Брак по обману

Айлина

Дверь в мою спальню — нет, нашу спальню — захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Но это был лишь гул в моих ушах. Гул от ярости, унижения и боли, которая разрывала грудь изнутри. Я прислонилась спиной к холодной стене, скользя вниз, пока не села на пол, обхватив колени. Дрожь шла из самого нутра, мелкая, неконтролируемая. Перед глазами стояло его лицо. Не то, что было в горах — открытое, уязвимое. И не то, что было сегодня утром — почти нежное. А то, что я только что видела в библиотеке. Замороженное. Надменное. Глаза, смотрящие сквозь меня, как на пустое место. «Это не твое дело, Айлина». «У меня бывают дела поважнее, чем разыгрывать с тобой идиллические сценки!» Каждое слово впивалось в сознание, как заноза. Я чувствовала себя такой дурой. Такой слепой, наивной девочкой, которая поверила в сказку. Он снова надел свою маску. Холодного, расчетливого манекена. А я? Я позволила себе поверить. Позволила себе снять свою собственную броню. И теперь он выстрелил мне прямо в незащищенное сердце. Горло сжал спазм. Предательские слезы застилали взгляд. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Нет, черт возьми. Уоллесы не плачут. Я не позволю ему видеть меня сломленной. Никогда. В этот момент в тишине прозвучал вибрирующий звук. Мой телефон, брошенный на кровать, светился от нового сообщения. Я с трудом поднялась и посмотрела. Марк. Марк: Привет, принцесса. Тысяча чертей, какой-то пафосный клуб сегодня открывается. «Элизиум». Говорят, там будут отжигать до утра. Тащи свою королевскую задницу сюда. Без отговорок. Мне скучно. Простое, бесхитростное сообщение. Спасательный круг, брошенный в бушующее мое отчаяние. Я почувствовала, как ярость, ищущая выхода, нашла его. Да. Именно то, что нужно. Не сидеть здесь и рыдать над его изменчивым характером. А сделать что-то. Что-то, что заставит его самого почувствовать... что-то. Хотя бы каплю того унижения, что чувствую я. Я набрала номер Лизиного телефона. Лиза. Моя подруга со времён школы, которая видела меня и в слезах, и в истерике, и в состоянии невменяемого веселья. Мы давно не виделись — ее затянула своя, богемная жизнь, мою — жизнь клетки. «Лиз, — сказала я, как только она ответила, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. — Надевай самое отвязное платье, какое есть. Встречаемся у «Элизиума» через час. Я тону, и мне нужно напиться и забыться». Она не задала лишних вопросов. Просто сказала: «Буду там». Вот за что я ее любила. Я подошла к гардеробной. Мой взгляд скользнул по рядам дорогих, но скучных нарядов, которые я носила, играя роль. Нет. Не сегодня. Я отодвинула их и нашла то, что искала. Короткое платье из черного латекса, туго облегающее каждый изгиб, с глубоким вырезом на спине и груди. Оно кричало, а не говорило. Оно было вызовом. Перед зеркалом я превращала себя в оружие. Макияж — смоки-айс, подводка — дерзкие стрелки, алые, почти кровавые губы. Я уложила свои длинные светлые волосы в волны, которые падали на плечи, словно золотой водопад, оттеняя черноту платья. Я выглядела как грешная версия себя самой. Сексуально, опасно и абсолютно неузнаваемо для той Айлины, что пила чай с матерью и мечтала о пасте с креветками. Когда я, наконец, вышла к машине, наш водитель, обычно невозмутимый, поднял бровь. Я проигнорировала его и уткнулась в телефон, пока мы ехали. Я не думала о Даррене. Я запретила себе думать о нем. «Элизиум» оказался тем местом, где пахло большими деньгами и запретными удовольствиями. Он был скрыт за неприметным фасадом, но внутри — это был храм разврата. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, пота и дыма. Музыка — тяжелый, пульсирующий бит, который входил прямо в грудную клетку и выбивал из головы все мысли. У входа меня уже ждали Марк и Лиза. Лиза, в своем алом платье до пола с разрезом до бедра, выглядела как цыганская королева. Ее карие глаза блестели от предвкушения. «Боги, Айла, ты выглядишь... убийственно», — крикнула она мне на ухо, обнимая. «Так и задумано», — крикнула я в ответ. Марк свистнул, оглядев меня. «Принцесса, если твой ледяной муж увидит тебя в этом, у него случится инфаркт». «На это и расчет», — бросила я ядовито, проходя мимо него внутрь. Атмосфера клуба была густой, как сироп, и дурманящей, как наркотик. В полумраке, прорезаемом лазерами, тела танцующих сливались в единый пульсирующий организм. На барных стойках, отполированных до зеркального блеска, пары не просто флиртовали; они целовались, страстно и без стеснения, руки скользили под одеждой, под столом, не обращая внимания на окружающих. Я видела, как парочка, не скрываясь, проследовала за суровым охранником в узкий, слабо освещенный коридор, где, как я знала, были те самые «специальные комнаты» — звуконепроницаемые капсулы для тех, кто не хочет или не может ждать. Мы втроем втиснулись за столик у самого бара. Я поймала взгляд бармена. — Шампанское. Самое дорогое. И не останавливайся, пока я не скажу. Первый бокал я осушила залпом, почти не чувствуя вкуса. Второй — чуть медленнее. Третий... с четвертым я уже начала чувствовать, как тяжесть в груди понемногу отступает, сменяясь приятным, пьяным жжением. Музыка стала громче, свет — размытее. А на мне взглядов было, всё больше и больше. Мы болтали. Смеялись. Я рассказывала Лизи и Марку утрированные, смешные истории из своей «светской» жизни, выставляя всех ее участников шутами. Я не говорила о Даррене. Ни слова. Я пила, чтобы забыть его лицо. Его голос. В какой-то момент, когда играла особенно заводная мелодия, Марк вытащил меня танцевать. Мы зажигали в центре танцпола, окруженные такими же потерявшими голову людьми. Я закинула руки за голову, закрыла глаза, позволив телу двигаться, подчиняясь ритму, теряя себя в нем. Я чувствовала на себе восхищенные и похотливые взгляды мужчин, и это льстило моему уязвленному эго. Я была желанна. Я была красива. Я была свободна. По крайней мере, в эту минуту. Мы вернулись к бару, смеясь над какой-то глупостью. Я уже едва стояла на ногах, опираясь на Марка. Мир плыл, краски сливались. Именно в этот момент какой-то парень с профессиональной камерой, ловя моменты вечера для соцсетей клуба, щелкнул нас. Вспышка на секунду ослепила меня. Я и Марк, обнявшись, с разгоряченными, счастливыми лицами, заливаемые пьяным смехом. Идеальный кадр для светского скандала. Но нам было плевать. Мы были слишком пьяны, чтобы что-то понимать. Я заказала еще одну бутылку, чувствуя, как сознание начинает отключаться, а тело становится ватным. Это было цель — достичь состояния пустоты, где не будет места ни боли, ни мыслям о нем. И вот, в один из моментов, когда я, пошатываясь, пыталась поймать равновесие, мой взгляд, затуманенный алкоголем и слезами, которые я так и не проронила, упал на второй уровень клуба. Там, за стеклянным ограждением, в относительной тишине, располагались VIP-ложи. В одной из них, полускрытый тенями, стоял мужчина. Он не танцевал, не пил. Он просто смотрел. Смотрел прямо на наш столик. Прямо на меня. Даже в моем полуобморочном состоянии, даже сквозь хмельную пелену, я узнала его. Высокий, худощавый, с седыми висками и лицом, на котором застыло выражение холодной, безразличной оценки. Как змея, наблюдающая за мышью. Это был Рассел Уильямс. Отец Даррена. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Лишь плоский, ледяной интерес. И в ту же секунду его фигура развернулась и растворилась в темноте ложи, словно мираж. Я замерла, сжимая в дрожащей руке бокал, внезапно ощутив леденящий холод внутри, который не мог прогнать никакой алкоголь. Весь шум, весь смех, вся музыка — все это разом отступило, оставив меня одну в оглушительной, зловещей тишине, под пристальным, невидным теперь взглядом змеи.

Даррен

Тишина в особняке после ухода Айлины была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски, смешиваясь с гулом собственных мыслей, которые неслись с бешеной скоростью, сталкивались и разбивались вдребезги о скалы моего бессилия. Я стоял в центре библиотеки, все еще сжимая в руке пустой бокал. На кончиках пальцев будто бы оставалось жжение от того, как резко я его отпустил, когда услышал звук отъезжающего лимузина. Я знал этот звук. Я приказал водителю, Джонатану, всегда сообщать мне, куда он направляется с Айлиной, если это не запланированное мероприятие. Подлый, низкий поступок. Но в мире, который создал мой отец, любая информация была оружием. Или щитом. Мобильный в кармане завибрировал. Сообщение от нашего водителя Оливера. Оливер: Миссис Уильямс попросила отвезти ее в клуб «Элизиум». Ее встретили друзья. «Элизиум». Новый, скандальный, один из тех, где статус измеряется не титулами, а толщиной кошелька и готовностью переступить через условности. Место, идеально подходящее для того, чтобы забыться. Или чтобы навредить себе. Я не был удивлен. После нашей ссоры это был ожидаемый ход. Ее гордость, ее бунтарский дух не могли смириться с отпором. Но я не чувствовал удовлетворения. Не чувствовал ничего, кроме тяжелой, свинцовой горечи. Все было так... хорошо. Утром. Она была в моих руках, теплая и уязвимая. А теперь... теперь я снова стал для нее тюремщиком, которого нужно ненавидеть. И самое ужасное, что она была права. Я опустился в кресло, закрыв лицо руками. Что я делаю? Какой из меня защитник, если я сам — часть машины, которая ее перемалывает? Я представлял ее там, одну, в толпе, пьяную от гнева и алкоголя. Уязвимую. Мысль о том, что кто-то может воспользоваться ее состоянием, заставила меня содрогнуться. Я начал прокручивать в голове возможные сценарии. Поехать за ней? Это выглядело бы как ревность, как контроль, и только разозлило бы ее еще больше. Оставить ее? Это было невозможно. Каждый нерв в моем теле был натянут, как струна, предчувствуя беду. И беда пришла. Не как тихий шепот, а как оглушительный раскат грома. Мой телефон зазвонил, и на экране горело одно имя — «Отец». Я взял трубку, и ледяная волна страха прокатилась по мне. На фоне не играла тихая классическая музыка, которую он обычно слушал. Оттуда доносился тот самый тяжелый, пульсирующий бит, что я представлял себе. Музыка «Элизиума». — Даррен, — его голос прозвучал спокойно, но это было спокойствие лезвия бритвы перед разрезом. — Кажется, я нахожусь в одном заведении с твоей... женой. Я не мог вымолвить ни слова. Горло пересохло. — Она ведет себя, — он сделал паузу, словно подбирая слово, — неподобающе. Очень неподобающе. Пьяна, громко смеется с каким-то простофилей, ее фотографируют. Если эти фотографии увидят Уоллесы... они зададутся вопросом, почему их дочь, замужняя женщина, позорит себя в таком месте. Им это очень не понравится. А нам не нужны лишние вопросы от Уоллесов прямо сейчас. Ты меня понимаешь? — Я... я сейчас приеду и заберу ее, — выдавил я, чувствуя, как комната начинает плыть. — Нет необходимости проявлять инициативу, сынок, — его тон стал сладким, ядовитым. — Я уже здесь. И я считаю, что пришло время преподать твоей строптивой жене небольшой урок. Урок о том, как должна вести себя послушная жена. Не волнуйся, — он добавил, и в его голосе прозвучала леденящая душу уверенность, — я научу ее. Аккуратно. Так, чтобы не осталось... видимых следов. «Не осталось видимых следов». Эти слова прозвучали как приговор. В памяти всплыли смутные воспоминания из детства. Мать, с синяками, которые она пыталась скрыть тональным кремом. Ее испуганные глаза. И его голос, говоривший то же самое: «Это научит ее быть осторожнее». Адреналин ударил в кровь с такой силой, что я едва не выронил телефон. — Нет! — мой голос прозвучал хрипло и громко, нарушая тишину библиотеки. — Даже не смей трогать её! Я сам! Я сам все улажу. Она моя ответственность. — Вот как мы заговорили. Твоя ответственность? — он усмехнулся. — Ты уже доказал, что не справляешься. Она тебя не слушается. Может, послушает меня. — Я еду! Сейчас! — закричал я в трубку, уже срываясь с места и бегом направляясь к выходу. — Не подходи к ней! Это приказ! Мне было плевать на последствия. Плевать на его гнев. Единственное, что имело значение — добраться до нее раньше, чем он воплотит в жизнь свою зловещую угрозу. Я выскочил из дома и ринулся в гараж. Мой взгляд упал на черную, низкую, свирепую машину, созданную для скорости. Я вскочил в нее, и рычание двигателя слилось с гулом в моих ушах. Я вырулил из поместья, шины визжали на асфальте. Я мчался по ночному городу, нарушая все правила, все скоростные ограничения. Город превратился в размытую полосу огней. Я не думал ни о чем, кроме ее лица. Ее пьяного, наверное, испуганного лица. Я представлял, как отец берет ее за руку. Его холодные пальцы, сжимающие ее запястье. И молился. Молился всем богам, чтобы я успел. «Элизиум» возник впереди, как зловещий маяк. Я бросил машину прямо у входа, игнорируя крики парковщика, и ворвался внутрь. Музыка и гуляющая толпа обрушились на меня, но я, как торпедa, пробивался сквозь них, отталкивая людей, не обращая внимания на возмущенные возгласы. И тогда я увидел их. Возле выхода со второго этажа, у лестницы. Отец. И она. Он держал ее под руку, но это не было поддержкой. Это был захват. Жесткий, неумолимый. Айлина едва стояла на ногах, ее лицо было бледным, волосы растрепаны, макияж размазан. Она выглядела потерянной и испуганной, как ребенок. И он склонился к ней, что-то говоря, и на его лице была та же холодная, отстраненная улыбка, что я видел тысячу раз перед тем, как случится что-то ужасное. Я ринулся вперед. — Айлина! Она подняла на меня мутный взгляд, не понимая. Отец повернул голову, его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнули искры раздражения. — А вот и наш рыцарь на блестящем автомобиле, — произнес он так тихо, что это было едва слышно сквозь музыку. Я не стал ничего говорить. Я подошел вплотную, вырвал ее руку из его хватки и подхватил ее на руки. Она была легкой и безвольной, как тряпичная кукла. Она слабо вскрикнула от неожиданности, обвивая мою шею дрожащими руками. Вокруг нас вспыхивали камеры телефонов. Свет вспышек резал глаза. Идеальный скандал. Но мне было плевать. Отец не двигался. Он наблюдал, сложив руки на груди. — Береги ее, Даррен, — сказал он, и его голос прозвучал как ледяной шепот, доносящийся до меня сквозь грохот музыки. — И научи себя. Иначе в следующий раз урок будет... нагляднее. И не для нее одной. Его слова повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Я проигнорировал его, развернулся и понес Айлину к выходу, чувствуя на спине тяжесть его взгляда. Она прижалась лицом к моей шее, ее горячее дыхание обжигало кожу. — Дарр... — прошептала она, и ее голос был хриплым от выпитого. — Ты... приехал... Я молча вынес ее на улицу, к своей машине. Я усадил ее в кресло, пристегнул ремень, стараясь быть нежным, хотя все мое тело дрожало от ярости и остатков адреналина. Я сел за руль, резко тронулся с места и умчался в ночь. Сердце все еще бешено колотилось. Я сжал руль так, что кости побелели. Рядом Айлина заворочалась. Она повернула ко мне голову, ее глаза с трудом фокусировались. — Ты знаешь... — она икнула. — Даже когда ты злой... ты чертовски сексуальный. Прям... самый сексуальный из всех. Даже вот этот твой... злой профиль... Она протянула руку, пытаясь провести пальцем по моей щеке. Я инстинктивно отстранился. — Все мужчины... — она продолжала бормотать, ее речь была заплетающейся. — Они все такие скучные. А ты... ты как грешный ангел. Или падший. Красивый... и опасный. Мне нравится. Она снова икнула и откинулась на спинку кресла, ее веки сомкнулись. Через мгновение ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. А я продолжал мчаться по темным улицам, слушая ее пьяный, бессвязный лепет, который был полон большей правды, чем она могла бы сказать трезвой. И чувствуя тяжесть вины, которая была почти невыносима. Она видела во мне опасность. И она не представляла, насколько она была права. Самая большая опасность для нее исходила не от меня, а от мира, в который я ее привел. И единственный способ спасти ее был — оставаться для нее тем самым «падшим ангелом». Опасным. Холодным. Неподступным. Чтобы ее ненависть ко мне стала ее щитом. Но слушая ее тихое, пьяное дыхание, я понимал, что это будет самой трудной ролью в моей жизни. Она не должна страдать из-за меня, сегодняшнее событие было наглядно тому, что все могло закончится иначе. Намного хуже. Машина замерла у особняка, и тишина, наступившая после выключения двигателя, оказалась оглушительной. Ее нарушало лишь неровное, глубокое дыхание Айлины, спящей в кресле рядом. Я сидел, не двигаясь, сжимая руль, пока белые костяшки не начали ныть. Адреналин еще пульсировал в крови, смешиваясь с горьким привкусом страха и вины. Слова отца, ее пьяный лепет – все это крутилось в голове, создавая оглушительный хаос. Мне нужно было двигаться. Нужно было убрать ее с глаз долой, спрятать в безопасности этих проклятых стен. Я вышел из машины, холодный ночной воздух обжег легкие. Обойдя капот, я открыл пассажирскую дверь. Она спала, подложив под щеку согнутую руку, как ребенок. Ее лицо, очищенное от размазанного макияжа слезами или потом, казалось удивительно юным и беззащитным. В свете уличного фонаря золотые волосы были похожи на рассыпанное сияние. Осторожно, стараясь не разбудить, я расстегнул ремень и просунул одну руку ей под колени, другую – под спину. Она легонько кряхнула, когда я поднял ее на руки, и инстинктивно прижалась ко мне, уткнувшись лицом в плечо. Ее дыхание, теплое и влажное, проникало сквозь ткань рубашки. Она пахла алкоголем, дорогими духами и чем-то неуловимо своим – просто Айла. Несмотря на легкость ее тела, каждый шаг к парадной двери давался с невероятным трудом. Она была моим крестом, моим наказанием и моим единственным спасением. Дверь бесшумно открыл дворецкий, его лицо осталось невозмутимым, но в глазах я прочитал молчаливое осуждение. Он видел, в каком состоянии я привез ее в прошлый раз, и видел сейчас. Я прошел мимо, не удостоив его взгляда, и понес ее наверх. Лестница казалась бесконечной. С каждым шагом я чувствовал, как по спине ползет ледяной холод. Холод от осознания того, что я делаю с этой женщиной. Я заманил ее в ловушку, притворившись тем, кем не был, а теперь был вынужден играть роль тюремщика, чтобы защитить ее от настоящего монстра. Ирония была настолько горькой, что хотелось смеяться. Или кричать. Войдя в спальню, я осторожно опустил ее на край огромной кровати. Она пробормотала что-то невнятное и повернулась на бок, свернувшись калачиком. Я стоял над ней, не в силах отвести взгляд. В полумраке комнаты, освещенной лишь светом луны из окна, она казалась хрупкой фарфоровой куклой. Искусственной и безжизненной. Но я-то знал, какая жизнь, какая огненная стихия скрывалась внутри. Мне было жалко ее. Жалко до физической боли. Жалко того света, что горел в ее глазах, когда она смеялась в горах. Того доверия, с которым она смотрела на меня утром. Я разрушал все это. Систематически. Жестоко. Я опустился на колени перед кроватью. Мои пальцы дрожали, когда я взял ее изящную лодыжку и расстегнул ремешок на ее высоченных каблуках. Один, потом другой. Я отставил их в сторону, и они лежали на полу, как два черных, агрессивных напоминания о ее бунте. Затем встал. Нужно было снять это черное латексное платье. Оно было словно вторая кожа. Мои руки снова задрожали, но на этот раз по другой причине. Я чувствовал себя подлым, делая это, пока она без сознания. Но оставить ее спать в этом узком, недышащем коконе, проснуться утром в нем, помня лишь обрывки унизительной ночи... я не мог этого допустить. Я нашел на ее плече почти невидимую молнию и медленно потянул ее вниз. Ткань с шипением расходилась, обнажая бледную кожу, кружевное белье. Я отвел взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Я был ее мужем, но не имел на это права. Ни на что. С большим трудом, стараясь не касаться ее кожи, я стянул с нее платье и отшвырнул его в угол комнаты. Оно упало беззвучно, как тень. Затем нашел в ее гардеробе длинную шелковую ночнушку, такую же мягкую и воздушную, как она сама могла бы быть в иной жизни. Одевая ее, я чувствовал себя самым большим лицемером на свете. Укрыватель, исполняющий роль заботливого мужа. Когда все было кончено, я уложил ее под одеяло, поправив подушку. Она вздохнула во сне и устроилась удобнее. И снова я застыл, глядя на нее. Что я к ней чувствую? Этот вопрос жгол мне душу. Это не должно было случиться. Она была средством для мести. Пешкой. Но где-то в темноте, среди обломков моих принципов и планов, зародилось что-то теплое и живое. Что-то, что заставляло мое сердце сжиматься, когда она смеялась, и разрываться на части, когда я видел боль в ее глазах. «Любовь». Это слово было опаснее любого оружия моего отца. Оно было запретным. Я не смел даже думать о нем. Потому что все, что я любил, мой отец либо отнимал, либо разрушал. Мать. Первую любовь. Он стирал все светлое в моей жизни. И Айлина... Айлина была самым ярким светом из всех. Она была лучом, пробившимся сквозь толщу льда, в которую я превратил свою душу. Если я допущу, что люблю ее, он это почувствует. Он использует это. Он погасит этот свет. Навсегда. Чтобы спасти ее, я должен был оставаться для нее холодным, жестоким, недоступным. Я должен был заставить ее ненавидеть меня. Только так она могла выжить. Только так я мог держать отца на расстоянии. «Я не должен», — прошептал я в тишине комнаты, обращаясь больше к себе, чем к ней. — «Я не должен любить тебя. Ради твоего же блага». Мне было больно. Больнее, чем от любого физического наказания в детстве. Эта внутренняя пытка, это осознание того, что единственный способ защитить человека – это причинять ему боль, было невыносимым. Я наклонился и, не в силах сдержаться, на мгновение прикоснулся губами к ее виску. Ее кожа была прохладной и мягкой. Это было прощание. Прощание с тем призраком счастья, что я позволил себе увидеть. Затем я выпрямился, натянул на нее одеяло до самого подбородка и медленно отошел к двери. Рука сама потянулась к выключателю. Свет погас, погрузив комнату в темноту, нарушаемую лишь ровным дыханием спящей Айлины и тяжелым стуком моего собственного сердца. Я вышел, закрыв дверь, и остался стоять в темном коридоре, прислонившись лбом к холодной стене, побежденный и разбитый. Спас ее сегодня. Где-то там в тишине спал единственный свет в моей жизни. И чтобы уберечь его, мне предстояло собственными руками возводить вокруг него стены изо льда.