодня утром я запечатал для Осаму подарочек. Не знаю зачем — просто хотелось его порадовать. Хочу увидеть его улыбку. Он такой милый, когда улыбается. Интересно, он улыбнётся, когда я подарю ему это?

Чуя Накахара

***

Рыжеволосый сидел на скамейке во дворе университетского здания. Как вы могли уже догадаться, у них был субботник. Вчера — выходной, а сегодня нужно его отрабатывать. На самом деле, сегодня Накахара выглядел не таким «подавленным», как вчера или позавчера. Он казался здоровее — возможно, потому, что этой ночью не плакал. Этой ночью он спал. Утром поел. Тело не дрожит, как раньше. Синяки под глазами чуть сгладились, а его улыбка… была от радости. От радости смерти. Внешне он казался адекватным человеком, но внутри мысли о завтрашнем самоубийстве не оставляли его в покое. И не оставят. Жизнь для него обрела новые краски. Краски конца. Конец для него — это счастье и покой. Цвет конца — зелёный. Но конец — это также кровь, а кровь — тёмно-бордовая. Конец — это самоубийство, а суицид для него — жёлтый и чёрный. Бордово-красный, зелёный, жёлтый и чёрный заменили все остальные цвета. Университетский парк не был пустым. Сегодня здесь было немало народа — столовая не работала, и все обедали тут. Скамейка, на которой он сидел, — та самая, где он упал в мини-обморок. С этим местом было связано много воспоминаний. Они часто проводили время в этом парке, где росли деревья сакуры. Однажды танцевальная группа их университета устроила им небольшое представление, станцевав и спев японскую версию «Crazy» от LE SSERAFIM. К-поп Чуя, конечно, не слушал, но посмотреть, как девочки танцуют, ничем не мешало. Дазай в тот день пялился на их открытые пупки, как извращенец. Юбки никто не надел — зато трое были в топиках без декольте. Ещё они с Дазаем в начале года случайно встретились здесь, в сезон цветения сакуры, обкидали друг друга трёхэтажными матами и разошлись. Все его мысли разлетелись, когда он увидел приближающегося Дазая. Он слегка покраснел, замешкался и убрал подарочек за спину, чтобы шатен его не заметил. Дазай выглядел как обычно. Ну, как обычно — то есть так же, как последние две недели: взволнованно, обеспокоенно, но пытаясь сохранить маску спокойствия. — Привет. Как ты? — Нормально, — ответил Чуя, криво улыбнувшись в ответ и отводя взгляд. — А ты? — Тоже, — пожал плечами Дазай, садясь рядом с ним и поворачиваясь к нему. — Может, прогуляемся? Рыжий был не против — как раз найдётся время подарить подарочек и побыть ближе к нему. Дышать одним воздухом. Смотреть в глаза. Для Осаму это могла быть обычная прогулка по университетскому парку. Для Накахары это было свидание, от которого он не мог отказаться. — Давай. Медленные, маленькие шажки и неловкая тишина преследовали их всю прогулку. Оба молчали. Оба зарылись с головы до ног в своих мыслях. Все общие темы растворились, и их дружбу уже не спасти. Сколько бы Дазай ни пытался вернуть всё обратно — не выходило. И сколько бы он ни отрицал — виноват в этом был Чуя. «Чуя. Чуя Накахара. Мой друг, мой сосед, мой одногруппник, мой... не мой любовник. Я его не люблю и никогда не смогу. Я не гей. Я натурал. Мы друг другу не пара. Я надеюсь, он это понимает. Его поведение в последнее время оставляет желать лучшего, но сегодня он...» — Ты выглядишь намного здоровее. Тебе лучше? — прервал неловкую тишину Дазай. Не совсем уверенно Накахара ответил: — Да, немного. Слушай, я... — рыжий остановился. Шатен удивлённо замер и повернулся к нему. Чуя смотрел вниз. Он чувствовал, как напряжение между ними растёт, и видел недоумевающий взгляд Осаму. Он резко протянул ему подарочек, держа коробочку двумя руками и низко опустив голову. Сердце заколотилось. Шатен покраснел. Он не ожидал такого от Чуи — особенно сейчас, когда тот в таком состоянии. Он смотрел ошеломлённо на маленький подарочек. — Дазай, это тебе, — неловко, всё ещё глядя в пол, проговорил Накахара. — Спасибо, — тихо ответил Осаму, принимая коробочку. Его взгляд остановился на руке Накахары. Левое запястье было перебинтовано в несколько слоёв — так, что рукав не мог полностью прикрыть повязку. Загадок по этому поводу у шатена было много, но доказательство того, что Чуя и вправду резал вены, было лишь одно: крики из его комнаты. Сегодня утром, около пяти, Дазай проснулся от рыданий и стонов — они, как нетрудно было догадаться, доносились из комнаты Чуи. Перевязанная рука лишь подтверждала его догадки: рыжий занялся селфхармом. Он понимал, что это не к чему хорошему не приведёт, и что это нужно прекращать. Но поделать ничего не мог. Он лишь твёрдым, почти жёстким голосом спросил: — Что это? — указывая на бинты. В его тоне присутствовало раздражение, и Чую это напрягло. От этих слов он снова почувствовал себя кроликом в клетке с волком. Под взглядом Дазая было сложно врать, но придётся. Нельзя, чтобы Осаму узнал. Ему нельзя было ответить правдой — ведь если Дазай узнает правду… тогда и игре конец, и ему. Никакой смерти он тогда не получит. Так что его лучшая подружка — ложь — снова прилетела на помощь. Всё ещё не глядя на него, но подняв голову, он соврал самым беззаботным голосом, надеясь, что Дазай ничего не поймёт: — Я просто ночью, когда шёл в туалет, ударился рукой о что-то острое — то ли стол, то ли тумбочку. Боль отдала в кости. Вот и всё. Дазай, конечно, не был настолько тупым, чтобы не понять, что он лжёт. Но давить на него пока не хотел. Давка сделает только хуже — а хуже это значит: больше шрамов, больше самоповреждений… а может, дойдёт и до самоубийства. Он хорошо знал, что Чуе сейчас нездоровится, и что тому нужно выговориться. Но пока он сам не захочет — никто не сможет его заставить. Так что Осаму просто опустился на корточки и посмотрел Накахаре прямо в глаза. — Тебе больно? — его голос звучал заботливо, почти шёпотом. Накахара шмыгнул носом, потёр глаза и кивнул. Его глаза наполнялись слезами, а хрупкое тело слегка тряслось. Если бы в начале семестра ему кто-то сказал, что под конец они с рыжим подружатся, и тот будет плакать у него на глазах — только потому, что Дазай натурал, а Чуя в него влюблён, — Осаму хорошенько бы вставил тому мозги и пустил бы слухи, что этот человек психологически больной. Но сейчас он прекрасно понимал, как всё изменилось. Чуя больше не злился. Всю его токсичность словно выкачали и заменили страданием. Чувство вины разъедало их обоих: Накахару — из-за того, что их дружба рухнула, Дазая — из-за того, что он не может полюбить Чую в ответ. Тогда бы он не слышал эти рыдания — ни днём, ни ночью, ни на переменах, ни во время ланча. Видеть рыжего в таком состоянии было больно. Было страшно — ведь уже неизвестно, что он может с собой сделать. Накахара молча вытирал слёзы, пока шатен обнимал его за ноги, прижимаясь головой к его животу. Чуя был уже благодарен просто за то, что может его обнять. Обнимать любимого человека успокаивало… но слёзы всё ещё текли из его опухших красных глаз. Внутри была пустота — и никаких эмоций, кроме боли. Две недели слёз не заглушили её ни на каплю… но конец уже близок. Воскресенье. 01:57

Конец — что для меня значит это слово? Конец — это точка остановки того, что когда-то началось. И у жизни тоже есть конец. Кто-то в Средневековье умирал от чумы, кто-то завтра умрёт от старости, но сегодня главная смерть — моя. Повешусь ли я? Нет. Перережу вены? Тоже нет. У меня есть способ поинтереснее, но сейчас не об этом.

Итак, раз это моя предсмертная записка, я хочу, чтобы тот, кто прочитает её, понял, что я прочувствовал за 19 лет своей жизни. И какой я хочу себе конец.

Мама никогда бы не подумала, что её сын закончит жизнь вот так. Она всегда была доброй и жизнерадостной. И нет, не подумайте — она не мертва. Просто сейчас она бесполезна. Она меня не остановит. Не изменит моего мнения. Не заставит меня жить. Не сможет отнять у меня смерть. Она больше меня не поцелует, не пожелает спокойной ночи, не скажет, что любит меня. А когда узнает о моей смерти — наверное, расплачется и спросит: «Зачем?».

Мам, я не могу. Потому что я больше не могу. Я просыпаюсь каждый день — и мне плохо от того, что я проснулся. Мам, мне страшно. Мою боль не утешить словами. Почему я к тебе не пришёл? Не потому, что боялся, что ты меня не примешь. А потому, что я хотел конца. Конца, о котором не пожалею.

Я не знаю, что писать. Боюсь упустить что-то важное. Мне нужно всё сказать. Выговориться. Я хочу умереть! Хочу смерти! Хочу, чтобы всё это закончилось! Я не могу больше жить!

Мам, я люблю его. Я люблю Дазая Осаму. Вы просто не понимаете. Он такой красивый. Милый. Но он — натурал. Он натурал. Натурал. Ему нравятся девушки. Девушки. Это те, которые не парни. У которых есть грудь и попа. Они милые и сексуальные... но никто не сексуальнее Осаму.

Он такой секси-бой. Я его так хочу. Хочу трахнуть. Он будет выглядеть красиво подо мной. Хочу услышать его стоны. Хочу. Так хочу. Но я не девушка. Не девушка. Не девушка. Я парень. И девушкой, увы, никогда не стану. Или стану? Ну, по крайней мере, когда-нибудь в будущем... Но я решил, что сейчас хочу конца.

Я ведь девственник. Никогда ни с кем не спал. Мне не жаль, что моя жизнь оборвётся именно так. Мне не жаль, если меня запомнят как психа или какую-то яндере. Мне не жаль, что я больше никогда не увижу отца. Он же космонавт. По крайней мере, мама так говорила.

Но мне жаль мою маму. Не знаю, говорил ли я уже — прости за то, что собираюсь сделать, но прости. Я больше не могу это терпеть.

В моей прикроватной тумбочке есть сейф — пароль 5913. Я зашифровал его имя. Не знаю, сожгу ли я... но если вы найдёте там блокнот — поздравляю. Прочитайте его. Или отдайте маме.

Вот моё завещание:

Блокнот — маме.

Всё официально. Даже подпись моя есть.

Хочу, чтобы меня запомнили как человека с хорошим вкусом в музыке. Вам же тоже нравится «I Luv It» от PSY? (Нет, я не кей-попер — просто песня прикольная.) Мне, кстати, готы нравятся. Но не суть.

Пока? Мне наверное пора!

Люблю тебя, мам! Послушай «Doubt», когда будешь скучать.

Люблю эту песню. Это моё секретное послание. Целую!

Чуя Накахара

***

Отражение в зеркале — уставшее. Улыбка — странная, а в глаза смотреть — страшно. Накахара Чуя — некогда жизнерадостный, умный, спортивный и токсичный парень — превратился в разбитого и почти сумасшедшего меньше чем за две недели. Каждый день он проливает слёзы о своей жестокой и неуместной любви к тому парню из соседней комнаты. Дазай Осаму — самый красивый, милый, слегка раздражающий и ленивый шатен. По его мнению, он идеал. Тот, кого он хочет. Сначала враг, потом друг, а теперь — возлюбленный. Тот парень, ради которого он готов на всё. Рыжеволосый стоял у зеркала в ванной, чистя зубы и всматриваясь в своё отражение. Сегодня в два ночи он закончил писать предсмертное письмо. Многое хотелось сказать, но увы — всего не уместить на один листок. Он боялся упустить что-то важное, о чём будет жалеть, если не скажет. В сложившейся ситуации ему было жаль только свою маму. Ту, что вырастила его, и ту, что будет оплакивать его дни и ночи, пока не смирится с его самоубийством. Думая о ней, он даже усомнился — а точно ли хочет умереть? Но стоило вспомнить последствия того, что случится, если он ослушается правил игры, — и сомнения улетучились «Какой же ты эгоист, Накахара Чуя» — пронеслось у него в голове с ненавистью к себе. И это была правда. Он — самый эгоистичный человек, когда-либо ходивший по этой земле. Мысли о смерти пожирали его с самого первого день, но сегодня наконец этому придёт конец. Сегодня он плакал только один раз — когда писал предсмертную записку. И то лишь потому, что хотел увидеть маму. Но, к сожалению, больше он её не увидит. Не улыбнётся ей, не скажет, что любит. Она больше не поцелует его, не обнимет, не утешит. В следующий раз, когда они встретятся, она будет плакать над его трупом. Но сейчас его это не заботило. Он хотел знать — что такое смерть? Каково это — умереть? Больно? Страшно? Будет ли жизнь вытекать из его глаз? Почувствует ли Осаму после этого его любовь? Докажет ли он, что готов на всё ради него? Это последний раз, когда он вдыхает воздух. Последний раз, когда чистит зубы. Последний раз. Каково это — делать что-то в последний раз? Вчера он в последний раз подарил кому-то подарок. В последний раз пошёл в университет. Он никогда не любил субботники, но пришёл чтобы попрощаться с универом, в котором проучился всего год. Учителя говорили, что он скатывается по всем предметам, и если так продолжится — не сдаст следующую сессию. Но на втором курсе его уже не будет. Щётка в руках сменила движение и почти до крови расцарапала дёсны. Больно, но остановиться было невозможно. «Боль помогает мне уйти из реальности. Она помогает забыть, что в глубине души чувства разрывают моё сердце на бесчисленные кусочки. Ноющая грудь перестаёт так бешено биться, и воздух снова попадает в мои гнилые лёгкие.» То чувство, которое он испытывал в груди каждый раз, видя Дазая с девушками, не имело названия. Но в его сердце при виде этой картины всегда появлялась тяжесть — будто он готов был придушить ту, кому так мило улыбался его возлюбленный. Желание убрать её и заставить Дазая улыбаться только ему — разъедало и без того потрёпанное сердце. Он хотел чувствовать, что кому-то дорог. Что Дазай любит его в ответ. Что его грудь тоже сжимается при виде Чуи — так же, как у Чуи при виде него. «Накахара, сука, Чуя... ты сходишь с ума...» Любовь – это не чувство, которое стоит того. Любовь – это боль, страх и одиночество. Любовь – это ужасное чувство. У всех людей должен быть конец. И у Чуи он будет – самоубийством. «Звяньк!» Звонок в дверь оторвал Накахару от мыслей и вернул в реальность. Он быстро сплюнул кровь, что была во рту, прополоскал горло и пошёл открывать. Дазай. В своей любимой белой футболке, которая Чуе раза в четыре больше, той самой, что рыжий с радостью украл бы и носил бы днями напролёт, вдыхая его запах. Шатен почти всегда был в этой футболке в общежитии, и Накахара почти никогда не видел его в чём-то другом, кроме неё да каких-нибудь шорт. «Он её вообще кидает в стирку?» — мысленно возмутился рыжий, впуская его к себе. — Привет, — тихо произнёс шатен, слегка улыбаясь. — Привет, — улыбнулся Чуя своей робкой улыбкой, от которой у Осаму сжалось в груди. «Он всё равно улыбается мне, хоть ему и больно? Но я не заслуживаю таких стараний» — подумал Дазай, мысленно проклиная себя за то, что не может заставить Накахару улыбаться по-настоящему. — Чуя, нам надо поговорить, хорошо? — его тон был серьёзным, но нежнее обычного. Он знал, что Чуя не в самом здоровом психическом состоянии, и что не нужно пугать или заставлять его волноваться. На лице Накахары сменились эмоции. Натянутая улыбка уступила место недопониманию и страху. Он уже знал, к чему ведёт этот «безобидный» разговор. Сердце забилось чаще, лёгкая дрожь пробежала по телу. Он боялся только одного — этой фразы: «нам надо поговорить». Осаму не хотелось пугать и так психически нестабильного человека. Он присел на корточки, чтобы не нависать над ним, и погладил его по напряжённым плечам сверху вниз, пытаясь успокоить. — Тише, тише, — успокаивал он мягким, заботливым голосом. — Всё хорошо. Мы просто поговорим, ладно? Тебе не нужно волноваться. Успокойся, малыш. — Дазай, я... я поставлю щётку на место, хорошо? — Хорошо, ладно, — вздохнул шатен, отпуская. — Давай, я тебя жду. Пока Накахара был в ванной, Осаму размышлял над темой их разговора. Он знал, что рыжему нужна помощь, и если его состояние продолжит ухудшаться, это может закончиться в психиатрической клинике. С другой стороны, даже зная об этом, Чуя ни за что на свете не принял бы помощь. Он ненавидел быть слабым, и вот уже две недели, когда его спрашивают, всё ли с ним в порядке, он нагло врёт, отвечая «да, я в порядке», хотя даже дураку понятно, что нет. По возвращении Чуя выглядел менее обеспокоенным и слегка серьёзным. По его выражению лица читалось, что он более-менее готов к предстоящему разговору. Он медленно, но уверенно подошёл к стоящему у стены шатену и спросил самым обычным тоном, будто вчера вечером не разрывался в слезах: — О чём ты хотел поговорить? Слегка удивлённый его спокойствием, Осаму ответил: — О твоей… — он хотел сказать «депрессии», но задумавшись в последнюю секунду, замолчал на полуслове. — О твоём состоянии. Он посмотрел в голубые глаза Чуи, снова присев на корточки. Чуя был таким маленьким и разбитым. Глаза его были пухлыми от слёз, под ними — синяки от недосыпа. Эти две недели явно давали о себе знать. Как-то бабушка Дазая сказала ему, что слёзы — это бриллианты, и что не стоит их попусту лить, ведь никто не станет выбрасывать такую драгоценность. Тогда Осаму было всего пять лет, и он плакал из-за потерянной игрушки. Услышав эти слова, он мгновенно вытер слёзы — и с тех пор больше не лил их попусту. Интересно, сколько карат выплакал Чуя? Дазай уже хотел сказать ему про слова своей бабушки, чтобы как-то разрядить обстановку, но понял, что это только всё испортит. Чуя станет жалеть о том, что так много плакал, и будет чувствовать себя ещё ужаснее. Хоть он и не был из робкого десятка, его сердце было хрупким, как ваза. Уронишь — разобьётся, и уже не соберёшь. Когда-то улыбавшиеся губы теперь были устало опущены вниз. Он пытался улыбаться, но все принимали его разбитую улыбку за сумасшедшую. А ведь он просто не хотел, чтобы за него волновались. Он просто хотел, чтобы кто-то сказал, что его улыбка красивая. Хотел, чтобы ему говорили «улыбайся почаще», потому что она ему идёт. Он просто хотел быть как все, но так и не услышал этих слов. Он знал, что уже не успеет добавить их в своё письмо. И теперь не услышит их никогда. — Понимаешь, Чуя, я за тебя волнуюсь. Я понимаю, что у тебя ко мне есть чувства, но... — он тяжело вздохнул и взял его руки в свои. Их взгляды встретились, и рыжий резко отвернулся, не желая слушать дальше. — Я сам как-нибудь разберусь. Тебе не обязательно обо мне беспокоиться. — Нет, Чуя. Ты... ты думаешь, я не слышал твои крики вчера утром? Ты думаешь, мне приятно смотреть, как кто-то из-за меня страдает? Накахара Чуя, прошу, пойми — ещё не всё потеряно. Ты сможешь найти кого-то в разы лучше меня. Кто-то, кто будет тебя любить, окутывать лаской. Это может быть кто угодно, но, к сожалению, не я... — Заткнись, — перебил его рыжий. — Я не хочу кого-то другого. Я хочу Осаму Дазая. Я хочу именно тебя. Потому что для меня ты идеален. Ты красивый, ты умный, ты для меня — всё. Я люблю тебя, сука! Я люблю тебя! — он взъерошил себе волосы, пытаясь успокоиться, и рукав его огромного розового свитера сполз по руке, обнажая вырезанную ножом надпись «КОНЕЦ» на запястье. При виде этих шрамов сердце Дазая чуть не остановилось. Что это, нахер, такое? Неужели всё зашло настолько далеко? Накахара Чуя... кажется, он... Осаму схватил его за запястье, впиваясь взглядом в свежие шрамы. В его голове не укладывалось, что его некогда хороший друг занимается этим. Хватка на руке Чуи была стальной. Он не мог ни пошевелиться, ни вырваться. Это было то, чего Чуя боялся больше всего — что Осаму узнает и рассердится. Он не выносил осуждающих взглядов, особенно от тех, кто был ему так дорог. Глаза его сразу наполнились слезами, но Дазай не отпускал его запястье. — Это что такое? Не потрудишься объяснить, какого хрена это здесь? «Врезался в тумбочку, и боль отдала в кости»? Я сразу почувствовал, что здесь что-то нечисто. О да, вот так я тебе и поверил. Ты вообще головой думаешь? Ты с дуба рухнул? Чуя, не дай Бог, я узнаю, что ты в это играешь, я– — Да, я играю, — перебил его напуганный Чуя. — Да... Господи, Осаму, не кричи на меня, прошу. И ещё... мне больно. Отпусти. Дазай не понимал, насколько крепко держит его руку, пока Накахара сам не сказал об этом. Когда рука наконец высвободилась, рыжеволосый вытер слезу, скатившуюся по щеке, и тихо произнёс: — Ты хочешь чая? — Что? Голос Чуи дрожал, но он повторил: — Давай обсудим всё за чашкой чая? Не дав времени на ответ, Чуя почти потянул Дазая на кухню и усадил на ближайший стул. Улыбка снова светилась на его лице — неестественная, тревожная. «Что с ним происходит? Как он может улыбаться после того, как признался, что играет в это? Этому парню пора в психушку, честное слово. Так больше продолжаться не может. А что если... хотя бы через полицию? Это можно остановить». Он смотрел, как рыжий суетится у стойки, достаёт кружки, наливает чай и кипяток. В мыслях же Чуи крутилось только одно слово: «Конец. Конец. Конец. Конец. Конец». Перемешав содержимое кружки ложкой и добавив «немного» сахара, он подошёл к столу и, вручив Дазаю его чай, встал напротив него со своей кружкой в руках. — Спасибо, — произнёс шатен, наблюдая, как на лице Накахары появляется улыбка. — Ты же понимаешь, что это нужно прекращать. Чуя, твоё состояние ухудшается с каждым днём, и я не могу это так оставить. Мой лучший друг не может... — он грустно покачал головой, намекая на то, что рыжий и так понял, о чём речь. Он старался подбирать слова так, чтобы Чуя понял смысл. Голос Осаму был спокойным, и он был рад уже тому, что Чуя вообще согласился поговорить. Он поднёс кружку к губам, сделав глоток очень сладкого чая. Он заметил, как улыбка рыжего расплылась ещё шире. Смотря на него, он не мог сказать, что чай слишком сладкий, хотя казалось, будто Чуя засыпал туда больше сахара, чем младший ребёнок в семье. Пить было невозможно, но ради Накахары он проглотил этот чай и сказал: — Чай очень вкусный, — на лице шатена была натянутая улыбка, потому что он будто выпил кипяток с сахаром, а не чай. Но он заставлял себя улыбаться, чтобы не ранить чувства рыжего. Осаму сделал на самом деле очень большой глоток, ведь Дазай обычно выпивал чай за три глотка. — У тебя так хорошо получ– Он оборвал себя на полуслове, схватившись за край стола, пытаясь не упасть. В комнате резко стало жарко, будто на нём была шуба вместо майки, а перед глазами всё поплыло. Во рту стоял лютый привкус миндаля. Подняв глаза на стоящего перед ним Чую, он в замешательстве спросил: — Что в чае? Сумасшедшая улыбка Накахары достигла ушей. Он достал из кармана маленькую баночку с каким-то ядовитым веществом. Осаму вспомнил, как в пятницу Чуя вернулся весь задыхающийся, сжимая в руке эту самую баночку, но тогда он не разглядел надпись на ней. Теперь он ясно видел красный знак токсичности и надпись крупными буквами: ЦИАНИД. После того как рыжеволосый ответил на его вопрос, рука Дазая ослабла, и он свалился на пол. Опираясь на руки и тяжело дыша, он пополз назад, пока его спина не столкнулась с кухонным гарнитуром. Воздух в трахее словно горел, не успевая достичь лёгких. Шатен слышал звук собственного сердцебиения — каждый бешеный стук отдавал в уши, заглушая все звуки вокруг. Он прижал ладонь к горлу, пытаясь удержать воздух, хотя понимал, что вряд ли получится снова наполнить им лёгкие. В глазах то темнело, то светлело. Вокруг был лишь туман. Накахара смотрел на его мучения с жуткой улыбкой. Из его горла вырывался звонкий, но болезненный смех. Он был рад? Рад смерти. Глаза впервые за долгое время сияли. Сияли так, что красный цвет в них наконец превратился обратно в небесно-голубой. Смех стих только через пятнадцать секунд, когда он отпил такой же большой глоток из своей кружки и упал на пол животом вниз рядом с Осаму. Голову он подпер руками и с улыбкой наблюдал, как его любимый задыхается. — Мы умрём! — воскликнул Чуя. — Вместе! Одновременно! По одной причине! Мы задохнёмся вместе! После этих слов Дазай окончательно ослаб, и его руки, не выдержав, опустились. Он не знал, что такое смерть. Не знал, что это так больно. Не знал, что в последние мгновения будет так сильно обо всём жалеть. Дазай и представить не мог, что его убьёт собственный друг. Человек, которому он доверял. А что подумают другие? Решат, что это двойное самоубийство. Неужели он просто умрёт? Он опоздал. Чуя уже давно перешёл черту. По его щеке скатилась единственная слеза, а внутри ему хотелось рыдать и рвать себя на части. «Я не хочу умирать!» — в голове он повторял одну и ту же фразу, в то время как его трахея пропускала всё меньше воздуха. — Ну ты чего? Всё же хорошо! Всё же прекрасно! Чуя перевернулся на спину и перетащил Осаму на себя так, чтобы голова шатена покоилась на его груди. Правая рука нежно поглаживала его спину, а левая перебирала каштановые волосы. С Накахарой происходило то же самое, что и с Дазаем, но, в отличие от шатена, рыжий жаждал смерти ещё с самого начала и игнорировал всю боль, что причинял яд. По щекам Осаму постепенно потекли слёзы. Смерть — это последнее, чего он сейчас хотел. У него было ещё много причин жить и планов на будущее. Он всё ещё любил Сасаки и хотел извиниться перед ней, начать всё заново, но теперь времени не осталось. Он хотел вернуться к родителям в Осаку и снова увидеть младшую сестру, но увы — больше никогда не сможет. Подняв голову и глядя на рыжеволосого глазами, полными слёз, шатен спросил: — П-почему я? — Потому что я люблю тебя! — воскликнул Накахара, вытирая слёзы Дазая и обхватывая его лицо ладонями. — Чуя, я... я не хочу умирать... — Мне очень жаль, но тебе придётся. Потому что я люблю тебя! — Но я тебя не люблю, Чуя. Почему ты решил убить меня вместе с собой? — слёзы продолжали течь по его щекам, а улыбка не сходила с лица Накахары. Голова шатена упала на его грудь. Яд начал атаковать кровеносные сосуды. Трахея почти не пропускала воздуха, и того, что оставалось в лёгких, едва хватало. Сердце начало биться медленнее — видимо, скоро остановится совсем. Голову пронзила острая боль, глаза почти ничего не видели перед собой. Язык полностью онемел и не мог двинуться ни на миллиметр. Чуя наклонил голову так, чтобы их носы соприкоснулись. — Потому что я люблю тебя, — ответил рыжеволосый с лёгкой улыбкой на лице, что с каждой секундой слабела, и с радостными слезами на глазах. Он приподнял голову шатена и прикоснулся к его губам своими, вытянувшись в безжизненный поцелуй, после которого безвольно рухнул на пол, всё ещё прижимая Дазая к груди. Теперь Дазай уже не дышал, а Накахаре оставалось страдать ещё целую минуту. «Вот какая на вкус смерть. Сладкая. Осаму, наверное, уже не дышит. Умер, да? Как и я через тридцать секунд. Прости, что втянул тебя в это. Я знаю, что ты хотел жить, но я хотел умереть с тобой одновременно. Осаму, я люблю тебя, и это заставляет меня чувствовать, будто я должен раствориться. Исчезнуть. Прости, Дазай, я не хотел...» Его последний вдох произошёл в 12:37 утра. В воскресенье. Девятого марта. На кухне лежали два тела, а рядом на столе — телефон Чуи. «Дзыньк!» Новое уведомление: «Игра окончена».