Magnum Opus

Джейс заснул почти сразу. Наплевав на свежие, припухшие по краям шрамы, на отсутствие одежды, на узкую, не рассчитанную на двоих кровать, даже на ледяной камень стены, касающийся его разгорячённой кожи. Он лежал так, будто был одним из титанов, низвергнутых с небес в начале летописной истории: рука закинута за голову, накачанное тело лишь слегка прикрыто тонким одеялом, мускулы плавно перетекают друг в друга, подсвеченные пламенем свечи, ровно горящей на сундуке у изголовья. Лицо умиротворённое, ослепительно счастливое — он улыбался даже во сне. Виктор смотрел и не мог насмотреться. И поверить в произошедшее между ними тоже не мог. Весь вечер сжался в горячий, будоражащий клубок воспоминаний, каждое из которых казалось по-своему возбуждающим и абсолютно необъяснимым. Виктор принялся осторожно разматывать его с конца. Джейс Талис, Джейс Талис, этот красивый, сильный, умный мужчина, обративший на себя внимание самой принцессы Ноксуса, мужчина, притягивающий к себе жадные взгляды, где бы он ни появился… в его, Виктора, постели. Алхимик мысленно остановился на этой фразе, дал ей осесть в сознании, стать фактом. Джейс мирно посапывал прямо перед его глазами, могучая грудь вздымалась в такт дыханию, тепло тела согревало лучше любого одеяла, хотя Виктор и лежал на самом краю, не прикасаясь к загорелой коже. Он пришёл сюда сам, сам потянулся за поцелуем, сам шептал нежности на ухо… От этих воспоминаний лицо Виктора вспыхнуло, и он осторожно провёл по нему ладонью, стараясь не разбудить рыцаря. Кто бы мог подумать, что Джейсу вообще интересны мужчины! Виктор наивно полагал, что уж он-то, с ранних лет обращающий внимание только на мужские тела, сумеет распознать подобного себе, особенно при тесном общении. И что же — он оказался оскорбительно, до смешного слеп. Настолько слеп, что порой даже раздражался от назойливого внимания своего партнёра по мастерской: к чему все эти милые жесты, эта чрезмерная забота, эти по-детски невинные касания, если за ними не кроется никаких глубоких чувств? Да и в топку чувства — к чему всё это, если эти взаимодействия не приведут даже к банальному удовлетворению плотских желаний? К своему телу Виктор относился утилитарно. Оно не слушалось хозяина в полной мере с самого детства, никогда не было ни верным другом, ни соратником в те моменты, когда Виктор в нём так нуждался. А значит, и желания этого тела удовлетворялись только при острой необходимости, без фанатизма. Чаще всего оно требовало лекарств или, — многими годами позже, когда Виктор превратился из увлечённого, жадного до знаний школяра во взрослого мужчину, служащего при дворе, — мерцания. Но бывали и дни, когда тело требовало земных, низменных удовольствий, и Виктор не видел ни единой причины отказывать ему. Тем более что каждое такое приключение можно было превратить в исследование: чувствительных точек, ответных реакций на определённые действия, времени, необходимого для получения разрядки. Виктор, бывало, записывал особенно любопытные результаты своих опытов, иногда даже в процессе соития, ничуть не стесняясь изумлённого взгляда очередного мальчика из публичного дома. Виктор прекрасно знал, что за всё в этой жизни надо платить. Зачастую — буквально. И он оставлял несколько монет сверху, если помимо предсказуемого физического удовлетворения мальчик пытался дать что-то большее, сыграть в настоящего любовника: томно смотрел в глаза, осыпал глупыми, неуместными комплиментами, предлагал бессмысленные объятия после. Эта игра, этот фарс иногда забавляли Виктора, иногда невероятно раздражали. А как иначе относиться к откровенной лжи? Виктор был достаточно умён и самокритичен, чтобы понимать: такой, как он, вряд ли может стать объектом чистой, светлой любви. А такое тело вряд ли вызовет у кого-либо искреннее желание. Поэтому иногда он оставлял несколько монет сверху, даже если мальчонка просто отработал свой базовый минимум. Если за всё надо было платить, то чем отплатить Джейсу? Существует ли цена его поцелуям, его объятьям, его нежным словам? С каким умыслом он сделал то, что сделал? Виктор вновь вгляделся в спокойное лицо спящего, точно надеялся прочитать на нём ответы. Ответы хотелось найти почти болезненно — их не могло не быть. Должна быть причина, скрытый смысл, потаённая цель. Месть? Желание забрать себе мастерскую? Тайный заговор с Советом? Каждая теория казалась безобразно абсурдной, каждое тревожное предположение разбивалось о стену здравого смысла. Но именно здравый смысл мешал поверить в искренность пилтоверца. Конечно, Виктор кривил душой, когда резко отрицал свою возможность вызвать у кого-либо привязанность или даже влюблённость. Он перевернулся на спину и всмотрелся в далёкий, скрытый тенями потолок. Единственный человек, до этого дня признававшийся ему в чувствах, мёртв. Погибла от руки, а точнее от магии того, кого любила. Воздух в лёгких неожиданно закончился, грудная клетка вздрогнула в спазме. Перед глазами снова возникли воспоминания о пепле, спиралями закручивающемся у его ног, оседающем на приборах и мебели страшной, пахнущей палёными волосами пылью. О клочьях тлеющей одежды и упавших на пол очках в золотой оправе. О том, как она смущённо заправляла волосы за ухо, встречаясь с алхимиком взглядом. Как мягко уговаривала его не пропускать приёмы пищи, как неловко спрашивала, собирается ли он уходить из мастерской и не хочет ли прогуляться с ней. Как однажды, собравшись с духом, призналась в том, что Виктор ей не безразличен. Он тогда пробормотал что-то холодное и безучастное, надеясь раз и навсегда закрыть эту тему и при этом не слишком ранить Скай, свою помощницу. Не слишком ранить. Несколькими месяцами позже он убил её. И, должно быть, Виктор никогда себе этого не простит. И вот теперь — Джейс. Виктор вновь повернулся, пристроил голову на согнутой руке, упёрся взглядом в полуоткрытые губы, обрамлённые густой щетиной. Судьба, провидение, боги — кто бы ни управлял людскими жизнями, он был тем ещё выдумщиком. Оба человека, нашедшие в алхимике что-то, достойное любви, были однажды им убиты. Виктор похолодел: а что, если чувства — это лишь побочное действие его проникновения в сознание? Мысль не прошла проверку фактами: Скай призналась ему задолго до того, как он в первый и последний раз заглянул в её разум. Значит, дело не в этом. Значит, Джейс действительно нашёл что-то такое в своём партнёре, что-то… привлекательное? Даже… возбуждающее? Виктор осторожно вытянул к рыцарю руку. Ладонь зависла над крепким плечом: такая белая, худая, запястье ничтожно тонкое, пальцы, неспособные держать ничего тяжелее алхимической посуды. Виктор никогда не считал себя красивым, — это слово и вовсе звучало чужеродно, если направить его на самого себя, — и тем не менее Джейс назвал его таким. Джейс смотрел так, словно это было правдой. И не только сегодня: Виктор с обжигающей ясностью видел теперь взгляды, что тот бросал прежде, полные необъяснимой тоски и обезоруживающего, почти щенячьего восхищения. Джейс думал, что алхимик их не заметит, как притворно не замечал и наполняющее кружку молоко, и оставленные на его рабочем столе свёртки с едой, и перенесённые на верстак тяжёлые инструменты, и прочие небольшие проявления заботы, которыми он ежедневно окружал своего наставника. Виктор медленно убрал руку и плотнее закутался в одеяло. Джейс показался ему милым с того момента… Виктор задумался. Когда он впервые почувствовал интерес к пилтоверцу? Ёкнуло ли у него сердце, когда люди барона кинули полуживого Джейса на пол подле его ног? Пожалуй, что да. Иначе он не стал бы спасать его; не стал бы судорожно объяснять хозяйке таверны, что ему срочно нужна самая сильная лошадь, способная унести на спине двоих; не поднял бы на ноги половину деревни в поисках крепких крестьян, которые помогли бы водрузить полуживое тело в седло; не тащил бы неподъёмный молот рыцаря вниз по лестнице, обхватив рукоять двумя руками и крепко ругаясь под нос, когда тот чуть было не обрушился ему на ногу. Конечно, он сделал это из чувства долга, из страха остаться в одиночестве в новых, странных обстоятельствах, из интереса к неожиданно удачному эксперименту. Но и потому, что познакомился с Джейсом, с настоящим Джейсом там, в глубине его сознания. И после этой встречи ему отчаянно захотелось, чтобы этот человек выжил. Джейс был милым. Очень милым. Виктор едва заметно улыбнулся, прислушиваясь к размеренному дыханию рыцаря. Теперь на их совместные воспоминания словно навели увеличительное стёклышко, и Виктор с удивлением отметил новое для себя ощущение в груди, какой-то необъяснимый трепет, будто одновременно хочется расплакаться и укусить кого-нибудь так сильно, чтобы в плоти остались полукружья зубов. Джейс был милым, когда в беспамятстве махал руками, отгоняя его и слуг Хака от своей постели, не позволяя остричь свалявшиеся от засохшей крови волосы. Был милым, когда хватался за кинжал при малейшем признаке опасности. Когда, не раздумывая, подавал своему спутнику руку. Интересовался его жизнью. Заставлял есть. Делал вид, что не спит, а сам клевал носом — только бы Виктор отдыхал. Закрывал собой от похитивших их ноксианцев. Гладил по волосам в трюме корабля. Будь Виктор чуть более прозорливым, он бы куда раньше сложил все эти факты в полноценную картину. Но Джейс, умничка Джейс, почти полгода подготавливал алхимика к сегодняшней ночи, пусть и неосознанно. Заставлял привыкнуть к ласке, к вниманию, к уважению, чтобы сегодня Виктор хоть на секунду поверил в искренность каждого прикосновения, каждого слова, и позволил ему касаться себя и говорить, говорить и касаться. А ещё Джейс украл ради него бесценный ноксианский кристалл. Пошёл на сделку с заунскими контрабандистами, нарушив законы столицы, которой клялся служить. Добыл яд, который презирал и которого боялся. Ради него, Виктора. И пусть это мерцание было бессовестно разбавленным, едва ощутимым в смеси ярко пахнущих древесных вытяжек и подкрашенного спиртового раствора, — Джейсу знать об этом было вовсе не обязательно. Виктор снова взглянул на счастливую улыбку, такую по-детски наивную и неподходящую загрубевшему лицу. Джейс так старался спасти своего партнёра, сделал так много, чтобы добыть ему этот пузырёк. Виктор просто не смог сказать правду, смотря в эти восторженные, полные обожания щенячьи глаза. И тем не менее немного мерцания в растворе всё-таки было. Пусть он и потратил его почти полностью, когда снова случайно столкнул их с Джейсом в пропасть переплетённого сознания. Но всё же зелье впервые попало в организм алхимика за последние несколько недель, а значит, нужно было попробовать то, что он давно задумывал. Виктор осторожно сел на кровати, то и дело бросая взгляды через плечо. Помнится, рыцарь говорил ему, что чутко спит. Это тоже оказалось неправдой, как и угрозы сломать шею. Очаровательно. Разбросанные по полу вещи напомнили Виктору о случившемся, и кровь снова непрошеным гостем прилила к щекам. Он плотнее закутался в одеяло, осторожно поднялся с кровати, нащупал трость, повертел в руках рабочую одежду. Пожалуй, одеться можно и в мастерской. В последний раз оглянувшись на мирно спящего рыцаря, Виктор взял с сундука свечу и выскользнул из комнаты. В мастерской царил полумрак, нарушаемый тусклым светом артефакта в углу. Виктор оставил подсвечник на верстаке, тяжело опустился на стул, забытый у конструкции с многогранником накануне, потёр глаза двумя пальцами. Надо действовать сейчас, пока он ещё чувствует, как крупицы мерцания текут по сосудам вместе с кровью. Он рассеянно пролистал тетрадь, упёрся взглядом в запись о трёх вырезанных на ноге рунах. Если раньше он ясно понимал, какого эффекта желает добиться своим колдовством, то теперь всё было иначе. Что именно требуется вообразить? Как кости, неправильно развившиеся ещё в утробе матери, становятся ровными, как мышцы наливаются силой, как уходит боль? Всё это казалось слишком абстрактным, теоретическим, не в пример созданию огня или вызову потоков воздуха. Артефакт в перекрестьe осей пульсировал холодным светом. Издевался. Наблюдал, как ничтожное насекомое раздумывает, каким образом воспользоваться силой, масштабов и возможностей которой его крошечный мозг даже не мог постичь. Виктор, морщась, вытянул ногу перед собой, обхватил руками бедро чуть выше колена. Нужно только представить себя идущим по улице с ровной спиной, без отвратительной палки, которую он был вынужден сжимать в пальцах всю жизнь. Представить, что нога несёт его вес, что на неё можно опереться, что о ней вовсе не приходится думать — она просто работает так, как задумывали природа, боги, да кто угодно. Горло обожгло, точно слюна внезапно превратилась в расплавленный свинец. Виктор скрипнул зубами, стиснул колено мёртвой хваткой. Давай. Давай же. Он вновь ощутил покалывание в груди — так обычно и бывало, когда он обращался к Аркейну, когда колдовал. Покалывание быстро переросло в жар, разливавшийся вниз по всему телу. Кровь закипала, пузырилась в венах, под кожей проступил мелкий рисунок сосудов, делая её похожей на мрамор. Мерцание в теле — то небольшое количество, что там ещё оставалось, — горело, заставляя мышцы одновременно и слабеть, и напрягаться в отчаянной судороге. Зажившие узоры рун на плечах и животе медленно розовели, наливались теплом подступающей изнутри крови. Зрение сузилось до неровного орнамента трёх символов на ноге — снова тёмно-красных, открывшихся, блестящих в ровном свете наблюдавшего за алхимиком артефакта. Тонкие алые струйки побежали вниз по бедру. Воздуха становилось всё меньше, зрение затуманилось — то ли от головокружения, то ли от выступивших на глазах слёз. Надо было остановиться. Но разве боль не означает, что в теле что-то происходит? Разве без неё можно исправить кости и укрепить мышцы? Пальцы впились в бедро так сильно, что, должно быть, останутся синяки. Неожиданно жжение под кожей прошло — закончилось так резко, будто кто-то выдернул из грудной клетки лопату с раскалёнными углями. На секунду стало даже легче. Пугающе легче. Внутри воцарилась тишина, словно тело превратилось в пустой, сброшенный после линьки панцирь цикады. Мерцание выгорело до последней крупицы, оставив вкус золы на языке и мерзкую, металлическую сухость во рту. Виктор вдохнул, пытаясь набрать больше воздуха, — и не смог. Лёгкие работали, рёбра раздавались в стороны, но дыхание не доходило туда, куда нужно, не насыщало остывающую в сосудах кровь. Боль вернулась — изменившаяся, новая. Вместо понятного, осязаемого жара и рези она трансформировалась в тупую, голодную усталость, выедавшую из тела силы, саму жизнь. Артефакт бесстрастно наблюдал за скорчившимся на стуле алхимиком. Голубое свечение, пробивающееся из-под подвижных граней, омывало красный орнамент символов на худой ноге, холодно поблёскивало в густой крови, собравшейся в порезах. Виктор запоздало, в сонном оцепенении ощутил, как Аркейн жрёт его самого, как обгладывает и без того слабые кости в глубине бедра. Как мышца под его ладонями судорожно сокращается, будто её тянут невидимые нити. Как кожа стягивается, истончается, готовая порваться, рубцуется и покрывается сукровицей в отчаянной попытке остановить поглощение. В горле поднялась тяжёлая горечь, и на миг показалось, что он сейчас захлебнётся — не желчью, а собственным телом, которое вдруг стало неправильным, чужим, слишком хрупким, слишком съедобным. Виктор дёрнулся, последним усилием разжимая хватку вокруг колена, прерывая контакт с Аркейном. Кожа под подушечками пальцев показалась влажной и полой, как тряпица, какими накрывают лица покойников. Синеватые отблески артефакта освещали теперь его бедро — уродливое, словно оплавленное, разъеденное шрамами, как и те, что навечно украсили шею и грудь. Больно не было. Уже нет. Только горько, пусто, мучительно тоскливо. Но не больно. Так не должно было случиться. Должно было произойти что-то, хоть что-то другое. Но не это. Руны были проверенными, верными: регенерация оживляла вянущие растения, возвращала жизненную силу умирающей материи; ускорение и стабилизация, хоть и были вспомогательными символами, но всегда срабатывали безотказно, помогая направлять потоки энергии и убыстряя реакции, которые в обычных условиях тянулись бы днями и неделями. Аркейн издевался над ним. Виктор поднял голову, попытался сфокусировать взгляд на многограннике, застывшем меж медных рёбер. Тот отрешённо пульсировал магией, безжалостно подсвечивал оплавленные шрамы на обнажённой ноге. Нечестно. Слишком многим он заплатил Аркейну: терял драгоценное время, отдавая себя изучению этой внеземной силы; терял здоровье в подземных мастерских и холодных каменных кельях без солнечного света; терял право на простую человеческую жизнь — не заводил друзей, не влюблялся, сторонился привязанностей, что отвлекают от работы. Терял людей. Потерял Скай. И всё ради того, чтобы однажды Аркейн научился не только брать, но и возвращать. Прожитые впустую годы, сломанные судьбы, потраченное здоровье. Хоть одну выправленную кость. Хоть одну ночь без боли. Несправедливо. Это было несправедливо. Виктор вновь ощутил жар в груди, но на этот раз он принадлежал ему самому. Под рёбрами разливалась горькая, удушающая злость. Она была проще боли и понятнее отчаяния. За нее можно было ухватиться, её можно было направить. Словно в трансе, он развернулся к медной клетке, схватил рычаги, резко, яростно повернул одну грань, другую, пока на плоскостях не выстроились три знакомых знака. Многогранник глухо загудел, и в этом звуке Виктору почудилась нескрываемая насмешка. Сила, которая говорила с ним через магический артефакт, которая концентрировалась внутри тёмных отполированных граней, будто бы пожала плечами: «Ты ещё на что-то надеешься, червяк? Ты правда думаешь, что воли человека достаточно, чтобы получить от меня желаемое?» Виктор вновь крутанул рычаги, меняя положение осей, а потом вернул руны в прежнее положение — и гул стал ниже, опаснее. С азартом умирающего, которому нечего было терять, Виктор снова и снова разворачивал грани: ему хотелось вывести артефакт из себя, выжать из него ответ, реакцию — что угодно, кроме этого безразличного, глумливого молчания. Три знакомые руны снова выстроились в ряд, и мастерская содрогнулась от низкой вибрации. На полках звякнули колбы, неровное пламя свечи за спиной вздрогнуло и погасло, но Виктор не обратил на это внимания. Проклятый Аркейн должен был ответить за то, что сделал с его ногой. С его жизнью. Должен был ответить хоть что-то. Пусть это станет его последним экспериментом, его Magnum Opus — назад пути не существовало. Виктор умирал. Мерцание закончилось. Нога превратилась в бесполезный обрубок, который прикуёт его к постели на оставшиеся несколько недель. Смысла осторожничать просто не было, и злость и чувство несправедливости заставляли его раз за разом раскручивать многогранник и раз за разом возвращать его в исходное положение. Если биться головой о стену, когда-нибудь не выдержит или стена, или лоб. И Виктор намеревался выяснить, что из этого окажется крепче. Очередная звуковая волна прошила его насквозь, заставив завибрировать внутренности. Горло сжалось, засвербело, и Виктор подался вперёд, заходясь в кашле. На языке проступил металлический привкус, и, прежде чем он успел накрыть рот ладонью, россыпь красных капель сорвалась с губ, испачкала деревянную раму, позолоченные оси и перекрестья, легла на подрагивающие грани артефакта. Виктору на миг показалось, что он сейчас упадёт в обморок; он усилием воли удержался на краю сознания, безучастно наблюдая, как крошечные брызги крови трепещут на трех выстроившихся в ряд рунах. Как вместо того, чтобы катиться вниз, повинуясь силе притяжения, медленно тянутся наверх, к прорези между металлическими пластинами, будто какая-то сила всасывает их внутрь многогранника. Виктор застыл, не в силах оторвать взгляд от происходящего. В этом было что-то отвратительно неправильное: капли его крови исчезали между тёмными гранями, а артефакт содрогался, точно глотающее горло. Он казался омерзительно живым. Предмет не может вести себя так. Они создали его вместе с Джейсом: вычислили углы наклона и крутящий момент осей, спроектировали конструкцию, вырезали руны на металлических пластинах прежде, чем поместить внутрь синий кристалл и собрать многогранник. Во всём этом были наука, ремесло, ясный прагматичный расчёт. А теперь эта… тварь вела себя, как хищное животное в клетке. Виктору почудилось даже, что артефакт причмокивает, пробует его на вкус, знакомится с плотью так же внимательно, как когда-то раньше знакомился с разумом. Он и не заметил, как подался вперед. Рука сама потянулась к многограннику — жалко и бессмысленно, как к ране, которую слишком поздно зажимать. Прекратить это безумие. Вернуть артефакт в разряд мёртвых предметов, где ему и место. Пальцы легли на холодную грань, на гладкую тёмную поверхность, ещё влажную от крови, и на миг показалось, что он успел — сейчас он просто сотрёт липкие следы ладонью, как смахивают пыль с безжизненной, забытой на столе вещи. Реальность лопнула. В пальцы ударило разрядом, настолько сильным, что всё тело подбросило со стула, выгнуло в судороге. Воздух выбило из лёгких, лишая возможности закричать. Мастерская вокруг потеряла вес и глубину: полки, верстак, колбы, свечной огарок — всё стало двумерным, раздробилось на острые слои, будто осколки витража, просвечивающие и накладывающиеся друг на друга. Сам воздух треснул, надорвался, вспыхнул рунами, разложил мир на геометрически правильные плоскости. Паникующее, охваченное животным страхом сознание улавливало разрозненные всполохи мысли: невозможность оторвать руку от артефакта, теперь похожего на обнажённую пульсирующую плоть; вспышки энергии, бегущей под кожей вверх по руке; ищущее, жадное внимание чего-то огромного, живущего за пределами человеческой реальности. На миг Виктор увидел собственное тело изнутри — кости и мышцы как структуру, как схему — и вместе с чужим сознанием нащупал слабое место в формуле. Не только в ноге или в лёгких: всё его человеческое, немощное естество было бесстыдно далеко от идеала. От сосуда, способного управлять мощью Аркейна. Всей его мощью, без мерцания, без синих кристаллов. Наверное, так и погибла Скай. Столкнулась с взором этого существовавшего за гранью реальности разума, не справилась с тем, как он бесстрастно, слой за слоем рассекал уродливое человеческое тело, как заглядывал под кожу, как раздвигал мышцы, как проникал в ткани и смешивался с жидкостями. Уничтожал неидеальное. Виктор чувствовал, что внимание державшей его силы сосредоточилось на свежих шрамах на ноге, как потоки энергии ощупывают связки и сухожилья, как обнажают их, отбрасывая ненужную плоть, трансформируя оставшееся в нечто холодное, твёрдое, сугубо функциональное. Где-то в глубине памяти вспыхнуло воспоминание: Джейс на коленях, его большие загрубевшие руки крепко держат лодыжку, а губы касаются рубцов на бедре. Как же это было не похоже на то, что происходит сейчас. Аркейн действовал хладнокровно, безэмоционально — только наука, ремесло, ясный прагматичный расчёт… Мысли спутались, скрутились в тугие узлы, и Виктор понял, что теряет сознание. Первое, что Виктор ощутил, когда очнулся, — холод каменных плит под щекой. Пробирающий до костей, обжигающий холод, проникавший даже сквозь одеяло, соскользнувшее с плеч в миг падения. Несколько секунд он лежал, не шевелясь, боясь открыть глаза, ощупывая себя внутренним взором. Жжение в горле, тяжесть в груди, колючая ткань под обнажённым бедром, одна нога онемела от неудобной позы. А второй просто не было. Стало ещё холоднее, сердце бухнуло где-то под подбородком. Виктор медленно приподнялся на локтях, невидящим взглядом окинул реальность перед собой. Руки на месте. Пальцы, покрытые тёмными, липкими каплями, — на месте. Он согнул и разогнул их медленно, царапнув пол ногтями, стараясь не думать о том, что придётся посмотреть вниз. Увидеть, зафиксировать отсутствие конечности. Занести результат опыта в тетрадь и записать, как Аркейн, похоже, впервые познакомился с живой материей и счёл её уродливой, недостойной существования. Что ж, не то чтобы Виктор был с ним совсем не согласен. Но лишиться части тела — вот так, безвозвратно и неожиданно… Взгляд непроизвольно скользнул по белой обнажённой коже, по покрытому шрамами и порезами торсу. И ниже. Сначала показалось, что ноги и впрямь нет: левая ярко выделялась на фоне камня, тонущего в тенях, а на месте правой зияла тьма. Но стоило пошевелиться, опереться на ладони и приподняться повыше от пола, как во мраке что-то шевельнулось, смяло покрывало, проехалось по камню с едва слышным, но таким инородным звуком, что волоски на затылке встали дыбом. Виктор содрогнулся всем телом, подтянул к себе то, что теперь стало его ногой, и осторожно коснулся этого кончиками пальцев. Она была похожа на человеческую: сгибалась в колене и щиколотке, имела ступню с пятью пальцами. Виктор медленно ощупывал новую конечность, проводил ладонями по гладким, будто вылитым из каучука мышцам, ощущал остаточные разряды магической энергии, бегущие по суставам и связкам. Нога просыпалась, подключалась к нервным окончаниям — глаза уже привыкли к темноте, и Виктор видел, как в глубине созданной Аркейном плоти пробегают голубоватые искры импульсов. Боли не было. Остались только недоумение и сила, струившаяся по тёмным, упругим волокнам. Пошатываясь, цепляясь за мебель непослушными пальцами, Виктор поднялся с пола. По-настоящему опереться на новую ногу было страшно, непривычно — она всё ещё ощущалась чужой, далёкой, точно к бедру приделали искусно сделанный протез. Он перевёл взгляд на артефакт, застывший на постаменте. Вгляделся в грани и с холодным безразличием отметил: те словно слиплись, срослись едва заметными нитями, а сам многогранник утратил строгость форм, стал похож на нечто органическое. Даже свет из-под оплавленных пластин изменился и теперь отливал холодным розовым. Какая-то часть сознания требовала законспектировать случившееся: описать для будущих поколений, как скромному алхимику из Зауна удалось сперва создать мыслящий артефакт, подарив магической силе способность говорить с человеком через известные им обоим символы. Как затем этот артефакт не мог понять, каким образом лечить человеческую плоть, пока не познакомился с ней напрямую и не впитал в себя биологическую материю. И как после этого дал человеку то, о чём тот молил, — новую, здоровую конечность. Сильную. Идеальную. Впрочем, последнее утверждение ещё предстояло проверить на практике. Виктор тяжело опёрся ладонями о верстак, машинально нащупал прислонённую к столешнице трость. Новая нога уверенно держала вес, не чувствуя ни привычной боли, ни холода камня. Виктор осторожно оторвал ступню от пола — больше усилием мысли, нежели осознанным импульсом, — повёл коленом из стороны в сторону. Конечность повиновалась с небольшим запозданием, но движения оставались плавными, точными, даже по-своему красивыми. Оголённые тёмно-синие связки напрягались и распрямлялись, больше походя на плотные, сросшиеся в жгуты эластичные трубки, на рукотворный механизм. Виктор протяжно выдохнул, снова потянулся вниз, провёл ладонью по упругому бедру. Своему бедру. Нужно было одеться: ночь пропитала просторную комнату промозглой сыростью, покусывала нагое тело. Виктор поймал себя на странном раздражении: новая нога не чувствовала холода, в отличие от остального — уставшего, израненного, испорченного болезнями — тела. Он нагнулся, впервые за всю жизнь ощущая непривычную лёгкость этого простого движения, поднял с пола одеяло, повесил его на свой стул рядом с шерстяным пледом, который купил для него Джейс. Мысль о рыцаре вспыхнула тревогой: что он скажет, увидев новую ногу? Понравится ли она ему так же, как старая, увечная? Виктор тряхнул головой — волосы рассыпались по покрытым мурашками плечам. С чего он вообще взял, что они с Джейсом снова окажутся в такой уязвимой близости? Виктор никогда не соглашался на повторные встречи, тем более теперь, когда его тело мутировало под вмешательством потусторонних сил. И к чему портить плодотворное сотрудничество в мастерской, менять то, что и так работало? Плоть слаба, неидеальна. Хватит уже ей потакать. Осторожно, всё ещё опасаясь повредить тёмную, переливающуюся магией конечность, Виктор натянул на себя одежду. Задержался у стола — быстрым росчерком пера оставил записку. Почему-то реакция Джейса заботила его слишком сильно. Не нужно, чтобы тот искал своего партнёра, который редко выходил за пределы этого крыла здания. Трость легла в руку по привычке: спускаясь по лестнице во двор Академии, Виктор продолжал прихрамывать — не от боли, а потому, что всё ещё боялся полноценно опереться на ногу. Он никогда не делал этого раньше, даже под действием мерцания: не доверял ей, не позволял переносить на неё вес, опасаясь запнуться, глупо рухнуть на землю, ощутить резкую резь в мышцах. Так было всегда, с тех самых пор, когда маленький Виктор научился ходить. Он помнил свой первый кривой костыль, который смастерил для него отец, помнил полные отвращения взгляды детей — Виктор быстро понял, что с ним не станут дружить, что ему не место ни в игре в мяч, ни в догонялках, ни в кулачных поединках. Пару раз его отправляли «водиться с девчонками», и он оставил попытки искать приятелей среди сверстников. Сколько он себя помнил, одиночество было его верным спутником. Одиночество — и взрослые, жалевшие малолетнего калеку и рассказывавшие ему истории о законах жестокого мира, в котором тому предстояло расти. Виктор и не заметил, как очутился в порту, на широком, мощённом тёмным деревом причале. Корабли ноксианцев пятнами выделялись на фоне звёздного неба — чернее самой ночи, погрузившей Пилтовер в сонное спокойствие. Трость выпала из рук, с глухим стуком ударилась о настил. Взмахнув руками, как младенец, Виктор сделал шаг. Шаткий, крошечный шаг. Потом другой, третий. Нога твёрдо несла его вперёд, одновременно чужая и принадлежавшая ему безраздельно. Подарок за мучения, воздаяние за годы упорной работы. Шаги становились всё увереннее, всё быстрее — Виктор оттолкнулся от влажных досок, сжал кулаки и бросился бежать. Впервые в жизни, впервые в своей безрадостной, полной лишений жизни он ощутил, каково это, когда тело рассекает ледяной воздух, когда грудь наполняет солёный морской бриз, а ноги, обе ноги, обе здоровые, сильные ноги, отталкиваются от земли, несут через пространство широкими, быстрыми скачками. Это было так хорошо, так ново и в то же время так правильно, что захотелось закричать — и Виктор закричал, ускоряясь, перепрыгивая через несколько досок, помогая себе локтями, чувствуя, как от дикого крика, рвущегося из глубины горла, и от бега перехватывает дыхание. Джейс не сразу понял, где находится. Сон нехотя отпускал его из своих объятий, тепло одеяла мешало вынырнуть из неги. Ему снилось что-то приятное, что-то про поцелуи и сплетённые в замок пальцы — хотелось остаться в этом сновидении подольше, зарыться в него, как в пуховую перину. Странно, что торговцы до сих пор не переругиваются под окнами. На рассвете они всегда идут на рыночную площадь мимо их с матерью дома, подгоняют мулов, сетуют на плохую дорогу — и Джейс знает, что пора вставать. Он приоткрыл тяжёлые веки, мазнул взглядом по стене из тёмного камня. На миг подумал, что всё ещё спит, — а потом вспомнил произошедшее ночью. Сел на кровати, сонно моргая, оглядел тесную келью, всмотрелся в забытую на полу ночную рубаху. Не приснилось. От смущения — и ещё больше от осознания реальности случившегося — захотелось вновь рухнуть лицом в подушки, спрятать вспыхнувшие краской щёки. Но солнце уже заглядывало в узкую бойницу: Джейс бессовестно проспал начало рабочего дня. Хотя Виктор мог бы разбудить его, когда вставал сам. Значит, сжалился, дозволил выспаться в благодарность за содеянное. От этой мысли Джейс заулыбался и покраснел ещё сильнее. Он собирался, окрылённый. Ополоснул лицо ледяной водой из медного таза, оставшейся после вечерних омовений, — Виктор умывался в этой воде. Зашнуровал рубаху на груди, — Виктор ночью развязывал эти тесёмки. Всё в этой лишённой изысков комнате кричало о нём, о Викторе, и Джейсу нравилось прислушиваться к этому зову. Да, возможно, он слишком легко влюблялся. «Как барышня», — подтрунивала подруга, которой он по обыкновению рассказывал об объектах воздыхания. Ему нравилось ловить брошенные ненароком взгляды, нравилось придавать значение мимолётным касаниям, нравилось оставаться наедине со своими фантазиями, когда он стоял на посту, хмуро сдвинув брови и напустив на себя грозный вид. Но с Виктором всё было иначе. Он впервые влюбился в мужчину. Впервые дал этому чувству время, чтобы созреть и расцвести, дал и себе возможность поверить в реальность происходящего. Позволил им обоим привыкнуть к самой мысли, что привязанность можно взрастить, даже если мир разбросал их по разные стороны баррикад, если знакомство началось с ненависти, с насилия. Теперь это казалось смешным. Желания убить, навредить, покалечить никогда не принадлежали Джейсу. От него требовали этого желать. И он наконец-то научился отделять свои желания от чужих. Интересно, завтракал ли Виктор? Или, по обыкновению, погрузился в работу, забыв о еде? Джейс дёрнул на себя дверь мастерской, готовый поприветствовать заунита радостной улыбкой, возможно, даже легко обнять за плечи, если тот позволит… Но комната встретила его тишиной и кружащимися в луче света пылинками. Он прошёлся между алхимическими столами, хмурясь и прикусывая губу. На спинке стула красноречиво темнело одеяло — значит, Виктор был здесь. Вот и записка, написанная быстрым, размашистым почерком: «У меня появились дела в городе. Не знаю, когда вернусь». Джейс повертел её в руке, будто надеясь отыскать за сухими словами скрытое послание. Какие дела могли возникнуть с утра? Да ещё настолько срочные, что алхимику пришлось покинуть мастерскую лично, вместо того чтобы отправить с поручением кого-то из Академии? Он вновь огляделся. Бесполезный куб притаился в своей клетке — казалось, свечение его потускнело. Что-то было не так. Джейс приблизился к артефакту, наклонился, вгляделся в застывшие на перекрестьях осей грани — и едва сдержал гримасу отвращения: на изобретении словно проступили крошечные наросты тёмной плоти, тонкие волокна тянулись в прорезях пластин, сглаживая острые углы. А это ещё что? Он осторожно провёл большим пальцем по деревянной раме конструкции, поднёс руку к глазам: на подушечке остался едва заметный багровый росчерк. Чья это кровь? В груди похолодело. Джейс снова беспомощно огляделся вокруг, точно мастерская могла подсказать ему решение возникшей задачи. Виктор натворил что-то и сбежал. Или проклятый артефакт причинил ему вред, и теперь алхимик в одиночку пытается исправить случившееся. Джейс тяжело опустился на стул и, не глядя, стиснул одеяло в руках. Ведь мог же Виктор дождаться его, попросить помощи. Значит, то, что произошло между ними ночью, ещё не означало доверия к своему партнёру. По крайней мере он оставил записку — значит, не был серьёзно ранен. Джейс цеплялся за эту мысль, по кругу перечитывая сухие, наспех выведенные строки. У Виктора нет иного пристанища: дом, работа, весь его труд — здесь, в башне; он вернётся. Мерцание было крепким, концентрированным — Виктор сам так сказал, — его хватит, чтобы продержаться несколько дней без пищи, если потребуется. Джейс обошёл мастерскую, привёл в порядок инструменты и, вздохнув, склонился над магической перчаткой. Надо было чем-то занять руки, пока Виктор не объявится. Только бы поскорее. Виктор не вернулся ни в тот день, ни на следующий. Ни через неделю. Джейс не находил себе места, изводил себя страхами и тревогами, почти не спал — метался между мастерской, где ждал заунита долгими часами, кузницей и тавернами, в которых тратил последние гексы, нанимая соглядатаев, покупая информацию. Алхимик исчез, растворился в воздухе, словно его никогда и не было в столице. Деньги таяли, шпионы пожимали плечами. Джейс готов был выть от ужаса. Корсет и бандаж для ноги давно были готовы и ждали хозяина в спальне, которую Виктор так и не запер после своего побега. Джейс постарался на славу: изделия вышли тонкими, резными, красивыми. И, что более важно, удобными. Там, где Джейс так и не снял мерки, он добавил ремни с небольшими пряжками, чтобы размеры конструкции можно было изменить. Корсет и вовсе можно было бы носить поверх одежды, на приёмы, если бы Виктор их посещал. Джейс позволил себе отойти от чертежей, добавил поблёскивающие позолоченные элементы на грудь и спину, вдоль позвоночника, сделал гравировку на рёбрах. Он трудился в кузнице денно и нощно, забывая о себе, вкладывая в работу все свои чувства, стараясь так, будто мастерство и совершенство изделия могли приманить заунита обратно, заставить вернуться к Джейсу. Наверное, поэтому, когда на исходе второй недели он, ни на что не надеясь, вошёл в мастерскую и увидел напротив окна чужой силуэт, он даже не вздрогнул. Лишь раздосадованно дёрнул щекой, когда понял: первая радостная мысль оказалась ошибкой. У окна, в шёлковом светлом платье с богатой золотой вышивкой, стояла Мел Медарда. — Джейс, — она взглянула на рыцаря через плечо, прежде чем полностью повернуться. — А я всё гадала, застану ли тебя здесь или в доме твоей матушки. — Советница Медарда, — Джейс едва заметно поклонился, не сводя с гостьи пристального взгляда и не задавая вопросов. Пусть сама скажет, что ей нужно. Мел изогнула бровь, явно отметив холодность и формальность приветствия. Неспешно прошлась по комнате, будто позабыв о чужом присутствии, лениво оглядывая корешки книг и покрытые копотью сосуды. Остановилась у распластанной на верстаке перчатки, к которой Джейс так и не притронулся за последние недели. — Твой напарник бросил нас? — сказанное прозвучало скорее как утверждение, нежели как вопрос. Джейс упорно молчал, буравя советницу взглядом из-под низко опущенных бровей. — Жаль, — Мел изящно повела плечом. — Мы с владычицей Ноксуса возлагали на него большие надежды. Видимо, все мы оказались ослеплены его острым умом и забыли о его происхождении. Всё-таки заунитам доверять нельзя. — Что тебе здесь нужно? — не выдержал Джейс. Обида и злость закипали в груди: он не забыл, как с ним обошёлся Совет. Выкинули на улицу, как паршивую шавку. Похоже, Мел тоже уловила яд в его голосе. Она развернулась к нему всем телом, сложила изящные руки на талии и вгляделась в лицо с тем выражением, каким на фресках наделяют древних богинь: с превосходством и состраданием. — Джейс. Мы с тобой взрослые люди. К чему эти обиды? Она протянула руку, намереваясь коснуться его щеки, но Джейс отшатнулся. — Вы послали меня на смерть. Мои люди погибли по вашей вине. А когда я всё-таки выполнил приказ, меня просто выгнали со службы, — с каждым словом горечь в голосе становилось всё труднее скрывать. — Я не мог даже поговорить с тобой! Спросить, чем я так провинился перед Советом! Мел чуть наклонила голову, сочувственно вскинув брови. — Я и не знала, что ты пытался добиться аудиенции со мной, милый, — нежное слово ударило по лицу наотмашь, как пощечина. — Ты ведь знаешь: моя мать здесь. Я… — она отвела взгляд и на миг вновь стала живой, уязвимой женщиной. — Я боюсь её ровно так же, как её подданные. Как и вся Рунтерра, если не больше. Ей нужен результат, и она спрашивает его с меня, как с главы Совета. Понимаешь? Между ними воцарилась тяжёлая тишина. Джейс ощутил укол совести: возможно, он был слишком резок с советницей — сейчас она казалась просто испуганной, сбитой с толку девушкой, пытавшейся заслужить похвалу строгой матери. И всё же какая-то часть его сознания отметила: все его упрёки остались проигнорированы. Ответов он так и не получил. И, верно, не получит. — Мне правда жаль, что всё так вышло, — Мел подняла на него взгляд, в котором сквозило выверенное, натренированное понимание. — Жаль, что ты всё потерял. Хотя… — она многозначительно обвела комнату взглядом. — Так что тебе здесь нужно? — мрачно повторил Джейс. Мел снова повернулась к перчатке, провела кончиками пальцев по серебряным, покрытым рунами жилам. — Наши шпионы принесли тревожные донесения. Враг получил мощное оружие и готовит нападение. Это — то устройство, над которым вы работали с заунитом? Как им пользоваться? Джейс сдержанно кивнул. Он помнил план Виктора: притвориться, что они собирают оружие для ноксианцев, а самим тайно заниматься исследованиями магии. Да и оружием перчатку можно было назвать с натяжкой. Виктор прочил ей совсем иное применение. — Она увеличивает силу удара, — проговорил он, тщательно подбирая слова, стараясь не соврать. — Способна раздробить даже камень. Смягчает падение, позволяет переносить тяжести. Советница недовольно поджала губы. — Это всё? — Ну, ещё она может… — Нет, я о другом. За полгода вы смогли сделать только… железную рукавицу? Джейс снова замолчал, не сводя с советницы тяжёлого взгляда. Широкие позолоченные пальцы изобретения за её спиной тянулись вверх, и Джейсу внезапно стало жалко этот бездушный предмет. Они сделали его для помощи человеку, ради мира, ради созидания; но в нём скрывалась сила, которую теперь направят на разрушение. Судьба создания странным образом повторяла судьбу одного из создателей. Мел тяжело вздохнула и потёрла лицо кончиками пальцев. — Ладно, пусть будет так. Ты сможешь закончить её без напарника? Он ведь оставил чертежи? — Я не… Наверное… — Джейс, это приказ, — советница подняла на него уставший, но твёрдый взгляд. — Закончи перчатку. Грядет война, и времени совсем не осталось. У тебя есть несколько дней, потом люди моей матери придут сюда, чтобы забрать готовое оружие. И чертежи, достаточно понятные для того, чтобы по ним можно было выковать другие такие же. Подготовь и их тоже. И поверь, — последние слова она проронила, оглянувшись на рыцаря у двери, — мы оба не хотим разочаровывать мою мать. Когда её шаги затихли на лестнице, Джейс так и остался стоять посреди мастерской, беспомощно сжимая кулаки. Жизнь, не успев наладиться, снова летела в бездну. Виктор исчез, их изобретение отнимают прежде, чем оно будет готово увидеть свет… Создать что-то новое без своего партнёра Джейс не сможет, а значит, его работа в мастерской на этом будет окончена. Он подошёл к верстаку, склонился над перчаткой, упёрся лбом в полированные пластины на её ладони. Ему так хотелось бы, чтобы Виктор был здесь. Ему так его не хватало. Виктор не был напарником — он был наставником, вдохновителем, движущей силой. Неожиданно Джейс понял, что за весь разговор советница Медарда ни разу не произнесла его имени. Виктор. Вернись, пожалуйста.