in effigie

      

✦༺༻✧༺༻✦

             Приручить Грешника? Можно, если знать как.              Спросите у Флинса — он вам расскажет; но перед этим наверняка придется напоить его водкой или подарить какую-нибудь монету редчайшей ценности. Хотя это крайние меры (что подкуп его благодарности, что коктейли с огненной водой, как ратник называл водку), поэтому можно обойтись без них. Хватит и слов.       Только слов понадобится много, нельзя вот так подсесть и швырнуть вопрос в лоб — нет, это точно не прибавит кредита доверия, — однако окольными путями и дорожками можно достичь желаемого. Правда стоит сказать сразу: вы вряд ли добьетесь своего даже если пойдете ва-банк.       Даже если вспомните про водку и монеты.       Маловероятно, но шанс все-таки есть; по крайней мере счастье попытать стоит, а если не выйдет, вы ничего не потеряете... в любом случае. Ратнику нет равных в умении разминать слова и слушать его — одно удовольствие.       Рассказывает Флинс изумительно. Сказки, байки, поверья; их у него — целый багаж размером если не с Тейват, то хотя бы с Нод-Край, и каждую из них Кирилл трепетно хранит под полами плаща. Укутанный в ночь, далекий и мрачный, как узор маяка-отшельника, тет-а-тет Кирилл раскрывается с другой, солнечной стороны. Угрюмость Флинса остается при нем, цепко схваченная в утомленных глазах, однако смягчается и тает, стоит ему улыбнуться.              Его улыбка многого стоит, поэтому спрячьте ее в потайной карман; отныне она ваша драгоценность и амулет на удачу. Не только залог доверия и дружбы с тем, с кем подружиться — скажем прямо — задача повышенной сложности, но и вечный абонемент в путепровод мягкого сердца Флинса. Пусть по нему не скажешь, но он крайне раним — и оттого не нужно на него давить. Это важно, запомните.       Не усердствуйте в перегибе собственной линии, если он не пожелает что-либо рассказывать — сломаете. Линию, в смысле; и в ее обломках, острых и рассыпчатых, сгинет новорожденное доверие. Всегда легче сломать, чем построить. Поэтому не напирайте.       Не надо.       Не искушайте судьбу.       Первый и последний совет по доброте душевной.              Вам все еще интересно про Грешника?              Подгадайте момент и спросите у Флинса, но будьте внимательны: чуткий к вселенским вибрациям, он не переносит вторжения в пределы личных границ. Клубок его истории разматывается от рода альвов, а альвы существа тончайшей выделки: изящные и недосягаемые, как нарратив далекой выдуманной страны. Быть может под черным плащом он прячет обрезанные крылья, — а может крыльев у него никогда не было, но нечто Благородное и Нереальное присутствовало всегда; тут не поспоришь. Его и тронуть боишься, он весь как статуя из стекла, как ветхий самоцвет или ваза, рядом с которой вдохнуть лишний раз страшно, но задерживать дыхание уже лишнее. Не терзайте бронхи напрасно.       Флинс сильнее, чем кажется, и его бескомпромиссная храбрость пленит вас сразу, как только вы с ней познакомитесь. А сейчас к истории.              Вот только…       Присмотритесь к нему. Проследите взглядом его профиль и бледные приоткрытые губы; заметьте его взгляд, изъеденный усталостью, и мелкие рубцы на шее: старые припухлые шрамы, напоминающие клинки. Так ли вам нужно спрашивать у него про Грешника?       Узнавать прямо сейчас? Не лучше ли зайти с краткого обсуждения драгоценных камней или попросить рассказать очередную сказку про чинно-воздушных эльфов? Или чью-нибудь историю? Может, не нужно узнавать Кирилла больше, чем он позволяет себя узнать — хотя бы сейчас? Нет?              Ладно. Делайте ваши ставки и на всякий случай приготовьте кошелек.       Вина (или водки) потребуется чуть больше, чем он привык выпивать; но только чуть, и с этим тоже будьте аккуратны, не недооценивайте его и не переоценивайте себя. И, пожалуйста, не позволяйте Кириллу, чья трогательно-щенячья щедрость не знает границ, вас угощать; иначе вы проиграете и уйдете ни с чем. Тут без вариантов.       

✦༺༻✧༺༻✦

             Существует поверье, согласно которому альвы на дух не переносят запах чеснока и звон колоколов — в этом есть доля правды. Кирилл на дух не переносит шум и резкие запахи, однако сильнее прочего он не переносит того, кто сидит на его кровати, закинув ногу на ногу.       Вот так сразу: заявляется как к себе домой. Сидит, повиливая стопой в воздухе, и выглядит до тошноты привыкшим и одомашненным. Флинс хмурит брови; в пыльной сизой полутьме он недолго рассматривает силуэт, привалившись спиной к стене.       Незваный гость выглядит в точности как Кирилл, и это не чудо — всего лишь щепоть запретной магии, которая в их краях быстро стала обыденностью. Флинс прикрывает глаза, а он ухмыляется; он возник перед ним не мимоходом и не случайно, его лицо — не галлюцинация и не лик какого-нибудь неизвестного божества, которое Кирилл мог бы увидеть, сойди он с ума, хотя может он правда спятил — причем давно, — да только не заметил. Так или иначе.       Флинс знает, что он реален и осязаем; несмотря на диковатую иррациональность, он появился в соответствии со всеми физическими законами и причинно-следственными связями, чью механику Кирилл понимал кристально ясно, но все равно не мог взять в толк. От подобных фокусов сердце у кого угодно будет не на месте, и ратник, вообще-то впечатлительный, не исключение.              Вздохнув, он зажигает лампу на прикроватной тумбе и дрейфует мимо, стараясь не смотреть на кровать.       — Притянешь к себе этих прокаженных, — роняет на полпути, подходя к окну. Флинс дергает занавеску, а керосиновое пламя вяло подглядывает сквозь мутноватое стекло. Дела до этих двоих ему нет, его все — пульсировать себе спокойно, рождая крохи света, и в чем-то Флинс завидует этому огоньку.       Он напоминает ему зов маяка в миниатюре: мягкий ласковый клич для всех потерянных и заблудившихся, для всех отчаянных и ненужных; либо же нужных, но не тем. Флинс знает, что это такое — и зажженный ориентир маяка для него все равно что второй дом, до которого он брел когда-то сквозь бесконечную зияющую пустошь. В ней Флинс продрог до костей и, признаться, возвращаться ему туда не хотелось.              Но он — тот, кто сидит на кровати и оборачивается, подглядывая за ратником из-за плеча, как будто делает все, чтобы столкнуть Флинса с проклятого обрыва. И ведь глазом не моргнет, ублюдок.              Сглатывая тихую злобу, Кирилл разворачивается на каблуках. Злоба встает ему костью поперек трахеи, и Флинс прикладывает усилия, чтобы пропихнуть ее дальше.       — Чего тебе?       Он выжимает слова, ощущая, как остроносые слоги царапают кости. Дышать становится тяжелее.       — Как грубо. — Нога прочерчивает половину взмаха и замирает, а ее обладатель на удивление спокоен. Обычно бросается, швыряет себя на абордаж, протягивая вперед когтистые лапы, но сегодня он — сама сдержанность. Адепт хладнокровия.       Амплуа это ему не подходит; из-за цементирующего равнодушия вязко холодит копчик и пощипывает под коленями.       В груди тоже: отстреливает мелкими, ладно наточенными лезвиями. Цепляясь за нежную плоть, они тут же врастают в нее и деформируются, вживляясь бесчисленными рыболовными крючками; на них-то и насаживают сердце Флинса.       А он — тот, кто машет ногой, отставив руки назад, даже глазом не моргнет. Тащит к себе подцепленного ратника и делает вид, будто так и должно быть.       — Я пришел за тем, что принадлежит мне.       Флинс закатывает глаза. Складывает руки на груди и начинает закипать; что и говори, а его присутствие крайне губительно. Кирилл не привык гневаться, гнев у него в полутонах и полусобранном состоянии — как конструктор с отсутствующими деталями — и потому, раздражаясь, он чувствует себя вдвойне странно. Словно обретает силу, с которой не знает как совладать.       И сила эта сокрушительна.       — Так отбери в честном бою. Как обычно.       — Неинтересно.       — Что?       — Осточертело видеть твое лицо в крови. — Он ухмыляется. Остановившись напротив, Флинс инстинктивно гладит подбитую скулу. Его клон замечает нервный взмах пальцев, облизывает губы и наклоняет голову. — Лицо-то у тебя красивое.       И показывает на себя, на свои-чужие черты:       — Да-да, я про него говорю.       Только на лице у него ни синяка, ни царапины; скопировать-то скопировал, однако свежие правки так и не внес. Фокус с превращением удался на славу, но не на сто процентов; слишком уж глянцево, вызывающе-приторно. Флинс неожиданно прыскает — скорее, у него это нервное — и начинает смеяться. Совсем тихо.       Так тихо, что даже самые чуткие призраки, приложив уши к половицам, не услышали бы.       — О, я все-таки смог тебя развеселить.              Это хуже, гораздо хуже пьянства и любого дурмана: то, что он к нему чувствует. Кирилл им отравлен: его дьявольским влиянием, его разрушительными феромонами, берущими свое начало из той же первозданной силы, что качала во Флинсе его кровь, но была на порядок губительнее. Как яд без примесей.       Как вязкая теплая кровь, которую еще не размыло водой.       Или как обратная сторона луны, обреченная на вечное гниение в плотоядном мраке.       — Рери, ты можешь просто убить меня и забрать то, что хочешь, — отзывается Флинс, подойдя к нему ближе.       Рери — который все еще в шкуре Кирилла — неторопливо встает, делая шаг навстречу:       — Это тоже неинтересно.       — Архонты.       — Пусть ты и присвоил то, что принадлежит мне, меня забавляет видеть твое разгневанное лицо. Поэтому я и прихожу к тебе снова и снова, снова и снова нахожу тебя, такого маленького и злого.       Усмехается.       — До зубного скрежета раздражает твоя сальная вежливость, твоя мерная теплота, покачивающаяся, как вино в бокале. Однако со мной ты не церемонишься.       Рери подходит к нему тогда же, когда перед ним замирает Кирилл. Рери-Флинс одного роста, смотрит нахально и с вызовом — и это тоже отличается от обычного Рери, чей взгляд швыряет смертоносные молнии.       Кирилл стискивает кулаки.       — И не стал бы.       Рери-Кирилл повторяет один из его жестов: чуть наклоняется, положив руку на грудь, а вторую чинно заводит за спину.       — И мне это нравится. — Его голос, пониженный и хриплый, спотыкается об углы тесной промозглой комнаты и застревает где-то между полом и потолком. — Нравится та твоя сторона, что раскрывается только со мной и принадлежит только мне. Она — мой персональной допуск к той грани, которую ты прячешь от остальных, и это я ее причина, я ее кую и видоизменяю, и только я могу распоряжаться ею так, как мне захочется.              Рери кладет руки ему на щеки, резко сдавив бескровное лицо. Кирилл чертыхается под нос, хватается за его-свои ладони и скручивает кожу на запястьях. Тот и бровью не ведет.       А Кириллу было бы больно; он и без того крайне чувствителен к прикосновениям, да и запястья у него — одно из самых слабых мест.       — Как же ты зациклен на себе, Рери.       — Не отрицаю. — Фальшивый Флинс замирает, едва Флинс настоящий, протянув руку, сжимает ему горло. — Но и ты тоже.       — Ты бредишь, поэтому спорить с тобой я не вижу смысла. Лучше уж как обычно…       Костяшки подпирают кожу до белых пятен. Кирилл сдавливает пятерню крепче, уязвимая плоть трогательно сминается в теплокровных тисках, а Рери вдавливает ногти ему под скулы.       Вообще-то тоже больно.       Но будь он со своей когтистой лапой, уже бы выцарапал Кириллу глаза.              — О, а может ты просто напуган? — Шепчет, склонившись к онемевшему выражению напротив. — И потому блефуешь, не желая возвращать мне то, что принадлежит мне по праву.              Язвительная горечь шпарит язык, но Кирилл не дает ей волю. Сжав-разжав руку, он отпускает Рери и тут же рывком тянет к себе. Хватает за грудки, за плечи, потом за шею — и приближает, грубо целуя.       Бьет губами его-свои губы, гневно пропихивает язык в его-свой рот и всовывает пальцы сквозь бесконечные сиреневые волосы. Шевелит ими, собирая в горсть несколько прядей, и резко тащит назад, задирая собственную голову — только ему не принадлежавшую.       Кирилл словно целует самого себя, целует и вылизывает собственное отражение, но Рери скопировать-то скопировал, — а освоился так себе. Неуклюжий в чужом теле, он едва поспевает за Флинсом, неряшливо удерживая мертвенно-бледные руки на его пояснице.       И замерший язык — в теплом, вязком рту.              Кирилл с силой толкает Рери, роняя того на матрас. Забирается сверху — и в пронзительной ясности ощущает, до чего у него на самом деле хрупкое тело. Варка пошутил однажды, мол, ты весь такой магический и полупрозрачный на просвет, так и гляди — развалишься от неловкого прикосновения, после чего Флинс долго рассматривал себя в зеркало. Крутился то так, то так, с исследовательским интересом щупая плечи, грудь и бока: сплошь костяная конструкция со скупым налетом мышц под кожей.       Флинс огладил каркас ребер и впалый живот, пробежался пальцами по бедрам и вяло сжал ягодицы — не тощие, но и не мясистые. Никаких выводов он тогда не сделал, (только пожал плечами) однако сейчас — прямо сейчас, — целуя объект своей ненависти в своем же теле, Кирилл начинает кое-что понимать.       Сунув руку ему под рубашку, ратник протаскивает ее выше, поднимаясь по знакомой реберной клетке. Касается груди — такой же узкой, ажурной, выточенной из элементов удивительной хрупкости — и с силой давит в район пустующей полости. Там у Кирилла истошно колотится сердце, а у Рери — его проклятая пустота. Скопировать-то скопировал, но про самое важное забыл.       Ах, Рери.       У тебя же нет сердца.              Укусив влажную губу, Флинс отстраняется, отерев подбородок костяшками. Рери под ним непривычно подмятый, хоть это и ненадолго; он быстро восстанавливается, а когда восстанавливается, мигом сцеживает ухмылку. Если присмотреться, она тут же выдает фальшивость этого эрзац-Флинса.       Фальшивая драгоценность.       Мелкий точечный скол или какой-нибудь штампик не той формы не в том месте — и бум-бац: ветхая завесь, наспех прикрывшая сакральную ложь, рассыпается под гипнотическим взглядом знатока. Флинса не проймешь.       Но кого угодно — запросто.       — Если я убью тебя, а я тебя все равно убью, — начинает Рери, приподнявшись на локтях, — то буду скучать по нашим…       — Помолчи.              Рери — он грешник, его обольститель; опасность, с которой хочется флиртовать, и нечто искушающее под табличкой «руками не трогать», из-за чего потрогать хочется еще сильнее. Он — пресловутый запретный плод, перезрелый и сладкий, и Рери явно ниспослан, чтобы испытать Флинса на прочность. Если происходящее с ним — проверка или божественный экзамен, то Кирилл благополучно все завалил; учиться ему никогда не нравилось, да и проверять во Флинсе нечего. Он всегда таким был.       Всегда оставался собой. Всегда был уверен, что себя-то он точно знает, что с собой-то он сможет совладать, однако после встречи с Грешником его уверенность тихо-мирно расползалась паутинкой трещин.       — Кусаешься ты больно.       — Неужели?       И чем чаще они пересекались, тем глубже эти трещины становились.       Как же он раздражает.              Немного поерзав, Рери слизывает багряные капли с нижней губы. Просовывает пальцы в рот и нащупывает два острых верхних клыка: не такие, как у каких-нибудь фольклорных оборотней или вампиров, но длиннее и острее человеческих.       Флинс ведь не человек.       Как и Рери.       — Ах, вот оно что. — Рери давит подушечкой на клык, несильно протыкая ее острием. — То-то ты мне весь язык искромсал.       — Это не твой язык.       — Но чувства мои.       — У тебя нет чувств.       Флинс вдавливает его спиной в матрас.       Рот ему вяжет кровяной привкус. Кирилла злит этот Рерин трюк, эта загадочная тайнопись плоти, которую тот познал и вовсю использовал, но почему-то сейчас, смакуя одну на двоих проклятую кровь, он чувствует некое удовлетворение. Язык у него также истерзан; Кирилл не церемонился, раскусывая его губы и плоть, снова губы и плоть — а потом снова и снова. Он вдоволь прошелся клыками по самым нежным местам, обратив ротовую полость в поле брани.       Рери облизывается — и мелькнувший кончик языка между губ почти черный.       — Может, хотя бы захлебнешься моей кровью? — Флинс давит ему на ключицы и перебирается выше, опустив зад аккурат на диафрагму. — Сделай одолжение.              Рери молчит. Мягкие сиреневые волосы — не его собственность вообще-то — кажутся бесконечно длинными, стремглав убегающими в тесный простор ночи. Подпирающими ее.       Врастающими в нее гнилыми корнями, чья сердцевина все никак не лопнет и не исчезнет, не окажет миру честь. Флинса перекашивает какой-то диковатой ухмылкой; изнутри его крупно колотит — чего не бывает обычно, — и скоропалительное вожделение, помноженное на ярость и страх, отплясывает свой безумный шабаш. Прямо по вытоптанному сердцу.       От которого и без того давно истлевшие руины.              Странное происходит с Кириллом: он готов поклясться, что на дух не переносит Рери — и знал бы как проклинать, давно бы проклял, — но отчего-то ему хочется поцеловать его снова. Убрав за ухо прядь, он наклоняется и раскрывает рот шире; в этот раз без зубодробительных ударов. Покусывая и посасывая холодный язык, Флинс пачкает его своей кровью, пачкает губы его кровью, а когда ее становится меньше — кусается снова, мгновенно воспроизводя тошнотворный медный привкус.       Из-за нее — вперемешку со слюнями — сушит горло и склеиваются подбородки.              Рери стискивает локтями его талию. Сдавливает так сильно, что вот-вот сместились бы позвонки, и переворачивается вместе с Кириллом на бок. Нависнув над ним, он бегло убирает мешающие волосы, но они снова лезут в лицо и рот.       Флинс усмехается в припухлые, изгрызенные губы и помогает Грешнику с прядью; ему это привычнее. Кирилл убирает ее — такую же мягкую, как его собственные волосы, — касается кончика уха и смотрит в полуприкрытые глаза: всплеск далекого янтарного солнце в месте, где солнце никогда не взойдет.       Здесь только туман, надгробия и толчея беспокойных душ.       И маяк.       И Рери.              — Как думаешь, Рери, кровь альва может стать антиподом твоей магии превращения?              Его усталость ненадолго совпадает с чужой, и в миг краткого, спонтанного перемирия они выглядят как обычная пара. Лежат в обнимку и скручивают голоса до полушепота: все сугубо интимно, отправлено по адресу друг друга.       Затишье перед бурей — не иначе.       Пятиминутный перекур перед вспышкой одурелого помешательства, что снова подожжет их фитили. Большим пальцем Рери оглаживает скулу Кирилла: расцветшая геометрия трехдневного синяка и двух свежих царапин. Он отвечает, обращаясь к ним:       — Вряд ли.       — А может она стать твоим ядом?       Кирилл приближается, мягко притираясь пахом к паху Рери. Напряжение вьет кокон там, где вить не должно — и в ситуации, где логичны или равнодушие, или ненависть, оно недюжинно вырастает, вплотную подпирая ширинку.       — Твоя-то? Даже если я выпью тебя до последней капли, этого не хватит. — Рери елозит, проскальзывая членом по члену Флинса; тот бегло опускает руку и нашаривает его в желтушном сумраке. Подминает пальцами брючную ткань, заставляя Рери заткнуться на пару минут — блаженная тишина, пока вдоль пола вырастают две искаженные тени, — и спускается к шее, неторопливо погружая в нее клыки.              Во рту по-прежнему металлический вкус.       А на коже саднят бледные расплывчатые подтеки — вперемешку со слюной и сиреневыми волосами, налипшими к жаркой коже.              — Хватит притворяться мной, — шепчет ратник, дергая бегунок молнии. — Это раздражает.       Рери хватает щуплый зад, вжимая в себя Флинса. Вжимает, елозит немного и опускает пальцы, проскальзывая ими между ног.       — Что, не сможешь ударить самого себя, если захочешь?       Флинс молчит. Давит ляжками на его-свои фаланги и, выдержав паузу ровно в три рывка дыхания, спрашивает:       — Тебе так нравится быть Флинсом?       — Не сказал бы. Ты тесноват.       Дыхание вырывается, падает плашмя и замирает, низвергнутое.       Флинс целует выемку за тонким ухом: раз, второй. На две верхние пуговицы расстегивает рубашку, сует ледяную пятерню в кривоватый клин и скользит ею выше, поглаживая сырой загривок.       — Я прямо сейчас могу достать твое чертово сердце и съесть его у тебя на глазах.       — Питаешься окаменелостями? Очаровательно.       — Плевать. — Флинс раздвигает коленом его бедра и нависает сверху, внимательно смотря в такие же уставшие глаза оттенка самых редких, драгоценных монет. — Я и без того таскаю Бездну в кармане и мне без разницы: окажется ли она завтра на моем поясе или в моем желудке.       — Тогда мне придется тебя выпотрошить.       — Ты ведь собирался убить меня, разве нет? И тогда мы перестанем изводить друг друга.              Кирилл ухмыляется, нашаривая его член; берет в руку, (как мило: те же размер и форма) очерчивает головку большим пальцем и скользит им ниже. Рери замирает в искреннем замешательстве; с ним такое впервые. Он искоса рассматривает Кирилла.       А ратник приближается, спрятав искусственный свет у себя за плечами. Отныне эти двое идут ко дну, — а кто сказал, что в туманную ночь следует безропотно доверять далекому лунному свету? Луна обманчива, ее хобби — дурить и обводить вокруг пальца самых наивных; Флинса давно грызло желание разыграть какого-нибудь путника, заведя его в самый мрачный уголок кладбища, да только совесть не позволяла. Его специфический юмор все равно никто не оценил бы.       Но Рери — другое; с Рери ему не до шуток и потому Флинс берет ва-банк. Разумеется, всерьез.       Как и заведено в краю воров и авантюристов.              — Когда покончишь с Кириллом Чудомировичем, прочтешь молитву на его могиле? — Шепчет ему в губы, растирая смазку вдоль твердого ствола. Флинс двигает рукой быстрее. — Я научу тебя.       Рери вгрызается в губу — и без того изгрызенную. Он глядит на ратника исподлобья: разозлившийся и запыхавшийся.       — Иначе моя неупокоенная душа будет преследовать тебя до скончания времен. Я проследую за тобой хоть в Бездну, хоть в Селестию: куда захочешь. Разумеется, вечность для тебя не срок, но и не пустой звук — да и ты сам говорил, что я, кажется, принадлежу тебе? Ты правда так считаешь?              Наконец в Рери угадывается его каноническая враждебность; рот искривляется, а радужки меняют цвет, пресыщаясь отражением алой луны. Точь-в-точь Грешник. Один из пяти, кто целую вечность назад бросил монетку в колодец желаний, загадав заиметь больше, чем у него было, — а было у него немало. Да.       Точь-в-точь Грешник, возложивший к алтарю всевластия собственные принципы, честь и достоинство. Кирилл заинтригован; а они у него вообще были? Лавина вопросов хоронит его под толстым покровом: всякая мысль гасится, время безропотно уходит прочь — босиком по колючему снегу. Флинс замирает, как следует рассматривая свое же лицо напротив: те же черты, та же ласковая бесхарактерная печаль. Все невесомое, будто птичий скелет. Нервно искусанные губы, хмурый лоб, высокие скулы.       Изящный свод челюсти, пятна крови на подбородке и злобная искристая аура, что отравляет полуприкрытые глаза.       Мягкое желтоватое мерцание подрагивает в них, обрастая багряной каймой — похожая обычно пресыщает глаза Рери. Изношенный флегматизм под ресницами ратника ему не к лицу; Грешник взращен в легковоспламеняющихся жадности и мстительности, и оттого Флинс почти радуется, когда тот обнажает свою привычную ауру. Кирилл спятил?              Не исключено.       Преисподнюю Флинс носит на поясе, она размером с фонарь, а Бездна отравляет и сводит с ума. Ясный разум она пожирает в дистиллированном виде, разрушая безнадежно и навсегда, — и Кирилл, вероятно, сам не заметил как канул в беспамятство. Как сорвался с обрыва, проморгав собственную смерть — и как стремительно изменился, упустив свою же заочную казнь. Милые ратники однажды вытащили его со дна глубокого отчаяния, и Флинсу тогда повезло; вот только дважды в одну реку не войдешь, Кирилл давно это понял, но терять ему нечего — и потому он так скоропалительно заигрывает с опасностью.              — Перестань гипнотизировать меня, альв.              Рассеянно моргнув, Кирилл как по волшебству приходит в себя. В напряженном безмолвии он поднимает руку, подносит к лицу и облизывает пальцы, не сводя с Рери глаз. Грешник наблюдает за ним с нахальным любопытством. Кирилл берет в рот два пальца, слизывает с фаланг смазку, смачивает их слюнями и опускает снова, обхватив изнывший ствол.       Его руками можно замораживать продукты.       Рери его льдистость явно по вкусу; закатив глаза, он хватается за бедро Флинса, приближается и вбивается сам в плотно сомкнутый кулак. Липкая кожа склеивается с такой же липкой кожей, а влажное скольжение полирует нервы, разглаживая их заискрившие окончания. Запястье у Кирилла начинает ныть и покалывать, из-за чего он замедляется, — а Рери тут же подается вперед. Целует Флинса.       Накрывает ладонью его затылок, вжимая лицо Кирилла в такое же лицо, и подсохшая на губах кровь смешивается со слюной. Рты обоюдно тугие и жаркие, и чем глубже целуешь другого, тем дальше проваливаешься куда-то вниз, вниз.       Вниз.              Отстранившись, Флинс облизывается; на этот раз обошлись без укусов.       — Ты говорил, что это твои чувства, но как насчет моей чувствительности? Какого тебе в моей шкуре?       Кирилл резко останавливается, замирает — будто в мгновение окаменел — и внимательно рассматривает глаза напротив. Бесстыжие алые глаза.       Кирилл говорит, смотря прямо в них:       — Я очень чувствителен и легко возбуждаюсь. — Он расслабляет пальцы и нарочито медленно тащит их вниз по члену; его Кирилл почти не касается, дразнится, трепетно соскальзывая к промежности. — Потому и здороваюсь, не снимая перчаток, и никому не позволяю к себе прикасаться.       Кирилл говорит, рассматривая рдеющий лунный рассвет в глазах Рери-Кирилла, и бережно растирает тугое отверстие.       — И ни с кем не обнимаюсь. Для меня любое прикосновение сродни ощущению, будто бы нервные окончания выжигают дотла… ты чувствуешь это? Хотя бы немного?              Неторопливо проникнув пальцами, Кирилл разводит их так, как обычно делает с собой — и Рери судорожно выдыхает. Достойно держится; Флинс бы весь перекрутился, зажав зубами наволочку и выплакав в нее остатки туши, — а ведь это всего лишь два чертовых пальца.       Флинс пробирается глубже по чувствительной воронке мышц, наблюдая за реакцией, и наклоняется ближе. Целует оголтелый пульс в виске, целует лоб — почти целомудренно — и резко сгибает фаланги, просунув их до костяшек. Рери хмурится, губя вздох в глотке.       А Флинс бы уже кончил пару раз.       Даже обидно, что Рери такой черствый.       Пусть пальцы и не в его заднице, (вернее в его, но не совсем) но у Кирилла мурашки до локтей — от воспоминаний. Нависнув над Рери, он вгоняет пальцы быстрее и резче, пока за шторкой волос прячется исхудалый желтый свет. Кирилл сводит и раздвигает фаланги, он притирается ими изнутри и растягивает влажную податливую плоть, полагая, что сам бы уже четырежды извелся. На лице, которое Рери временно взял напрокат, лишь теневой отголосок эмоций; развитая в Грешнике жаростойкость царапает Флинса, а сам он взведен в максимальную степень своего вожделения. Со жгучим нагаром внутри ратник целует Рери под подбородком.       Целует, лижет и кусает его так, будто бросается на последнюю кость со скромным наростом мяса: остервенело и жадно. Он больше не в силах таить свой голод.              Думаю, с тебя одежду стащишь, так ты рассыплешься; до того ты хрупкий, — шутил как-то Варка, подливая ему вина. В чем-то он был прав.       И почему Флинс вдруг вспомнил?              Вильнув языком между голых ключиц, Кирилл вгрызается в тонкую бескровную кожу; это еще один секрет, ключицы и зашеек — самые слабые места. Достаточно на них подышать, чтобы Флинс замялся — и прикоснуться, чтобы он покорно сел на колени. Поэтому ратник так тщательно скрывается за высокими воротниками рубашки и плаща.       Поэтому он так пакуется для остальных — и раскрывается Рери; Рери, раскрываться которому — безумие в чистом виде, но для Кирилла чувства к нему все равно что запретное заклинание. Оно разрушит тебя, но попробовать все равно хочется.       Ах, а ведь без Рери Флинс даже скучает.       Так странно.              — Маленькая феечка-недотрога… — неожиданно отзывается Грешник, начиная двигать бедрами навстречу суставчатым пальцам; на них он насаживается, а слова скрепляет скользкой ухмылкой. — И один на один с ублюдком вроде меня. Знаешь, а я видел тебя задницей кверху, когда выследил твое местоположение. Поэтому в курсе про твои причуды.       — Понравилось?       — Неплохо.       Флинс отстраняется. На выдохе отворачивается, бегло осмотрев комнату, и поворачивается снова. В этот же миг Рери с размаху бьет его лоб в лоб.       Охнув, Кирилл перекатывается на бок; из всех странных способов вдвоем они избрали самый странный, чтобы завершить давно начатое. Покончить со всем столь эксцентричным способом, — а как это сделать, когда оба помешаны друг на друге? Когда обоюдно питаетесь гневом и досадой, злостью и возбуждением; когда нервы щекочут прикосновения того, кто касаться тебя не должен — но касается, — и когда ты целуешь его, кусаясь и сплевывая кровь ему в рот. При всей грязи и похоти было в их бесноватой связи нечто химически чистое (искреннее удовольствие, например) — и это что-то Кирилл сворачивает сейчас в тонкую леску.       Нанизывает на нее себя и его, и сшивает себя с Рери — свое сердце с его зияющей пустотой, — сознательно обрекая себя на все дальнейшее. Спятил?              Вполне возможно.       Поди разбери, когда в голове — непроглядный туман, разум отравлен проклятыми феромонами, а тебе, оказывается, хочется, чтобы тебя душил тот, кого ты ненавидишь.              — Надоело.       Наигравшись в фокусника, Рери возвращается в исходное состояние. Вырастает в душной комнатке, что становится не по размеру двухметрового тела и зябко скукоживается позади необъятных плеч.       Размяв шею, Рери садится перед ним: весь сотканный из кровоточащей тьмы. Ее сплав сворачивает плотоядный взгляд: дружественное напоминание о том, до чего Рери опасен на самом деле без всяких масок, ужимок и способности в любой момент вытащить кролика даже из самой простой шляпы. Один на один, как есть; он и Флинс — и Флинсу такое нравится.       Он не пытается войти в его круг, в ореол блеклого истертого света, и предпочитает наблюдать из тени. И ему нравится.       Поджилки у него трясутся и губы, искусанные и побелевшие, начинает потряхивать — и Кириллу это нравится. Как будто бесконечность времени — она в нем, не в Бездне даже и не в зачарованном проклятье давно сгинувшей цивилизации, а в нем, Рери, и хаос порождал тоже он: он нес его в себе, втискивал в свой плащ и протягивал Кириллу на ладони.              Уронив голову на плечо, Флинс выдыхает. В стянутой жилке на виске бьется одичалый пульс. Увидев Рери воочию, он начинает волноваться; первобытный страх размахивает черпаком над похлебкой из похоти, ненависти и желания, и жадно сует его до самого дна. Все же, есть в облике одного из Грешников нечто величественное и внушительное, к чему Флинс все никак не привыкнет.       А мог бы.              Крупно содрогаясь, он вжимает затылок в стену, пока Рери подбирается к нему и тянет руку вперед. Приподнимает дрожащий подбородок.       Знакомые когти, пятерня, которой с легкостью можно свернуть одно лебединое горло, и бесконечная шершавость взгляда. Лунный простор, потопленный в море жаркой крови. Флинс замирает из-за невнятной зубодробительной дрожи, уничтожающей его атом за атомом. Трудно представить, чтобы столько-то килограмм твоего тела можно было расщепить на молекулы в мгновение ока. Чтобы его можно было разложить как пасьянс и сыграть в несколько партий.       Трудно, но Рери делает это с ним. Соскальзывая когтями по шее, груди и животу, он оставляет от здравого рассудка ратника одно крошево, а от сложного сплава его чувств, мыслей и ощущений — скудное пепелище. Он овладевает им; как бы Кирилл ни сопротивлялся и как бы его не тошнило от осознания того, против чего не попрешь.              — Ты так и не сказал мне, зачем пришел.       Рери молчит. Кирилл тянется вперед, опускает ладони на теплые плечи и невесомо целует губы под наслоением черных повязок.       — Почему ты каждый раз мне поддаешься? Ты ведь можешь уничтожить меня по щелчку пальца.       Флинс щелкает своими; скудный удар большого по безымянному.       — Раз — и все, нет больше Флинса.       И щелчок этот — глухой и робкий — напоминает падение лезвия гильотины. Реакция Грешника на символическую казнь Флинса, за которой он наблюдает из первых рядов, — усмешка:       — Надо же, как разговорился.       Кирилл ощущает себя живым пока границы его тела определяются реакцией нервных окончаний: там, где его только что касался Рери. И где он касался его сам, пришвартованный к кровати и желтушным сумеркам, а ведь странно: к этому быстро привыкаешь.       К тому, чтобы медленно и неконтролируемо идти ко дну.       Флинс мягко давит кончиком языка на нижнюю губу, а руки у него трясутся так сильно, что Рери это замечает; смотрит, но ничего не говорит. Наполовину скрытое повязками лицо почти не поддается расшифровке, и Кирилла это злит: почти так же, как злит умение Грешника притвориться кем угодно.              В марком безмолвии Кирилл достает нож. Оттягивает полосы черной ткани и вонзает лезвие, протаскивая его ниже; повязки сопротивляются, но поддаются, обнажая островки белой кожи. Пальцы трясутся чуть меньше, но острием Флинс то и дело задевает крупную щеку: отчасти нечаянно.       Отчасти намеренно.       Собственные порезы и ссадины после недавней стычки с ним ноют в такт стекающей крови. На удивление, Рери молча наблюдает за этим лихорадочным таинством — молчит и не двигается, а ведь мог бы давно распороть ратнику шею и грудь.       — Все это твое влияние, Рери. Твое и твоего чертового сердца. Оно отравило меня, сделав безумцем.       И даже на это ничего не отвечает; никаких тебе «отдай» и «верни», проевшие язык до корня. Кирилл снимает повязки слой за слоем, не убирая ножа, и когда разматывает лицо Грешника, замирает, очарованный им. Оголтелый жар пульсирует в нем, обволакивая каждую внутренность, и влажно смакует — так же, как Кирилл лижет чужие губы. Как вылизывает теплые багряные струйки, прежде чем всосать в себя дурманящую кровь. Спятил?       Да, скорее всего.              Рери расстегивает его рубашку. Снимает, проскальзывая руками по поджарым плечам, и подтаскивает Флинса к себе.       — Ты зациклен на мне так же, как я на тебе, — говорит, отодрав волосы Флинса от взмокшей шеи.       Кирилл смотрит ему в глаза:       — Хотя бы этого не отрицаешь.       — Это же очевидно.       Вокруг — за диапазоном шуршащего голоса — возникает тишина как после взрыва: истошный звенящий вакуум. Тончайший перезвон простреливает Флинса от виска до виска, и к тому моменту он совсем перестает что-либо соображать. Грешник просовывает руку ему под локоть и касается плотно сведенных лопаток: в сравнении с ним, с его огромным телом, Флинс такой крошечный, что ощущает себя птицей в большой ладони.       Погладит ли или переломит хребет.       Хватит одного пальца.              — Добрая фея так неосторожно выдала пару своих секретов, — тихо говорит Рери; его голос — слагаемое хаоса, страданий и конца света; либо же конца нормальной жизни, хотя Кирилл никогда не задумывался до чего его жизнь была нормальной до Грешника. — И мне любопытно: сколько все-таки правды в ее словах?              Рери распрямляет ладонь; черными когтями он касается зашейка Флинса: нежный островок подрумяненной кожи. Кирилл прогибается, задрав голову, а Рери неторопливо опускается; оглаживает лопатки, умещающиеся в необъятной пятерне, и позвонки, на которые легко давит.       — Ты в самом деле такой чувствительный, альв?       Флинс закусывает губу, бережно препарируя собственное дыхание. Его крупно колотит изнутри; ратник напрягается и жмурится, швыряя пригоршню сил на то, чтобы не выдать себя с потрохами. В руках Рери, длинных, хватких и властных, без преувеличения вся его жизнь.       — Я могу использовать это против тебя. Мое новое оружие.       — Попробуй, — шепчет Флинс ему на ухо, — попробуй и избавь нас от страданий.       Нож уныло соскальзывает из расслабленных пальцев. Кирилл провожает его взглядом, не зная толком, что ему чувствовать: досаду, ярость или облегчение. Вперемешку с Запретным, что он пробует в эту секунду — и чего инстинктивно боится, — Кирилл страшно возбужден. С медным лучом поперек горла и злом высшей пробы, целующим его в шею, ратник как-то иначе осознает себя и собственные переживания, — а переживания потому и называются переживаниями, потому что их переживаешь, пережевываешь, перевариваешь. У Кирилла резко пропадает всякое желание находить новый способ усвоить свою жизнь.       Пусть Грешник делает, что хочет.       Пусть выведает другие его секреты, если пожелает; Флинс расскажет — только дай знать. Криво ухмыльнувшись, Кирилл зарывается носом в пепельные волосы и выдыхает Рери в шею, вжавшись голой грудью в его грудь. Такая маленькая и узкая, что Кирилл в самом деле ощущает себя феей размером с ладонь.              Перевес сил — как обычно — в пользу Рери, и Кириллу это нравится. Все-таки.       Он очаровывает. Вот только очарование его губительно.              Кровь отливает от мозга и приливает к паху; думать теперь нереально. Отстранившись, Кирилл отстегивает цепь со своих брюк. Просовывает карабин под один из ремней на шее Рери, застегивает и тянет.       Тянет Рери за поводок. Последний оплот мнимой власти.       Перед смертью не надышишься, но Кирилл бы с этим поспорил. Забравшись на бедра Грешника — столь массивные и тяжелые, что удивительно как кровать еще не сломалась, — Кирилл нашаривает свой нож. Навернув цепь вокруг костяшек, он нацеливает узкое длинное лезвие себе на язык и, не отпуская Рери, оставляет легкий порез.       В ушлом Нод-Крае — предбаннике Фатуи — ты либо проигрываешь все состояние, либо обретаешь его. Обещания тут стоят не больше жухлой листвы, а на кон ставится все — и даже больше; как это принято среди азартных и обреченных. Валюты тут две: мора и клятвы, скрепленные кровью. Первая для везунчиков, вторая для тех, кому повезло меньше, но что всегда поражало — и поражает — Кирилла, так это людская суеверность. Даже самые подлые, самые отпетые и неисправимые подонки на редкость суеверны — и для них слово, разменянное в каплях крови, имеет почти мистический смысл.       Как сила, что этому миру не принадлежит, но каким-то чудом имеет над ним власть. Один в один он и Рери, их чистейшая — и в то же время отравленная химия.              Флинс убирает прядь за ухо и, нависнув над Грешником, давит на его щеки так, чтобы тот приоткрыл губы. Он наклоняется ближе, перемещает ладонь к широкой шее, а второй натягивает цепь.       Сплевывает кровавый ручеек прямо в рот. И шепчет:       — Я проклинаю тебя. — Флинс тянет цепь с такой силой, что та начинает сдирать кожу на костяшках. — И пусть альвы не проклинают, но я тебя проклинаю, потому что ненавижу всем сердцем, чертов Лунный мститель.       Его дыхание пахнет железом. Рери сглатывает чужую кровь и облизывается:       — Сочту за честь.       — Я хочу, чтобы ты исчез.       — Правда?       — Вероятно.       — Ты красивый, когда злишься. И знаешь, мне льстит, что вся твоя ненависть подчинена лишь мне одному.       Говорит о подчинении, сидя на поводке. Кирилл выпрямляется, задрав подбородок, и его взгляд сверху вниз — самая настоящая стужа:       — Меня поражает твое спокойствие, Рери. Неужели я тебя приручил?       — Ты-то?       — Вспомни наши первые встречи. Тобой двигала слепая ярость, ты питался ею и все порывался преломить мне хребет. Я бы никогда не подумал, что ты можешь быть таким хладнокровным и расчетливым, таким... уравновешенным. Мне казалось, что ты дикарь.       Рери накрывает руками запястья ратника — там, где его уязвимость — и крепко сжимает, отдирая от себя тонкие руки. Кирилла он кладет на лопатки и нависает, протиснувшись между широко разведенных ног.       — Фея, ты меня недооцениваешь.       — Значит, я в чем-то прав.       Притеревшись пахом к паху Рери, Кирилл прикрывает глаза; Грешник снизу тугой и горячий, Флинс такой же, и потому он покорно наблюдает за тем, как с него стаскивают брюки. Как крупные когтистые ладони совершают паломничество от низа живота к шее и подбородку, а длинные пальцы вползают в рот — и спускаются в обратном направлении, оставляя влажные следы. Тело Кирилла — сплошь карта отчаяния и боли: старые шрамы, шрамы поновее; синяки и царапины. Воспоминания о годах, когда приходилось впихивать в себя несъедобное мясо — и когда он разочаровался во всем мирском;       когда он заново поверил людям, прививая желание рваться к любви и свету;       когда он впервые одержал победу над Рери, но формально ни он, ни Грешник никогда не выходили победителями или проигравшими.              Сворованная у людей хрупкость сыграла с ним злую шутку; впрочем, Кирилл быстро забывает о ней, едва Рери придавливает его к матрасу. Едва его зад умещается в широких ладонях, и Флинс, отдавшийся их обладателю, заново пробует вмиг обнажившуюся уязвимость. Он забывает обо всем.       Вслед за рывком снятой одежды, за тем, как его переворачивают и втискивают лицом в подушку; вслед за тем, как широкий язык хорошенько проходится по нему сзади, а к сонме царапин прибавляются еще две — между разведенных ягодиц, — и вслед за тем же, как Рери неторопливо проникает в него сначала языком, затем членом, — вслед за всем этим Флинс как никогда жаждет раствориться в обманчивом лунном свете и в том, кого он ненавидел всем сердцем.       Кто исполосовал его вдоль и поперек и продолжает делать это, щекоча костистое плечо свисающей с шеи цепью. Чистой воды безумие.