Magnum Opus

Виктор вздрогнул, когда на его плечи опустилось тонкое покрывало. Он оправил его, не отрываясь от работы, запахнул на груди плотнее, издал едва слышное гудение — знак того, что он заметил жест и оценил его. Судя по звуку шагов, Джейс накинул покрывало походя, не задумываясь и не ожидая благодарности. Просто потому, что место этому куску тонко выделанной шерсти было на острых плечах алхимика. Зима никак не желала выпускать золотой город из своих ледяных объятий. Март сражался с вцепившимся в промёрзлую почву февралём, море перестало штормить и перечёркивало горизонт тонкой серебряной полосой, каменные стены Академии оставались влажными и холодными. Виктор нещадно мёрз, кутался в купленное Джейсом одеяло как в походный плащ, бродя по мастерской призраком в бесформенном балахоне. Он не жаловался — разумеется, не жаловался, — но Джейс видел напряжение на его бледном лице, когда тот пытался пристроить больную ногу под верстаком или невольно морщился, неудачно наступив на неё. От промозглого холода, ползущего от стен и пола, у алхимика крутило суставы, и он часто подолгу сгибал и разгибал закостеневшие пальцы, прежде чем взяться за инструменты. За три тёмных месяца зимы Джейс успел превратиться из неумелого, стесняющегося своей неуклюжести помощника в полноправного мастера, но забота о наставнике оставалась для него приятной обязанностью. В конце концов, от здоровья Виктора зависели их успехи, а от его настроения — атмосфера в мастерской. Как только Пилтовер посеребрился первым снегом, а алхимик начал надсадно кашлять и ворчать сверх меры, Джейс поспешил купить у пряхи на рыночной площади мягкое, воздушное покрывало и оставил его на стуле Виктора, пока того не было в комнате. Он приносил тёплое, хоть и успевшее остыть по пути молоко с мёдом в глиняном кувшине с плотно заткнутым горлышком и наливал Виктору кружку, не дожидаясь просьбы. Покупал у уличной торговки жареные каштаны и невзначай пододвигал бумажный свёрток ближе к занятому работой алхимику. Виктор принимал подношения молча, не глядя на Джейса, будто дары возникали вокруг него по воле неведомого заклинания. Джейс не возражал. В конце концов, если Виктору что-то не нравилось, он говорил об этом прямо. Молчал — значит принимал заботу. Этого было достаточно. За окном, на козырьке крыши, переругивались птицы. Уже по-весеннему близкое солнце заглядывало в окна, играло на отполированных боках колб, рассыпало по комнате блики и золотыми штрихами подчеркивало корешки книг на полках. Тихо гудели приборы, металл звенел о металл. Виктору не нужно было поворачивать головы, чтобы понять — пилтоверец возится с прототипом их первого, усиленного магией устройства. Треск электричества и короткий вскрик Джейса всё же заставили его выпустить из рук латунные рычаги и развернуться всем телом. — Опять искрит? — спросил он, встречаясь с мужчиной взглядом. Джейс стоял у верстака, держа запястье одной руки другой и недовольно морщась. Похоже, в этот раз ударило крепко. — Не понимаю, в чём дело, — пробормотал он, опуская взгляд на огромную металлическую перчатку, занимающую собой весь стол. — Я же уже поменял клапаны, углубил гравировку, как ты и говорил. Виктор со вздохом поднялся из-за стола и подошёл ближе, кутаясь в покрывало, как большая недовольная птица. — Серебро? — он склонился над перчаткой, внимательно рассматривая точно подогнанные друг к другу детали, и кивнул на гнездо в тыльной стороне металлической ладони, где переливался голубой кристалл. — Серебро, конечно, — голос Джейса прозвучал почти обиженно. — Бьёт откуда-то изнутри, в районе запястья. Виктор внимательно осмотрел кольцо, обрамляющее зажатый в бронзовых лапках камень. Синеватые отсветы волнами пробегали по выгравированным с внутренней стороны ободка рунам, точно кто-то следил за направлением взгляда алхимика из глубины отполированной поверхности. — Рунический контур проверил? Нигде ничего не разболталось? — он заглянул внутрь конструкции. — Может, поток нестабилен? — Я перепроверю, — угрюмо откликнулся Джейс, растирая ладонь. — Тут слишком много узлов вокруг запястья и ладони, — Виктор осторожно провёл пальцем вдоль тонких полосок серебра с выгравированными на них рунами, струившимися вдоль каждой детали. — А на пальцах только по одной пластине. Добавим по ободу на фаланги — распределим энергию равномернее. Джейс уже вносил изменения в свои чертежи. Виктор удовлетворённо проследил за движением пера в его руке: рыцарь был куда сообразительнее большинства, с кем ему доводилось работать. В отличие от робевших перед алхимиком школяров, Джейс не дожидался прямых указаний, проявлял инициативу, позволял себе спорить, когда это было целесообразно. — И сними браслет, — неожиданно добавил Виктор, заметив поблёскивание камня на оголённом запястье. Джейс всегда закатывал рукава за работой, даже когда в мастерской стоял пронизывающий холод. — Это ещё с чего? — нахмурился тот. Виктора всегда забавляло отношение партнёра к этой бесполезной вещице. Серо-голубой кристалл был мёртв, пуст, руна на нём не имела смысла. Но пилтоверец цеплялся за побрякушку так, будто в ней хранилась его жизненная сила. — Просто попробуй. Может, руна в твоём камне тянет на себя потоки Аркейна, кто знает. Ты же сам сказал, что отдаёт в запястье. Пока Джейс возился с чертежами, Виктор придвинул к себе записи и ещё раз проверил рунную гравировку на серебряных жилах, инкрустированных вдоль основных элементов конструкции. Сочетания символов были верны, начертание — безупречно. Перчатка лежала перед ним, словно вскрытое мёртвое животное, принесённое с охоты. Они оба страшно гордились этим изобретением — трофеем своего труда, хотя до завершения работы было ещё далеко. Голубой кристалл мягко переливался холодными радужными бликами, прочно закреплённый в гнезде. Питаемые им потоки магической энергии струились по серебряным руническим каналам, делая перчатку почти невесомой для того, кто надевал её, и усиливая его физические возможности. Она ломала привычные законы сохранения импульса, подзаряжала удар дополнительной энергией, позволяла дробить камни, переносить тяжести, смягчать падения с высоты. Неповоротливая и громоздкая в бою, она скорее подошла бы шахтёрам или строителям, вынужденным каждый день сталкиваться с нечеловеческими условиями труда и смертельно опасными ситуациями — по крайней мере, именно для этих целей Виктор её и задумывал. Сначала они чуть было не поссорились из-за этой перчатки: Виктор вспыхнул, как сухостой жарким летом, когда Джейс, в свойственной ему прямолинейной манере, спросил, кому вообще может понадобиться подобное изобретение, ведь в Пилтовере даже нет шахт. Гораздо полезнее, по его мнению, было бы создать летательный аппарат или ускорить ход экипажей при помощи магии. Разумеется, в Пилтовере, раскинувшемся на равнине у побережья, шахт не было — все они находились южнее, в Зауне. И пока золотой город кокетливо заигрывал с солнечными лучами, купаясь в свежем морском бризе, рабочий люд Зауна ломал спины в подземных тоннелях, чтобы, в том числе, снабжать столицу драгоценными и часто ядовитыми ископаемыми. Раньше, до того как Заун объявил себя независимой землёй, Пилтовер наживался на рабском труде заунитов, не предлагая взамен ровным счётом ничего. Но даже после того, как страны разделились, шахты продолжали работать, и люди в них продолжали медленно умирать. Виктор не на шутку разозлился, объясняя Джейсу эти, казалось бы, очевидные вещи. Конечно, выросший в столице мальчик не имел представления о том, как сильно жизнь за пределами белых стен отличается от привычной, но чтобы о таком не знал взрослый мужчина… Однако выражение лица рыцаря, больше похожее на морду побитой собаки, остудило его пыл и принесло тихое удовлетворение. По крайней мере, пилтоверец искренне сожалел о своём невежестве. И больше не оспаривал необходимость создания перчатки. Виктор снова украдкой взглянул на Джейса: тот грыз кончик пера, замерев над разложенными на столе зарисовками. Он всегда что-то грыз, когда задумывался: тянул в рот веточки сушёных трав и наконечники стилусов, жевал принесённые из дома сморщенные на летнем солнце фрукты или корки цитрусовых, наполняя комнату отвлекающим, щекочущим ноздри ароматом. Виктор быстро привык к этому, как привык и к постоянной, ненавязчивой, но неотступной заботе партнёра. У него впервые появилось ощущение, что один, без Джейса, он бы не справился. Объективно говоря, все его гипотезы об Аркейне прежде либо оставались рисунками на бумаге, либо едва ли выходили за границы метафизического опыта. Джейс стал тем, кто выслушал Виктора, почесал щетинистый подбородок, набросал схематичные чертежи для сверки с алхимиком… и провёл в кузнице несколько дней и ночей, прежде чем принести в мастерскую первые грубые прототипы. Прототипы того, о чём Виктор прежде даже не позволял себе помышлять. И пусть почти все они позже снова оказались в горниле и были переплавлены не один раз — это было незабываемое чувство: взять магию в руки, ощутить под пальцами тонкую гравировку, по которой должна была течь потусторонняя сила. Джейс перенёс теории Виктора в реальный мир, придал им форму и нашёл практическое применение. И за это Виктор был ему бесконечно благодарен. — Почему бы тебе не спросить свой куб о руне с моего браслета? — пробормотал Джейс, не отрывая взгляда от чертежей и продолжая сжимать кончик пера в зубах. — Полиэдр, — беззлобно поправил его Виктор. — И я не могу просто так взять и спросить его о чём-либо, ты же знаешь. Они оба, не сговариваясь, перевели взгляд в дальний угол мастерской, туда, где возвышалась сложная конструкция из рам и колец, похожая на армиллярную сферу. В самом её сердце голубой звездой мерцало, пожалуй, величайшее изобретение, какое когда-либо видел Пилтовер — да и весь континент. Виктор называл его «Matrix Arcanum», Джейс же, с какой-то непонятной ревностью в голосе, давал устройству разные глупые прозвища, от «куба» до «бесполезного светильника». На деле им удалось создать настоящий магический артефакт. Деревянная рама высотой почти до груди человека, скреплённая железными обручами и уравновешенная свинцовыми противовесами у основания, удерживала в себе многогранник из тёмного металла, подвешенный на перекрестье осей. На каждой из подвижных граней поблёскивали завитки выгравированных рун, а изнутри, сквозь тонкие щели конструкции, пробивался пульсирующий голубой свет ядра, питающего устройство энергией. Обручи, а вместе с ними и грани полиэдра можно было вращать: конструкция приводилась в движение сложной системой стержней и коленец. Для этого Виктор сконструировал два рычага с кожаными петлями для рук: вставив в них предплечья, можно было поворачивать артефакт, менять положение рунических пластин относительно друг друга и подбирать новые сочетания символов, на которые отзывался Аркейн. Работа над конструкцией завершилась совсем недавно, всего несколько недель назад, и эти последние недели Виктор всецело посвятил артефакту, отвлекаясь лишь в том случае, если Джейсу требовалась помощь или совет по чертежам. Алхимик давно понял, что Аркейн — не просто энергия. В нём было нечто иное, неуловимое: внеземное сознание, недоступное человеческому пониманию. Возможно, на это восприятие повлияли и многочисленные оккультные трактаты, прочитанные им за годы обучения. В них магию, и Аркейн в особенности, называли «разговором с богами», «эхом древних» и прочими поэтическими определениями, от которых у Виктора сводило челюсть. Он не верил в древних божеств, но допускал, что Аркейн может обладать неким разумом — настолько, насколько это вообще возможно для стихии. А чтобы двое разумных существ могли общаться, им нужен был общий язык — средство, позволяющее задавать вопросы и получать ответы. Таким языком для общения с Аркейном были и оставались руны. Составляя различные сочетания древних символов на металлических гранях, Виктор стремился установить связь с тем первозданным разумом, что лежал за пределами привычного материального мира. Иногда ему удавалось подобрать верную комбинацию: артефакт или начинал вибрировать; или конструкция вдруг раскалялась добела, так, что держать латунные рычаги становилось невозможно; или по мастерской прокатывался низкий гул, похожий на шум огромной волны, от которого колбы дрожали и срывались на пол. Несколько раз Виктору чудилось, лишь на короткий миг, что перед его глазами разворачивается полотно бескрайнего космоса, похожего на тот, в который он погружался, проникая в сознания других людей. Только этот космос был иным: фрагментарным, как ячейки сот или жирная, несимметричная паутина, и светлым, переливающимся волнами неведомых человеческому глазу цветов. Видение исчезало быстрее, чем Виктор успевал до конца его осознать, и артефакт стихал, переставал реагировать. Алхимик тщательно записывал все вызвавшие реакцию сочетания рун, угол поворота устройства, даже время, когда эксперимент приносил плоды, сам не вполне понимая, как именно собирается использовать эти данные впоследствии. Дверь в мастерскую распахнулась. На пороге возник Экко, одетый в походное платье и измазанные в грязи сапоги. Пахнуло долгой дорогой: лошадьми, костром и едва уловимым запахом пота. Виктор плотнее закутался в одеяло, с неудовольствием отворачиваясь от гостя. — Джейс, поможешь? Надо разгрузить новые детали с повозки, — не здороваясь, выпалил юноша, останавливаясь в дверях. — Как всегда, без предупреждения, — процедил Виктор себе под нос, возвращаясь к артефакту в углу. Джейс проводил его взглядом и коротко кивнул. Их молодой… ассистент? Подмастерье? Единомышленник? — Джейс до сих пор не определился, как ему называть Экко, — появлялся в мастерской внезапно, как летняя буря, не предупреждая ни о времени своего возвращения, ни о дне своего ухода. Он пропадал из города на долгие недели, затем возвращался ненадолго, проводил пару дней в работе и снова исчезал. Виктор терпеть не мог подобной несобранности и держался с ним подчеркнуто холодно, будто надеялся, что одно лишь его равнодушие заставит юнца наконец проявить дисциплину. Джейс слышал, что Виктор не раз пытался убедить мейстера Хеймердингера отстранить Экко от исследований, ссылаясь на непостоянство молодого заунита, его легкомысленное отношение к делу и склонность к безрассудным экспериментам. Но мейстер оставался непреклонен. Казалось, сам Хеймердингер питал особый интерес к работе Экко. В специально отведённой комнате под башней, в которой находилась и мастерская, юноша возился с каким-то своим проектом — устройством, которое, по его словам, должно было управлять пространством и временем. Бесполезное и бессмысленное занятие, как сухо замечал Виктор. Поначалу Джейса удивляло, что алхимик наотрез отказался участвовать в исследованиях Экко. Казалось, кто-кто, а Виктор должен был загореться идеей столь дерзкого эксперимента, взять работу под свой контроль. Несколько раз Джейс возвращался к этому разговору, донимая Виктора вопросами, и тот, наконец, уступил: — Это — прыжок в неизвестность, Джейс. Игры со временем опасны, они могут создавать… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слова, — разрывы в реальности. Что, если он вернётся в прошлое и изменит там что-нибудь? Поменяет ли это нашу реальность или создаст новую, а нас вместе с этой уничтожит? — Это же всё теории, — Джейс неуверенно повёл плечом. — Догадки, не подкреплённые экспериментами. — А ты хочешь подтвердить теорию с уничтожением на практике? Я — нет. Больше они к этой теме не возвращались. Виктор ясно дал понять, что разговор исчерпан, и продолжил упорно игнорировать исследования Экко. Зато ими заинтересовался Джейс, и алхимик, как ни странно, не препятствовал ему. Перед тем, как покинуть мастерскую, Джейс заметил, как Виктор бросил на Экко пристальный, вопросительный взгляд. Впервые за долгие месяцы между ними возникло нечто похожее на диалог: Экко поймал на себе этот взгляд и едва заметно покачал головой. Выражение лица алхимика не изменилось, но по нему точно пробежала тень. Джейс слишком хорошо изучил своего партнёра, чтобы не заметить этого. Виктор ушёл, пока Джейс помогал Экко рассортировать привезённые невесть откуда странные детали, больше похожие на металлические обломки. Оставив молодого заунита наедине со своей работой, он вернулся в опустевшую мастерскую, подошёл к столу, как всегда безупречно чистому, с аккуратно разложенными инструментами, взглянул на оставленное на спинке стула одеяло, потом поднял глаза на пульсирующий холодным светом артефакт в углу. Трубки Виктора не оказалось на привычном месте — значит, Джейс знал, где его искать. Площадка для астрономических наблюдений располагалась прямо над их мастерской: нужно было лишь взбежать по винтовой лестнице на самый верх башни и отворить тяжёлый деревянный люк. Сейчас он уже был распахнут, и Джейс выглянул наружу, щурясь от неожиданно ярких бликов, отражавшихся в поблекшей поверхности телескопа. Виктор стоял у каменного парапета — тонкий, почти невесомый в свете угасающего дня. Едва заметная струйка сиреневого дыма медленно поднималась к расписанному созвездиями куполу над головой. Джейс тихо окликнул его, боясь напугать. — А, ты, — Виктор чуть повернул голову, и глаза его блеснули, как подсвеченный солнцем мёд. — Закончили? — Оставил Экко возиться с награбленным, — Джейс подошёл ближе и опёрся на одну из каменных колонн, поддерживающих купол. Город под ними казался необитаемым, почти игрушечным. Несколько минут прошло в молчании. Виктор курил, не отрывая взгляда от далёкого горизонта. В тишине безветренного вечера слышно было, как с мягким треском в чаше сгорают пурпурные кристаллы. — Почти закончилось, — произнёс он вдруг ровным, ничего не выражающим голосом. — Что закончилось? — Мерцание, — Виктор вздохнул и осуждающе взглянул на крошечные угольки в трубке, будто обвиняя их в том, что те слишком быстро прогорают. — Я и так старался экономить. Курил, когда становилось совсем невыносимо. Джейс скользнул взглядом по каменной кладке пола, по телескопу, замершему в центре площадки с гордо вздёрнутой головой, по блеклым звёздам на куполе. А ведь он даже не замечал, когда Виктору было «невыносимо». Должен был, но не замечал. — И… что думаешь с этим делать? — пробормотал он, разглядывая линии созвездий над головой, похожие на белые шрамы на нарисованном небе. — Думал, Экко сможет раздобыть немного, — Виктор снова затянулся, прикрыв глаза. — Но он не смог. Кажется, после моего исчезновения из Заунa мерцание стало совсем недоступной роскошью. Он ездит туда, ты знал? Джейс только молча покачал головой. — У него там что-то вроде приюта для сирот, — продолжил Виктор, бесстрастно разглядывая раскинувшийся под ними город. — Он и сам рано лишился родителей. Хеймердингер встретил его во время одного из своих тайных путешествий за границы Пилтовера. Уверен, об этом ты тоже не знал: наш мейстер питает слабость к обездоленным, нищим, калекам и прочему сброду, — на этих словах его губы искривились в горькой усмешке. — Если только они могут удивить его выдающимся интеллектом, разумеется. Экко он нашёл во время одной из своих вылазок в Заун — поверил слухам о гениальном молодом изобретателе, защищающем бездомных детишек с помощью магии. Это Экко принёс в Пилтовер самый первый кристалл. Этого ты тоже не знал? Джейс молчал, опустив голову и напряжённо сдвинув брови. — Удивительно, — с лёгкой усмешкой проговорил алхимик, наконец взглянув на мужчину. — Это же ты с ним работаешь над этой вашей машиной времени, не я. Или твоё любопытство распространяется только на определённых людей? «Только на тебя», — подумалось Джейсу, и он даже не стал привычно отмахиваться от этой мысли. Глупо было отрицать очевидное: Виктор был ему дорог. Стал дорог за прошедшие несколько месяцев. Он превратился в наставника, в покровителя; выгораживал Джейса перед руководством Академии, учил всему, что знал. Виктор стал ему другом. Единственным, кто наконец понял и разделил его стремление подарить магию миру. Кто был терпелив, когда Джейс не понимал, казалось бы, очевидных вещей; когда портил прототипы; когда ломал тонкие приборы неаккуратным движением. Виктор стал его партнёром. Они проводили вместе большую часть дня, вместе ели, вместе обсуждали чертежи, вместе продумывали конструкции своих изобретений. Прошло совсем немного времени с тех пор, как они начали работать вместе, но эти несколько месяцев ощущались как целая жизнь — настоящая, долгожданная. Счастливая. Такая, какой она должна была быть. И жизнь эта только начиналась. Нельзя было дать ей закончиться. — И что ты думаешь делать? Без мерцания? На площадке снова воцарилась тишина. Заходящее солнце почти полностью погрузило своё круглое лицо в море, окрасив небо в рыже-фиолетовые тона, сделав облака похожими на поблёскивающий в воздухе ядовитый дым. — Этот вопрос требует тщательного анализа. Сформулируем гипотезы, проведём эксперименты, сравним результаты, — Виктор хотел было рассмеяться, но вместо этого из его горла вырвался лишь короткий, невесёлый звук. Он помедлил мгновение и тяжело вздохнул. — Я не знаю, Джейс. У меня нет ответа. Полагаю, буду делать то, что должен был делать уже давно: медленно умирать. Закат тонул в безмолвной морской толще, как тлеющий уголь в глубокой чаше. Яркое, янтарно-сиреневое небо пересёк силуэт одинокой чайки. — Ты же алхимик, — тихо проговорил Джейс, не поднимая головы. — Неужели нельзя чем-то заменить его? Создать какой-нибудь другой состав? — И ты думаешь, я не пытался? Мерцание нельзя заменить. И создать его в Пилтовере тоже невозможно, — добавил Виктор, заметив, что Джейс уже открыл рот для нового вопроса. — Сырьё для мерцания… скажем так, имеет биологическое происхождение, и единственный его источник находится под строжайшей охраной. Исходный материал бесценен, и то мерцание, что в итоге сбывают в городе, как и то, которое курю я, сильно разбавлено различными примесями. И теперь даже его невозможно достать. — Должен быть выход. Не можешь же ты просто взять и умереть, — упрямо пробормотал Джейс, всё ещё избегая встречаться взглядом с алхимиком. Виктор безразлично пожал плечами. Наигранно безразлично. Или Джейсу только хотелось так думать? — Немного времени у меня ещё есть. Постараюсь протянуть как можно дольше, чтобы закончить нашу с тобой работу, доделать перчатку. Возможно, добьюсь какого-никакого прорыва с Matrix Arcanum. В любом случае, все мои записи останутся тебе. Я старался писать разборчиво. Джейс почувствовал, как грудь сжимается, вминается внутрь, точно на неё обрушился боевой молот. Голос Виктора был спокойным, будничным — таким же голосом он объяснял ему особенности подгонки деталей или рассказывал о свойствах металлов с точки зрения алхимии. Было что-то ужасно неправильное в том, что теперь этот ровный, рассудительный голос говорил о скорой смерти — так легко, так непринуждённо раздавая указания, озвучивая планы на то время, когда Виктора больше не будет рядом. Когда он исчезнет. Когда умрёт. — Мы что-нибудь придумаем, — хрипло проговорил Джейс, сжимая кулаки. — Не может быть, чтобы выхода не было. — Мы? — Виктор усмехнулся, затягиваясь в последний раз и осторожно вытряхивая чёрную труху из трубки. Лёгкие хлопья потянулись к морю, лениво качаясь в неподвижном воздухе. — И полугода не прошло с тех пор, как ты грозился свернуть мне шею. — И полугода не прошло с тех пор, как ты говорил, что обязан продолжить существование, чтобы помочь Зауну, спасти своих людей. Что изменилось? Почему ты так легко сдаёшься? — Джейс порывисто развернулся, наконец заставив себя встретиться взглядом с алхимиком. Теперь розового отблеска в его глазах почти не осталось: радужка всё больше очищалась от воздействия зелья и отливала золотом. Под стать золотому городу, будь он проклят. — Я не сдаюсь, Джейс, — голос Виктора внезапно прозвучал мягче обычного. — Я постараюсь придумать что-нибудь. Ни один человек в здравом уме не захочет умирать добровольно. Но я… наверное, нашёл какой-то странный покой здесь, — он перевёл взгляд на улицы Пилтовера. Между домами вспыхивали первые тёплые огни, в далёких окнах зажигался свет. — Раньше я думал, что только я способен что-то изменить. Эгоистично, возможно, но я полагал, что я — и никто другой — в силах совершить невероятное открытие, изобрести нечто, что навсегда изменит жизни людей. Не только в Зауне, а вообще, — он легко взмахнул рукой, указывая на темнеющую полоску моря. — Во мне говорила гордыня. Не осуждай меня. Джейс смотрел на него, не в силах сглотнуть солёный комок, застрявший где-то на корне языка. Осуждать? Боги, да он и не думал! Осуждению внутри просто не было места — казалось, всё пространство в груди заполнила маслянистая, душащая тоска. Руки потяжелели, их хотелось куда-то деть. Обнять. Почувствовать ладонями это хрупкое тело, которое теперь, после разговора, выглядело совсем невесомым, эфемерным, готовым рассыпаться чёрными хлопьями в густеющем ночном воздухе и медленно уплыть к морю. — Я понял, — продолжил Виктор, — что это неправда. Не я один способен изменить мир. В Зауне осталась Джинкс — она куда способнее и талантливее меня в её годы. Или взять Экко — ведь я даже не слышал о нём! Сидел в своём подземелье, как крот, упивался чувством собственной важности. Если есть Экко, я уверен, существуют и другие молодые изобретатели, целеустремлённые и одарённые. И наконец — ты. За несколько месяцев ты достиг такого мастерства, какого я не смог достичь за всю свою жизнь. — Я изготавливаю детали по твоим чертежам. Тут нет никакого мастерства, я всего лишь кузнец. — Не прибедняйся, Джейс. Просто прими похвалу — ты ведь знаешь, второго такого шанса не будет. Это было правдой. Виктор попросту не умел хвалить. Он резко и прямолинейно высказывался о том, что его не устраивало, а похвалой можно было считать само отсутствие замечаний. Джейс привык и к этому. — Мы неплохо сработались, верно? — Виктор повернулся к нему всем телом, опираясь на трость, вгляделся в широкое, хмурое лицо. — Твоим изделиям не хватало магии, а моей магии — сосуда, куда её можно вдохнуть. Я рад, что мы встретились, Джейс. Пусть и при… странных обстоятельствах. В тишине наступившего вечера Джейсу почудилось, будто он слышит собственное сердцебиение. Прибой далёкого моря с тихим шелестом перекатывался в ушах. Осторожно, боясь испугать заунита и разрушить хрупкое волшебство момента, он протянул руку и положил её Виктору на плечо. Ладонь накрыла его полностью, будто наплечник от брони, не подогнанной по размеру; большой палец коснулся пульсирующей на шее артерии. Кожа Виктора была прохладной, всегда прохладной, но под ней билась тёплая кровь, упрямо горела жизнь. — И я рад, Вик, — выдавил из себя Джейс осипшим голосом, проглотив снова сдавивший горло комок. Время, казалось, замедлило свой ход. Чёрный росчерк чайки беззвучно парил на фоне усеянного звёздами неба. Гул города смазался, отодвинулся, остался где-то за пределами хрупкого вакуума, давившего теперь на барабанные перепонки. Виктор смотрел на Джейса снизу вверх, не шевелясь, застыв вместе с замершим вокруг них миром — лицо спокойное, как у древних прекрасных божеств, являвшихся своим последователям в человеческом обличии. Только глаза его будто улыбались, глядели одновременно насмешливо и вопросительно, словно он чего-то ждал и позволял Джейсу самому догадаться, чего именно. Но Джейс не понимал не только того, чего ждёт от него алхимик, — он не понимал даже, что чувствует, чего хочет он сам. Одно он знал наверняка: ему хотелось, чтобы этот момент длился. Любое движение могло разрушить его, и он попытался даже дышать тише. Виктор едва заметно вздохнул, опустил взгляд, чуть шевельнул плечом — и Джейс убрал руку. — Доброй ночи, Джейс. Увидимся завтра. Я закрою мастерскую сам. Джейс заторможенно следил, как алхимик медленно направляется к распахнутой створке люка, как осторожно переставляет трость, спускаясь по ступеням, исчезая из поля зрения и оставляя рыцаря одного. Ему так многое хотелось сказать, но слова не желали собираться в стройные предложения. Мир вокруг возобновил своё движение. Виктор запер мастерскую. Изнутри. Он часто так делал, проводя долгие ночи за работой. Несмотря на то, что в это время его вряд ли могли побеспокоить случайные посетители, за прочно закрытой дверью он чувствовал себя безопаснее. Он обошёл комнату, потушил все свечи, оставив лишь одну в подсвечнике на стене, и оглянулся на блестящий за окном Пилтовер. Теперь город походил на перевёрнутое ночное небо, только звёзды на нём были тёплыми, близкими. Артефакт в углу переливался голубым светом, отбрасывая на стены колышущиеся, пульсирующие тени. Виктор придвинул стул ближе к конструкции, взял со стола свои записи и кожаный пенал с инструментами, со вздохом опустился на сиденье напротив замершего, будто ждущего его многогранника. Оставаясь наедине со своим изобретением, алхимик особенно остро чувствовал в нём искру жизни, присутствие неземного разума. Артефакт не двигался, но Виктор не мог отделаться от ощущения, что тот наблюдает за ним всеми своими гранями, пристально глядит сразу отовсюду — из каждого угла комнаты, из теней и бликов огня, подрагивающих на полированных боках алхимических сосудов. Виктор вдел руки в мягкие крепления и обхватил пальцами латунные рычаги. Артефакт дёрнулся, словно лошадь, застоявшаяся в стойле и почуявшая хозяина. Мягкими движениями алхимик привёл оси механизма в движение, заставляя многогранник повернуться и соединяя его грани под новым углом. Регенерация, усиление, связь. Никакого эффекта. Регенерация, стабилизация, ускорение. Артефакт содрогнулся, и в лицо Виктора будто кто-то выдохнул. Не тот результат, которого он ждал. Регенерация и… Он медленно вращал конструкцию, грани устройства сменяли друг друга с тихими щелчками. Нужно подобрать сочетание с руной регенерации. Она способна ускорять заживление ран — значит, должна лечить. Должна. Спина затекла от долгого сидения в одной позе. Виктор потерял счёт времени — сколько часов он уже крутит этот чёртов артефакт вокруг своей оси? Казалось, он перепробовал все возможные сочетания с лечащей руной. Его тело, пока ещё поддерживаемое мерцанием, оставалось лёгким и отзывчивым, почти не болело, но Виктор знал: вскоре яд выветрится из организма, и вместе с ним вернутся боль, онемение, тяжесть в груди. За каждый вздох придётся сражаться, за каждый шаг платить. Сколько он себя помнил, ему приходилось противостоять не только враждебному миру вокруг — ядовитому воздуху, бедности и одиночеству, — но и собственному телу, которое с каждым годом находило всё новые способы предать своего хозяина. Оно увядало, как растение в отравленной почве, стремилось к деградации, к распаду, к гибели. Руна издевательски светилась на поверхности металлической грани. Регенерация должна была стать ответом, процессом, необходимым умирающему организму. Виктор нахмурился и снова привёл артефакт в движение. Регенерация, стабилизация, ускорение. Конструкция задрожала так сильно, что гул прокатился по комнате, заставив зубы завибрировать в дёснах. Виктор покосился на свои записи — раньше эффект был другим. Он ещё раз поменял положение граней, раскрутив артефакт, а потом вернул уже знакомое ему сочетание: регенерация, стабилизация, ускорение. Перед глазами заплясали радужные блики, сложились в странные фасеточные структуры, перетекающие одна в другую. Волна неслышимого звука прошла сквозь всё тело — кости загудели, мышцы одновременно расслабились и напряглись. Внезапно стало очень тепло: на ум неосознанно пришли мамины руки, растирающие ледяную спину густо пахнущим козьим жиром. Виктор выдохнул и отстранился от артефакта, прислушиваясь к ощущениям в теле. Было хорошо, точно он выпил несколько кружек пряного вина и долго пролежал в горячей ванне. Пожалуй, это стоило записать. Виктор склонился над тетрадью, куда заносил результаты экспериментов, пристроив её прямо на коленях, и вывел неровные строки: Запись XLVII. Сочетание рун: Regeneratio — Stabilitas — Acceleratio. Повторено трижды. I. Лёгкое дрожание конструкции, слабый поток воздуха. II. Устойчивое гудение, вибрация ощущается в теле. III. Сильный гул, отдающий в кости; ощущается жар, вероятно, от ускорения кровотока. Световые образы перед глазами. Вывод: отклик рун не постоянен. С каждым повтором сила воздействия возрастает. Возможна гипотеза о runae ferales — «диких рунах», изменчивых и чувствительных к намерению работающего с ними человека. Если Arcanum обладает зачатками разума, реакцию можно трактовать как раздражение на однообразные манипуляции. Виктор отложил перо и задумчиво вгляделся в артефакт. Тело всё ещё ощущалось расслабленным, чужим в своей лёгкости. Недуг не покинул его, но приятная нега окутала, укрыла болезнь собой, точно тяжёлое мягкое одеяло. Не будет лишним записать это ещё кое-куда. Он медленно потянулся к застёжкам на жилете, бросил взгляд на хищно застывший в своей позолоченной клетке многогранник. Тот словно ждал продолжения, и Виктор, поморщившись, собрал вещи и оттащил стул в другой конец мастерской. Жилет, а следом и шерстяная туника легли на верстак бесформенным комом. Виктор поёжился от лизнувшего кожу холода, приподнял край льняной исподней рубахи, оглядывая впалый живот, выступающие рёбра. Нет, места там практически не оставалось. Пришлось развязать ворот и стянуть рубаху с плеча — но и там всё давно было занято. Тяжело вздохнув, Виктор опустился на табурет, расстегнул пряжку на ремне, расшнуровал штаны. Бросил взгляд на неподвижный артефакт в углу и снова ощутил на себе взгляд, вдруг почувствовав волну жгучего стыда, точно он раздевался перед глазевшим на него человеком. Вздор, конечно. Вряд ли Аркейн способен действительно наблюдать за ним, а если и способен — едва ли его смутит нагота. Виктор аккуратно спустил штаны, обнажая бледные бёдра. Больная нога была чуть более худой, и сквозь тонкую, почти бумажную кожу проступали струны сиреневых сосудов. Главное — не задеть их. Места тут было предостаточно. Пальцы сами нащупали острый скальпель среди инструментов. Одного взгляда на записи хватило, чтобы успокоить зашедшееся в тревоге сердце. Регенерация. Тонкое лезвие вошло в кожу почти безболезненно, едва коснувшись её, скользнуло вниз, вывело изящный изгиб, вернулось к началу, замкнув рисунок. Красивая руна. Стабилизация. Прямая, строгая линия рассекла кожу меньше чем в полудюйме от первого символа. Другая линия, изогнутая, поползла к первой под острым углом. Виктор поморщился, когда скальпель вошёл слишком глубоко на пересечении элементов. Ускорение. Бусины крови уже выступили на разрезах, собирались в тёмные капли и скатывались по ноге, щекоча ледяную кожу. Последняя руна оказалась самой трудной: Виктору пришлось неудобно изогнуть руку, чтобы сделать надрезы, а боль становилось всё сложнее игнорировать. Наконец всё было готово. Виктор промокнул кровь чистой тряпицей и зашипел, втягивая воздух сквозь зубы, когда на раны плеснулась пахнущая дешёвым вином жидкость. Нужно было наложить повязку, чтобы не запачкать штаны, и снять её перед сном — шрамы должны зарубцеваться на свежем воздухе. Всё-таки хорошо, что он решил вырезать эти руны именно на ноге. Если они действительно смогут излечить его или хотя бы ослабить хватку болезни — пусть начнут отсюда.