Вечная песнь

Странные дела творились в Старом Городе в тот год. То дома переворачивались вверх дном, роняя головы своих несчастных жильцов о разглаженные временем камни мостовой, то целые улицы вместе с геранями в окнах, деревянными солдатиками и узорными колчанами вдруг исчезали, не оставив и следа, а на их месте возникали новые, холодные, словно жесткий протез на живом теле. Разрушенные дома так и оставались лежать в печальных руинах, а по новым улицам ходили новые люди, чужие люди, молчаливо глядевшие свысока. Запуганные горожане избегали узких переулков, опасаясь тяжелых стен, в любой момент готовых обрушиться, и стройными ручейками бежали по центру улиц. Никто не укрывался от знойного Солнца в тени широких балконов и не опирался о нагревшиеся за день камни, остановившись передохнуть после долгого пути. Даже ушлые преступники больше не ждали за углом богато одетых прохожих, люди и сами оставляли свои пожитки под облаками и небом, боясь однажды остаться без крыши и средств. Никто не знал, чей дом перевернется следующим. Никто не знал, как отвести от себя беду.       — Занемог наш Город, — качала головой тетушка, прикрытая цветастым платком и жалобно глядевшая на сапфирово-синие ставни и черепичную рябь, в одночасье обратившиеся в руины. За медленно кружившей над обломками пылью не было слышно ни крика, ни плача, только светлый, тряпичный мяч в красных узорах тихонько выкатился из-под изломанных плит и лежал теперь сиротливо-забытый, отогнанный чьей-то нетерпеливой ногой в заброшенный сад по соседству, где пышные магнолии розовыми лепестками оплакивали очередной погибший дом.       — Прокляли Город, прокляли, наверняка прокляли! — выкрикнул кто-то в сердцах.       — Но что же нам делать? — отозвались другие. — Как снять проклятие? Как излечить Старый Город? Что только не пробовали встревоженные горожане: то укрепляли стены домов, пряча по углам амулеты и талисманы, то ночевали в погребах и подвалах, то меняли серебро и золото на благовония для алтарей, то окропляли крепостные стены и городские мостовые теплой кровью жертвенных животных, шепча молитвы и заклинания. Самые же бойкие и громкие из горожан даже взялись сочинять послание Королю, в котором попросили бы о защите от причуд Города и о помощи его жертвам. Уж придворные шаманы точно бы справились с той напастью, а мудрый правитель не оставил бы своих преданных подданных в беде. Вот только их дома перевернулись раньше, чем послание было окончено. Самый грамотный из бойких расшибся при падении, а черновики затерялись где-то среди хлама, вывалившегося из дверей и окон.       — Болтали много, вот сами на себя беду и накликали, — шептались потом горожане. День от дня жители Старого Города говорили всё тише и тише, опасаясь, что и их дома перевернуться или того хуже, исчезнут вместе с целой улицей. И так однажды воцарилась Тишина. Не слышно было больше ни праздничного смеха, вдруг пенной волной выплеснувшегося среди ночи из яркого окна, ни болезненного стона, сбежавшего из костяной клетки горевшей в агонии груди. Затих и голос Певца, делившего с Поэтом скромный известково-белый дом, что примостилась в самом конце одной из улиц, разрушенных свалившимся на Город проклятьем.       — Мне кажется, что мир исчезает, — беззвучно шептал Певец, чтобы Поэт смог прочитать его слова по губам. — Я больше не слышу твой голос и так боюсь, что однажды и тепло твоих рук вытеснит пустота. Адуляровые слезы выглядывали из-под бледных ресниц, обрамлявших бесцветную муть глаз, и тихо скатывались по впалым щекам прямо в руки Поэта, стиравшего их легкими касаниями тонких пальцев.       «Не бойся», — выводил он мягкой кистью на нежной коже острого плеча: «Даже если я исчезну, с тобой останутся мои стихи. Ты продашь мои тетради и сможешь переждать Тишину в достатке. А потом, когда прибудет помощь из королевского дворца, будешь петь, как и прежде. Горожане не оставят тебя». Но помощь всё не приходила. Не то дворцовые служащие медлили с рассказом о Старом Городе, не то сам Король хранил молчание так же, как и его подданные. А горожане тем временем смиренно пережидали свалившиеся на их головы невзгоды и постепенно из добрых соседей превращались друг для друга в холодных чужаков, таких же, как и те бездушные големы, что заселили новые улицы, возникшие взамен исчезнувших. Под гнетом Тишины влюбленное сердце теряло былой пыл, добрый друг оказывался забытым. Веселый балагур стал изгоем, а молчаливый и зоркий доносчик — героем. Чем дольше горожане молчали, тем сильнее сочился яд трусливой злобы, от которого рука сама собой отталкивала и замахивалась вместо приветственного жеста и теплых объятий. Даже Певца, чьи звенящие песни прежде эхом доносились из каждого уголка Города, люди теперь сторонились, отступая на шаг или два, когда случалось им невзначай задеть взглядом широко распахнутые глаза, в которых прозрачно-льдистый ирис сливался с белесой, словной ил, зеницей. Но люди не были бы людьми, если бы не искали друг друга. И тогда разлетелись по Городу широкие письма и крошечные записки, сладкие сплетни зашуршали бумагой, а долгие беседы осели не пальцах чернильными пятнами. Скромные торговцы кистями и тушью в одночасье стали богачами, да и многие горожане нашли в те дни свою монету, став посыльными, поймавшими дома и улицы в воздушную сеть писем. Казалось, что жизнь снова становилась привычной. По мере того, как люди обживались в изменившимся Городе, возвращалась и их страсть к развлечению. И тогда пришли они к дому Поэта. Глухой от рождения, он жил отшельником, не найдя сочувствия среди людей. Личная, одинокая тишина заострила спицы его чувств, которыми в узорное покрывало стихов он сплетал пульсировавшие нити обнаженных нервов. Более чуткий из-за лишений, более зоркий от немочи, он ощущал изменчивое настроение Старого Города, как морские воды ощущали движение Луны, и словами рисовал витиеватые истории. Эти истории превратил в песни Певец, однажды возникший в жизни Поэта, вдруг отделившись от полосы света, в которой танцевали пылинки. Усиленные переливами его голоса из горного хрусталя, искрившегося в солнечных лучах, стихи туманным дурманом окутывали горожан, то унося в новые миры, то пробуждая забытые чувства. Неизменно стоя рядом, но всегда оставаясь в тени, Поэт не слышал тех песен и лишь иногда просил Певца исполнить ту или иную, чтобы вглядеться в черты открытого лица, почувствовать под пальцами плавные движения гортани и попытаться представить красоту слышимого мира. Но с приходом Тишины голос Певца горожане предпочли забыть. Их взоры теперь были обращены к Поэту, чьих стихов жаждали они так же страстно, как когда-то искали песен. Люди не скупились, предлагая весомую плату за старые черновики и тетради. Ещё больше сулили они за право быть первым, кто коснется записей новых.       — Они осматривают поверхность, но не вглядываются в глубину, — беззвучно сетовал Певец. — Ты говоришь с ними о любви, а они дерутся за место в очереди.       «Пусть», — чертил Поэт гибкой ветвью плюща неровные буквы на раскрытой ладони Певца: «Если из сотни хотя бы один заглянет между строк, то мне не будет жаль истраченных чернил». Поэт трудился без устали. Он торопился рассказать горожанам о Тишине, с которой мирился намного дольше любого из них, научить уживаться с ней, сделать нестрашной. Но вдруг на улицах Старого Города появились дворцовые служащие. Обрадованные жители высыпали из своих ненадежных жилищ, чтобы наконец-то услышать добрые вести и поприветствовать королевских посланников. Даже появление Певца, крепко державшегося за ткань плаща Поэта, не отпугнуло их. Все ждали, что служащие вот-вот объявят, что проклятье рассеялось, а Тишина наконец отступила. Но те, будто и не видели горожан, и молча шли, вместо празднично-душистых лепестков рассыпая по улицам и переулкам дорогую бумагу с оттиском в виде розового венца. Многочисленные листы венчала строгая надпись в вычурных завитках — «Королевский указ». Певец вздрогнул, когда застывший Поэт вдруг коснулся его спины и торопливой рукой обвел между лопаток плавные контуры букв, сложившиеся в приговор: «Король приказал сдать гвардейцам кисти, чернила, тушь, бумагу и все прочие принадлежности для письма. Все, кто сокроет хотя бы клочок бумаги или каплю чернил, будут казнены». Горожане теребили в руках плотные листы указа и в замешательстве глядели вслед удалявшимся посланникам, пока кто-то ехидно не выкрикнул из толпы:       — Дворцовые шаманы, видно, ни на что не годятся, раз вельможам понадобился наш желтый пергамент, вместо надушенной тутовой бумаги! Толпа встрепенулся и с диком шипением отхлынула от Говорившего. Не решаясь вслух возразить, они бросали в него скомканные гербовые листы и размахивали руками, призывая замолчать, но тот стоял прямо.       — Кажется, я понял, — улыбнулся Говоривший. — Сами шаманы наш Город и прокляли по прихоти Короля… Но не успел он закончить фразу, как дом за его спиной вздрогнул. Говорившего укрыли тяжелые камни, укутала пыльная дымка, а горожане, возложив равнодушные взгляды к его усыпальнице, молча разошлись, кто куда. Только Поэт и Певец ещё долго стояли у свежих руин, притягиваемые пустотой.       — Что же нам делать? — шептал Певец. — Если мы спрячем бумагу и кисти, нас растерзают гвардейцы, а если начнем петь, сами горожане забьют нас камнями. Переживем ли мы эту зиму? Поэт не ответил, только сильнее сжал его руку и поспешил увести подальше от зашевелившихся улиц, где пораженные гибелью Говорившего горожане уже несли неровные связки бумаг и пучки кистей к телегам гвардейцев, вдруг возникшим на перекрестках. Казалось, что всё закончилось быстро, люди легко подчинились, а собранная за два дня бумага должна была доверху заполнить королевские хранилища. Но этого оказалось мало. На третий день хмурые гвардейцы ворвались в дом, где жили Поэт и Певец. Они заглянули за каждую ширму, смели вещи с каждой полки и забрали с собой каждую попавшуюся, исписанную острым почерком Поэта тетрадь. Даже израненные штрихами исправлений черновики унесли они, не оставив после себя ничего, что помнило бы касания пера. Так гвардейцы переходили от жилища к жилищу, вырывая из них страницы писем, стихов, рецептов и списков, сдирая со стен и дверей вывески лавочников, сбивая с древесной коры незамысловатые надписи, вырезанные первым подаренным ножом. Поэт всматривался в отрешенные лица горожан, бессильно наблюдавших за жестокими гвардейцами. Певец вслушивался в рев погрома, рычавший разбитым стеклом, хрипевший деревянным треском.       — Мы молчали, когда у нас забрали голос, — шептал он. — Имеем ли мы право смолчать и теперь, когда у нас отнимают слова? И на следующее утро по Старому Городу осенней листовой платана разлетелись тканевые страницы со стройными строчками стихов. На неровных, разноцветных лоскутах из праздничных одежд Певца смешанной с маслами золой Поэт рассказывал о холодном свете вековых звезд, что вел бездомных странников в далекую, чудесную страну, чьи прозрачные очертания дрожали на горизонте в предрассветный час. Там яркое Солнце то ласкало лучами холмы и долины, то пряталось за грозными тучами, изливавшимися холодными ливнями, но в душах красивых, свободных людей всегда цвела весна, что не давала льдам зимы пронзать трепетные сердца. Горожане рассматривали пропитанные светом строки и согревали в руках мягкую ткань, когда что-то невидимое, но живое вдруг выдохнуло и сотнями вмешивавшими масло в золу руками стряхнуло оцепенение, тряпицами, черепками и дощечками отогнало густую пелену. Но стоило всего одному лоскутку долететь до мраморных стен королевского дворца, как на улицах Города появились Зольщики. Словно мрачные призраки, укутанные в черноту, гремевшие цепями золотых весов, брели они между домов и несли новый указ, который запрещал рубить деревья и кустарник, а горожан обязывал каждое утро сдавать скопившуюся в печах и очагах золу. Ещё сонная дымка стелилась по Старому Городу, а Зольщики уже избивали пороги и почерневшими ногтями скреблись в окна и двери, чтобы забрать теплую золу, а взамен отмерить каждому дому угля лишь на день. Они приходили снова и снова, обделяя углем тех, кто укрыл от Дворца свою долю золы, а записки и письма встречались всё реже и реже. Поэту не нужен был слух, Певцу не было нужно зрение, чтобы почувствовать, как страшно гудит над головами людей одна на всех тревога: «Что заберут в следующий раз?».       «У меня есть то, что ни гвардейцы, ни Зольщики, ни сам Король присвоить себе не смогут. Но одного не хватает», — штрихи и завитки под тонкими пальцами Поэта складывались в слова и фразы в ладонях Певца: «Подари мне прядь своих волос». Певец тяжело вздохнул, но смиренно кивнул, и густая кровь зазмеилась по жадеитовой коже, тугой локон свернулся в кисть, а стена дома, где жили Поэт и Певец, превратилась в бумагу. Под безмолвными взглядами прохожих Поэт безжалостно опустошал свои пульсировавшие, синие жилы, чтобы вновь поговорить со Старым Городом, чтобы рассказать ему новую историю. В алевших на белоснежной стене строках стихов, где Свет и Тьма сходились в вечной битве, ночь, взяв в союзники искушение и страх, гнала на Запад умиравший день, из прозрачных глаз которого текло жидкое Солнце. Его сокровища было не взвесить на весах наемников, его покой не будоражил ум, но лишь в его руках распускались нежные бутоны, лишь от его тепла хрустящий иней обращался в сладкую росу. Лишь в его лучах ночные призраки, терзавшие сердца и души, теряли свою силу. Поэт покрывал стены всё новыми и новыми строками. Теряя последние силы, он звал собравшихся вокруг горожан отринуть ночь, воспротивиться смерти Света… Но вдруг и его дом перевернулся. Поэт и его стихи исчезли под обломками. Постояв ещё немного у разрушенного дома, бесстрастные, молчаливые горожане поспешили уйти. Кто-то даже снял громоздкую обувь, чтобы быстрее и тишине покинуть разрушенную улицу, оставив позади одинокого Певца. Оглушенный грохотом и треском он отчаянно пытался сдвинуть с места неподъемные обломки. Он отталкивал поддавшиеся хрупкому телу камни и вслушивался в безмолвие руин, силясь поймать мимолетный шорох или самый тихий вздох. Припадая к павшим стенам, он тянулся тонкой рукой вглубь расщелин, ища мягкой кожи среди холода камней. Уже и день догорал на горизонте шафрановом закатом, но лишь острые осколки кусали протянутую ладонь. Уже и ночь бежала прочь, гонимая зарей, но лишь холодная пыль вместо теплого дыхания оседала на ресницах. Поэт исчез. Его тело в одночасье истлело, а вырвавшаяся из него душа метнулась прочь из мира, из которого дымными клубами улетали и стихи, вместе с цветными лоскутами брошенные в печи запуганными горожанами.       — Здесь стало слишком много пустоты для меня одного, — вздохнул Певец и, прощально огладив остывшие камни бывшего дома, неловко шагнул в предрассветный Город, с которым никогда прежде не оставался наедине. Он брел по пустынным улицам, то плутая меж ещё спавших домов, то петляя переулками. Невидящие глаза тонули под солеными веками, нежные пальцы, смотревшие вместо них, до крови стирались о шершавые камни стен. Но сам Старый Город будто вел его вперед, туда, где из затоптанной земли каменными исполинами росли стены королевского дворца, где прохладные, окуренные благовониями залы венчали расписные купола, где средь каменьев и золота, минуя ленивую прислугу и сонную стражу, бледным духом скользил теперь Певец. Подгоняемый вдруг поднявшимся, теплом, южным ветром, он все выше взбирался по пролетам и лестницам, пока не очутился у рассекавшего облака шпиля в самом центре королевского дворца. И тогда горным ручьем, переливавшемся в аврорных лучах зари, поплыл по утреннему городу звенящий голос. Отрекшийся от слов, он то поминальным плачем падал к замершим в смятении горожанам, то молитвой снова взмывал вверх. Слепой Певец не видел королевских служащих, которые, боясь обронить лишнее слово, жестами приказывали ему замолчать. Не слышал он и грохота щитов гвардейцев, что под тяжестью своих доспехов с трудом поднимались по лестницам к шпилю. Он пел свою вечную песнь без начала и без конца, сплетая вой отчаянного горя и протяжный стон бессилия в муаровый узор на девичьем покрывале цвета киновари, растворяя удушливый страх в опаловом свете надежды. И вдруг дворец перевернулся. Проклятье пало.

***

Много слухов ходило по Старому Городу в тот год. Его жители так и не узнали, действительно ли проклятие тишины наслали на них по воле Короля. Ясно было одно — творя свое колдовство, шаманы отчего-то не укрыли от него дворец, чьи светлые своды погребли под собой и Короля, и бессовестных шаманов и всех дворцовых слуг. Много дней понадобилось горожанам, чтобы вызволить их искореженные тела из-под обломков мрамора с буро-мясными прожилками, пульсировавшими от пролившейся крови. Но ни под одной из плит не нашли они тела Певца, как потом не сумели отыскать и Поэта. Оба они исчезли, будто и не жили никогда в Старом Городе и не носили теплых тел. И казалось, что не с мрачными тенями ушли они, а укрылись где-то среди улиц, что пропали когда-то вместе с геранями в окнах, деревянными солдатиками и узорными колчанами, но так и не вернулись, даже когда проклятье дворцовых шаманов было разрушено. Тогда же невесть откуда снова появилась в Городе и история про вековые звезды, бездомных странников и чудесную страну, где среди неувядающей весны нашли покой все исчезнувшие когда-то люди, а их голоса приносил иногда вольный ветер, метавшийся между мирами. История забылась со временем, чудесная страна исчезла за туманным горизонтом, как исчезли из памяти людей и стихи Поэта, и песни Певца. Глубокие раны, оставленные проклятьем Тишины, затянулись. Но даже спустя многие годы, когда после унылого, липкого холода теплый, южный воздух бархатным маревом наполнял Старый Город, люди вдруг останавливались и замолкали, вслушиваясь в далекое эхо. Если угадывалась в нем вечная песнь без конца и начала, значит привычному миру и каждому дому в нем суждено было выстоять.