drugs after graduation.

Это пиздец. Ебаный пиздец на ватных ногах под молли и траха без гандона. Слал на мужское, мол, без кайфа это. А он на кайфе перманентно: с школьных ворот до прогнившей постели в обнимку с подаренным Су-боном вишнёвым хугарденом. Заглатывает, всасывает пузырьки, как член по самые яйца: язык скребёт колючками, прикольно. Думает, может — привычка, может — рефлекс, может — скучает. Ему диагностировали биполярку ещё в седьмом классе, когда плечистый уебок из старшей сначала присунуть пытался, а затем ходил с перекошеным ебалом до самого выпуска. Ржали все, даже Нам-гю хихикал в симбиоз слюны и крови на кулаке. И спермы. Но об этом плечистый уебок промолчал всего-то за гортанный отсос. Смешно, да, до хруста в хребете и полуночных рыданий. И тут рыдают все: Су-бон влип по самое не хочу — Нам-гю его кличит "цветной хуеглот", сиги тырит с круглосутки в рваные бэгги, жмется к любой жопе и его груди, орет, что на котиках, что без, причем без причины совсем. Танос продал бы все вырви-глаз зипки, лишь бы паяльником ему под ребрами вычертить "бестия". Чтоб вдолбилось по эпидермису и жгло, когда очередной стояк плюет на живот. Абстракция выпускного. В дряхлых колонках скребёт нелепый реп, обоим блеском режет перепонки. На языке шипит дешманское пиво: Су-бон пьяный в жопу. Мимолётом цепляет на невзрачную девку душный галстук, бог знает зачем вообще надел. Приличие? На хую вертел. Потом цепляет и саму девку. Точнее — подол-пояс тряпки. Мажет щеки, после сплевывает слюну с глиттером, щипает-сжимает-скручивает талию, шипит на ухо чушь, что с битом дружит и рука у него надроченная. Надроченная Нам-гю. Но знать ей не обязательно. Об его бочину трётся очередная пизда, вроде, третья на счету. Или его кроет. Похуй. И ему, честно, — плевать до самых пят, пока это не Нам-гю. Пока его "бестия, просроченная старлетка и психичка в одном лице" не прижмёт к кабинке туалета, не смажет таблетку слюной, запихнув тому под губу. Таноса дёргает только от мысли. И Нам-гю на другом конце актового зала дёргает как угашеного. Вернее, уже — мозги вкрутую с травкой и порошком по дешевке. Что там дальше не помнит. Хугарден, отцовская водка, спизженные сиги, ашка Су-бона, сок с пивасом и чьи-то слюни. Он бы излился прямо в штаны, если бы дёргало его исключительно от бурлящего месива в вене. Но Су-бон ебучая инкарнация драмы: устраивает спец-шоу и ухмыляется скотиной, попутно пытаясь ухватиться за левую жопу. Театр одного актера. В заднем кармане вибрирует разбитая семёрка, Танос с девахой под подмышкой лениво стучит пальцами по экрану и в моменте расцветает лыбой: "в туалет шуруй, 3-й этаж" — Нам-гю. Вкинуть дури по самое не хочу? Су-бон виляет хвостиком. —sorry, girls,—рвет горло сквозь рейв-музло, отлипая "мух" одну за другой, —долг зовёт. Ебучий супергерой. Он вязнет в поте толпы как в киселе, пинает кого-то под лодыжку как банку из-под флеша. Просто так, потому что может, потому что надо выебнуться в выпускной. Ему упрекают в след, надрывая связки, что он — витринная мразь. Чхве дуется только на отборный пиздеж; тут же его — след простыл. В описании в вк "hanging out" на постоянке, постит просроченную алкашку промеж чужих сисек, смазливые цитатки про какие-то там ценности моральные, на которые он хуй клал большой, да жирный. И обязательно в кадре кусок Нам-гю. Это так, чистая случайность и признак распиздяйства. Танос на деле — зашуганное, плаксивое мудло. Все его "hanging out" обрывается на пороге квартиры и лязга ремня. Нам-гю не удивится, если он ржёт даже когда его пиздят, а после плюется прицельно меж бровей. И пусть в липких толпах он кисейный экспонат, то к Нам-гю он жмется ободранной, заебанной и там же выебанной псиной. Скулит бессвязную чепуху в грудь, всхлипывает тихонько, позволяет пунцовые борозды гладить, дебильные пластыри лепить, что хер отдерешь. А затем — забытье. Смотрит косо, исподлобья, сипит подпевалам, мол, Нам-гю то — педик и давалка безразборная. Смешки пускает, причем бепречинно и по расписанию, так, чтоб у Нам-гю кулаки зудели. Ведь однажды зачесались: у Таноса задница была как каленая неделю. Он в развалку вываливается из актового зала, морщась от сквозняка коридора. Его шатает на качелях, шманает из угла в угол: то в голову бьёт слепое озарение, то кроет как в последний раз. Танос плевал на их общий с Нам-гю курс седативных — бабло найдет себе применение получше.

***

—Су-бон, какого хуя? —здоровается Нам-гю, пряча зяблые ладони в кожанке. Ему почти косит челюсть: Танос строит из себя самоуверенную пизду, подбородок задирает выше головы, лыбится довольно, как лыбился тогда, суя Нам-гю за шиворот бумажные огрызки с кличками. А у Нам-гю прицел хороший, сам он по себе и по природе — циник, перфекционист до смеха. —у тебя прикольно губы дуются когда ты злишься, —щебечет, протягивая десятый извинительный за неделю хугарден, —сорян, у меня амплуа.

***

Блядское амплуа. Амплуа, которое просветами рвется с глухим скрежетом, которым только зад подтирать, да и только. Будь воля Нам-гю — въебал бы со всей дури башкой об шпаклёвку, так, чтоб отпечатком и на монумент сойдёт. Как его личная награда. Как перманентная обида на донышке задроченного хугардена. А у Нам-гю ни совести, ни воли никакой. Он хамит даже в ментовке, когда перед носом свистят наручниками; когда грозятся взять оплату жопой, коли рубля на дозу не хватило. Седативные сплошная наебка — ему уже стрёмно рассматривать свое отражение: под глазами колодцы синевой, губы такие же, с тем и укрытые ранками. Нам-гю боязливо кончиками пальцев проводит по скуле, в моменте отдергивает, шипя на фантомный порез. Мамочка ведь твердила, тапком вбивала, что радужные таблеточки — тебе не друг. Ему что в лоб, что по лбу, исхода то другого не найти. Нам-гю вдоль и поперек передёргивает, когда в дверной проем суется фиолетовая макушка, глазами так и насмехается: —yo, man, you look like crap. Decide to sniff without me? That's sucks, —несет полную хрень на ломаном английском, хихикая тихонечко. Ублюдок же — специально, чтоб Нам-гю лишний раз кулаком проехался. —русский, —скачущим голосом; попутно выдыхает рвано, промаргивается, облокачиваясь на раковину. —говорю, выглядишь хуево. Ты либо нанюхаться решил, — жмется плечом к плечу вместе с кратким смешком, —либо тебе снова не дали в жопу. Нам-гю жилками чувствует, как сквозь кости льется кипяток, с головы до пят и так по кругу, переменяясь на ледяную. И он сам себе клянётся ровно ничем — ещё одна подъебка и Су-бон останется с четвертью целого ебала. А кулаки у него набитые, и не только спидозными партаками. Он напрягает челюсть до внутреннего хруста, усматривается стеклянными глазами, поджимая губы, после хрипя: —я заебался, —выплёвывает с потрохами кусок души, голос сталью. Бьёт о барабанные перепонки не как излитие души, а как всеобщая констатация и откровение, что оба они в полной пизде — Су-бон ведь точно такой же моральный урод.

***

Нам-гю вот-вот вывернет наизнанку и обратно. Но грех жаловаться: носами обнюханными стукаются, где-то в вакууме скрепит ширинка, а у Таноса на шее — желаемая побрякушка и бордовые потёки. Хуй с этим, обмозговывает Нам-гю, стискивая тощие ребра. Он обнюхан вусмерть, но скотина тот по природе и на бирке у него это выведено прописными. Стечение обстоятельств уж больно удачное, что палец сам жмёт на кнопку съемки: удолбанный Танос наобум за волосы цепляется, глядит по-щенячьи жалостливо, лезет языком везде где не следует и забавно с ремнем возится. И пусть сейчас Нам-гю с ним лобзается чувственно и голодно — Су-бон аж в поцелуй скулит, то в мыслях одно "ты по натуре шлюха и не больше". Но сладенькое на потом. Когда у Нам-гю есть какие-никакие связи по школе. Когда два года сряду Танос будет горделиво носить клеймо пидора от своих же подпевал, отсасывая физику за зачётку. Первый закон Ньютона?

***

Нам-гю тянет ржать в голосину, а потом и реветь ртутью: Су-бон моментально меняется в лице, сдирая прежнюю ухмылку. —тоже, —под собственную сипоту тускнеет, сверлит взглядом заблеванный кафель. Он оттягивает ворот рубашки, дёргает пару раз и бесится, мол, душно. Стреляет зрачками куда угодно, лишь бы не на Нам-гю. У него глаза-воронки: заглянешь единожды — утонешь навсегда; ни в коем случае не потому что Танос— ссыкло галимое. —у меня сухпаек героина и желание сосаться, —Нам-гю говорит налегке, профиль Су-бона проглатывает, смазывает взором, а в кармане крутит парочку мелких шприцов, —романтик? Таносу ведь хоть бы хны: пусть показушной отравой будут крутить перед носом — сожрёт, мизинец оближет ещё и спасибо пробормочет. Ежели он псина дворовая, то берет от породы своей все до крошки, главное — халява. И Нам-гю. Су-бона, видите ли, затея ловить глюки и пихать друг другу в рот таблетки привлекает только вкупе с вредной чернявой макушкой под боком. Хуй с ним, Су-бон решает молча, думать нечего; дальше — сырая подворотня и шприц, дома — папаша и пиво по дешёвке. А тут — толика эфемерного тепла и Нам-гю. Может, просто воздух рядом с ним нагрелся, может, Танос хлопает веками слишком влюбленно. —ахуенно, —сипло эхом разносится. За говенной плиткой долбит басом отвратная электроника, Танос мысленно горит желанием оторвать руки недо-диджею. Он сам себе диджей — шумно слюнями мажет по губам и между так, что Нам-гю смеётся украдкой, позволяет тощий копчик вжимать в ветхую раковину. Су-бон слизывает с верхней испарину, смакует чужой язык как ничей другой член. Даже на отчетке так не старался. Нам-гю жмурится, живот тянет и скручивает, то ли потому что на завтрак он жевал табачку, то ли ладони Чхве чрезмерно наглые: чертыхаются под рубашкой между ребрами, талией и бедрами, мнут, невесомо чертят белесые дорожки. Гнет поясницу под касания, почти мурлычет в десна и лезет в самую глотку — плевал он на личное пространство. —ты и вправду продажная шлюха, —шепчет Нам-гю в шею, вместе с тем шарясь в жжёных волосах, тянет на корнях. —как будто я отрицаю, —Су-бон все так же беспрекословно парирует, ежась от россыпи мурашек. Не то чтобы его пиздец тащило с грязных прозвищ, просто у Нам-гю тембр низко-слащавый. Кого первого запихивают в кабинку туалета — хуй знает. Пока оба зубами царапаются и так старательно вылизывают друг другу горло — похуй совершенно. Нам-гю мычит утробно не то довольно, не то голодно, скользит костяшками по скуле напротив, челюсти, щекам. Теплый. Он даже мельком завидует — у Нам-гю ладошки вечно студёные, жгут холодом, а Су-бон ведь беспрекословно греет и не шипит. Нам-гю перекручивает насквозь: ему нельзя. Им нельзя. Родились они под маревом травки и смрадом тухлой водки, по коему пути смеренно и пошли. Любви им не дано судьбою, да в корне она не больно то нужна — у них глубже, сложнее, зависимее. Они чешут языками с мерзкими улыбочками в коридоре, тыкая пальцами на серых мышей; лижутся у кабинета завуча, громко и по-скотски, после очередного выговора; сипят друг другу на ухо покорные нежности, а потом блюют от того же, заботливо придерживая патлы. И даже когда на запястьях выжигают круги отцовской папиросой, Нам-гю бы немо хотелось, дабы его как-нибудь приторно обозвали. Котиком, например, чтоб точно в груди ныло. Горло саднит, изнутри вдоль встаёт свинцовый ком. У Су-бона диафрагму сводит судорогой, он не дурак — понимает. Понимает, что ныть щенком в куртку будет некому, что более не залезешь в промозглую осень под вязаную кофту, откуда будут вытряхивать, в голосину отчитывая. В сплетении забивается маленький мальчишка, надрывно молится, чтоб обняли, прижали, в душу запихнули робкие обещания, залив поверх перекисью. Чтоб после не ножом в спину и не и затрещиной по загривку, а так, ребячески, по-родному, что-ли. Мальчишку избили за школой в начальных классах. Чхве в губы навзрыд мямлит: —коли, —бьет трезвоном по ушам, так безмятежно и буднично, будто балуются водными пистолетиками, а не летальной дозой дури. Снова губами маслит все, до чего дотянется. Лишь бы запомнить, сожрать, на подкорке зашифровать. Оба выучили: засучить рукава и зажмуриться — их справедливая казнь и мантра. Да и нос больше не щиплет, даже слеза не катится. Потому что мантра их не про трепетность в касаниях, а про вязкую грязь. Беспросветную и липкую, облепляющую комками, чтобы точно впечаталось по самые кости. Нам-гю не из тугих: кивает, бегло выуживает из кармана обещанный "сухпаек", перебирая фалангами, дабы снять колпачок. Он пуще жмется к напористым губам, высасывает остатки привязанности и кокса под ними. Кончики пальцев коченеют, подрагивают, так и тянутся в нежности, но промахиваются, нажимая на поршень шприца. Сначала — выкручивает запястья, предплечья, голени, лёгкие сдуваются, лопаются капилляры, глаза белками катятся назад. Горло будто начинили иглами, фаршируя сверху опилками. Поцелуй кислит рвотой, горчит пеной, пеленой мутнеют лисьи черты лица. В миг — безмолвие, непроглядная темень. Тихо, безмятежно. По венам бензиновыми пятнами разрастаются язвы, кожа зябнет синявыми трещинами. Губы все ещё склеены.

***

—тебе делать нехуй?—фыркает Нам-гю, засовывая в рот мармеладного динозавра с ментолом. Честно, ненавидит их до мозга, но Су-бону в кайф ржать с его мучений. На нем Танос распластался звездой, шмыгает румяным носом, бубнит импровизацию про то, что трахаться с Нам-гю одно удовольствие и руки его вылизать охота. Тот непроизвольно морщится. —ау? У тебя бредни? —продолжает, вздергивая Су-бона за растрёпанные лохмотья. Танос на него вполглаза глядит, губы дует и мельком чмокает в щеку, затем вновь зарываясь в сгиб ключиц. Нам-гю не догоняет совсем — минуту назад костяшки об друг друга точили и крыли стопкой отборных матов, что второй чуть ли не расплакался. —ты заебал просто, улыбайся чаще, —Чхве лепечет еле слышно.

***

Кому-то в перепонки тарабанит клубняк, им — хруст сухожилий и пола. "Исконный выродок сгнил в руках второго у бочка туалета" на школьной афише и доске почета.