Загадай желанье...

27 декабря

Честно говоря, я немного испугалась того, что медальон начал исполнять не только явно высказанные желания, но и всякие мысли, которые желаниями и назвать-то нельзя, так, мечты из серии «а хорошо бы…» И даже когда я его не надеваю. Хотелось проверить, насколько много я смогу ему загадать. После того кошмарного сна я пыталась попросить его изменить будущее, чтобы ни Дора, ни другие одноклассники не стали такими, как я их видела и чтобы не было той войны, разрушившей СССР. Но медальон не откликнулся. Значит, некоторые события изменить я не могу. Почему? Я долго думала и пришла к выводу: медальон выполняет лишь те желания, что касаются меня напрямую. Чем там будут заниматься в будущем Синицыны, как потеряет ногу Ильинский, почему умрёт Белова — скорее всего, от меня не зависит. Может, и события разрушившей страну войны меня не коснутся? У меня ведь будет хорошая жизнь, я видела. Звёздное небо сюда не очень вписывается, но, если подумать, я ведь хотела поддержать игру Верочки. Это было моё желание — подарить сестрёнке чудо. Интересно, если я вот прямо сейчас пожелаю, чтобы у меня десять ГДРовских кукол появилось, они просто из воздуха возникнут? Скорее всего, нет, однако такие желания исполняются: достаточно вспомнить непонятно откуда появившуюся у нас на столе итальянскую пиццу или доставленный в бабушкин почтовый ящик американский журнал про супергероя. А потом была телепередача, в которой рассказывали о школьниках, занимающихся поисками родственников неизвестных солдат. То есть, в таких отрядах, конечно, не только школьники, но и мои ровесники тоже есть. Они находят братские могилы, стараются выяснить имена похороненных там и найти родственников, чтобы сообщить матерям, жёнам, детям, где могила их сына, мужа или отца. Ведь до сих пор в нашей стране тысячи солдат Великой Отечественной числятся пропавшими без вести. «Вот бы и дедушку кто-нибудь нашёл», — подумала я. Про маминого папу мы знаем, где он погиб: защищал Москву, не подпустил к ней фрицев. А про папиного — ничего. Про маму знаем — она работала в госпитале, была санитаркой. Папин папа был лётчиком. Может, поэтому нам с Любой тоже хочется в небо? Я только сейчас подумала, что это может быть наследственное. Я знаю, что папа, став взрослым, пытался узнать что-то об отце, но получил ответ, что тот пропал без вести, был сбит где-то над Францией, двумя годами позже. Это тоже не было желанием, просто мимолётной мыслью. Но сегодня я получила подтверждение того, что медальон выполняет даже их. В десять утра к нам в дверь позвонили. Открыла мама. — Матвей Поляков? — спросил мужской голос. И спросил вроде понятно, а всё равно прозвучало как-то… не так. — Да, это мой муж, — растерянно сказала мама. И крикнула: — Матвей, к тебе! — Моё имя Бернар Ровруа, — продолжал тот же голос. «Р» он произносил совершенно как наша Верочка. Мы с Любой, не сговариваясь, выскочили в коридор. Гость был мужчиной лет тридцати. Волосы каштановые, глаза карие, костюм такой… куртка кожаная, внутри мех, совсем не по нашей погоде. — Я Матвей, — вышел к нему папа. — Но я вас не знаю. — Ваш отец — Константин Поляков? — уточнил гость. — Я имею сведения о нём… Нас с Любой прогнать забыли, поэтому всю историю мы слушали вместе с родителями. Папин папа вовсе не погиб в небе над Францией. Он к тому времени уже знал, что его жена умерла, а про папу — его сына — те родственники написали, что он потерялся в эвакуации, поезд разбомбили. — Было такое, — кивнул папа. — Суматоха была страшная, меня ранили в руку. Почему они после меня не искали — не знаю. Как бы то ни было, Константин Поляков попал во французский госпиталь, где его скрывали, пока немцев не выбили из страны. За это время он успел познакомиться с медсестрой Матильдой Ровруа, влюбиться в неё и выучить язык. — Он хотел искать тебя, — говорил Бернар. — Но боялся ехать в СССР: его могли счесть предателем, сказать, он бросил свой отряд, бежал… Этого не было. Но были люди, которые рассказывали, что вернувшихся солдат отправляли в лагеря… — И он верил? — возмутилась я. — Он не ссылки боялся, — странно усмехнувшись, сказал папа. — Думаю, он боялся посмотреть в глаза сыну и объяснить, почему предал его мать… ради какой-то француженки. Бернар замер: — Любовь… не спрашивает. Твоя мать умерла. Моя жила. Почему ему нельзя было любить другую женщину? — Он жив? — вздохнул папа, тряхнув головой, словно отгоняя какие-то мысли. — Уже нет, — ответил Бернар. — Но он хотел, чтобы я тебя нашёл. Сейчас нет Сталина, я мог не так сильно бояться приехать. Я учил русский. Я искал… и нашёл. Папа разрешил ему остаться. Бернар знал, что у папы есть семья, поэтому привёз подарки: мягкую обезьянку для Верочки, часики и сумочку, белую с красным дном и ремешком. Мы с Любой честно сыграли в камень-ножницы-бумага, и часики достались ей, а сумочка — мне. Маме — три разных флакона духов, а папе — бутылка французского коньяка. Бернар прилетел в СССР позавчера, а улетает тридцатого. Завтра ему уже нужно отправляться в Москву. Я не знаю, будет ли папа с ним общаться, но на всякий случай спрошу адрес. Может быть, мы станем переписываться. Бернар ведь не виноват, что дедушка оказался… дезертиром? эмигрантом? Кем мне его считать?