Мертвая победа.

Он ждал. Без страха, без гнева — с одной лишь ледяной пустотой внутри, что жгла хуже любого проклятия. И в этой пустоте рождалась единственная ясная мысль: он не хочет его убивать. Он хочет, чтобы всё это закончилось. Вместе. Видеть его каждый раз было больно. Сначала эта боль была о родителях, о том, что Том их убил. В его глазах — лишь холодный расчёт. Ни капли тепла, милосердия. Ни капли любви. Вначале их противостояния Гарри бился ради любви. Своей, матери, отца, друзей. Но со временем вражда перестала быть игрой на выживание. Она стала игрой за моральные принципы, игрой, где на кону стояла их связь, переросшая и распустившаяся из ростка, чёрного как ночь, в белоснежный, прекрасный цветок. Он не мог смотреть на него, видеть в этих прекрасных алых глазах одну лишь ненависть… Но приходилось. Ведь перейдя на его сторону, он бы стал никем. Никогда не смог бы прикоснуться. Никогда не смог бы быть равным. Он горько усмехнулся. Он, должно быть, обезумел. Но он знал одно… Убить придётся. Ради друзей. Ради всех его близких. Развернувшись, он направился к выходу из леса — с невысказанными словами, невыплаканными слезами. С невыплеснутой пустотой. Надеясь, что забудет эти кровавые, но такие прекрасные, как гвоздики, глаза.

***

Он убил его. «Авада Кедавра» прозвучала как приговор. И этот приговор был вовсе не Тому Реддлу. Он был для Гарри Поттера. Героя, который в своём разуме был предателем самого себя. Когда вспышка — зелёная, как кроны деревьев в лесу, где он несколько часов раздумывал об их связи, — ударила в грудь Тому, Гарри смотрел в его глаза. С печалью. С болью. И последнее, что он увидел в глазах Реддла, было отражение его собственной боли и… непонимания. Непонимания чувств Гарри. Друзья, орденовцы и просто волшебники подбежали к нему, обнимая, поздравляя. Их лица были озарены улыбками: тирания закончилась, теперь всё будет как раньше, даже лучше. Но Гарри не разделял их радости. Ни капли. — Гермиона… — его голос был надрывным, сломанным. — Скажи остальным… что мне нужно отдохнуть. Гермиона посмотрела на него с сочувствием — видимо, подумав, что он горюет о павших в бою орденовцах. На деле же… Он убивался по тому, кто чуть не уничтожил всех, кого он любил. Ирония.

***

Прошла неделя. Гарри так и не смог прийти в себя. Он разрешил себе лишь эти семь дней — чтобы оплакивать чудовище. Чтобы оплакивать того, кого любил. Очередная горячая слеза покатилась по его щеке. Он закусил губу до боли, пытаясь сдержать рыдания. В дверь постучали и, не дождавшись ответа, она с тихим скрипом приоткрылась. На пороге стояла Джинни. Та самая огненная девушка, которую он думал, что любит. Пока на шестом курсе не пришло то ужасное, окончательное осознание. С печальной улыбкой она протянула ему чашку с мятным чаем. Не целуя. Не обнимая. Она видела — ему нужно одиночество, как глоток воздуха. Но всё же попыталась достучаться: — Ты не смог бы спасти абсолютно всех, Гарри. Я… я горжусь, что мой парень настолько любил людей, что спас их. Но… — её голос дрогнул, — мне не нужны твои слезы. Мне нужно только твоё счастье. Она мягко потянулась, чтобы коснуться его лица. И он… позволил. Позволил, потому что единственного, кого он по-настоящему любил, больше не существовало. А Джинни… Джинни заслуживала любви. И он её подарит.

***

Спустя месяц Гарри получил пост начальника Отдела мракоборцев — всё, о чём он когда-то мечтал. Но всё это меркло перед внутренней пустотой. Рана не заживала. Она продолжала кровоточить, и с каждым днём он чувствовал, как в нём умирает душа. Раз в две недели он приходил на место их последней встречи. В Запретный лес. И лишь там позволял себе дать волю эмоциям. Рыдания, которые он сдерживал неделями, в те дни сотрясали его тело, а под сенью деревьев эхом разносился его умирающий шёпот: — Том… Но никто не откликался. Никто не слышал его мольбы. А Воскрешающий камень… он не смел прикоснуться к нему, зная — Реддл встретит его не объятиями, а ледяным презрением. И это ранило куда сильнее любого «Сектумсемпра». Он оборачивался каждый раз, когда видел мужчину с тёмными волосами. Каждый раз, когда кто-то похожий на Тома оказывался рядом, он окликал его, но в ответ слышал лишь тишину или вежливое: «Вы ошиблись, молодой человек». Это ранило. Его вырвал из тягостных мыслей Шеклболт, проходивший мимо: — Поттер! Отлично, что встретил. Прикажи своим людям взять под стражу мужчину, который высасывает душу своими пытками. Вот досье. Гарри лишь кивнул и через несколько минут оказался в своём кабинете. Он развернул папку с той же усталой апатией, с какой поднял бы очередной мусор с улицы. Но описание преступника заставило его пальцы похолодеть, а руки — задрожать. «Тёмные волосы… чёрные глаза…» Слишком многое совпадало. Наплевав на все нормы приличия, он бросился к выходу, магически заперев дверь. Он надеялся. Надеялся каждой клеточкой своего измученного существа, что это — ОН. Оказавшись в указанном районе, он осматривал каждого прохожего, пока взгляд не зацепился за высокую фигуру, до боли знакомую. Направив палочку, Гарри произнёс, и его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в глазах стояла бесконечная печаль: — Том? Когда незнакомец обернулся, Гарри швырнул в него оглушающее заклинание. Мужчина ухмыльнулся. — Было нетрудно догадаться… Герой сохнет по трупу. Мило. Гарри сжал кулаки и одним резким движением отправил в него режущее заклинание. Наклонившись к противнику так близко, что их дыхание смешалось, он прошипел: — Еще одно слово, и ты умрёшь. Меня не пугает Азкабан. Это была правда. Его жизнь была мертва. Не было жизни ни в одной его улыбке, ни в одном взгляде. И после тихого, ядовитого шепота незнакомца: — Волдемортовская подстилка… Он уничтожил его. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Ни злорадства, ни ужаса, ни даже усталости. Только истощение всех чувств до дна. Гарри стоял над телом, глядя на эту пародию на того, кого он любил, и понимал: это — предел. Дальше — только бесконечное, бессмысленное подобие жизни. Охота за тенями, которые никогда не сложатся в нужное лицо. Он посмотрел на свою палочку. Не как на оружие. Как на ключ. Единственный, что отпирал дверь из этого мира-имитации. Понимая, что не найдёт его никогда и нигде, кроме иного мира, он направил палочку в свою грудь. — Авада Кедавра. Тело повалилось рядом с копией Тома, а в глазах застыли беззвучные слёзы и шёпот на губах: — Ещё встретимся, Реддл.