milk on

      Юнхо заливал кипятком чайные пакетики, ощущая сковывающую тяжесть в груди — вечер не заладился с тех пор, как он услышал от Минги вместо приветствия глубокий вздох и ничего больше. Теперь он, сгорбившись, сидел на краю дивана, изо всех сил стараясь казаться меньше. Завитки его нежно-розовых волос, в которых прятались два бархатистых рожка, были влажными от дождя, а пятнистые уши понуро свесились.       Сегодняшний день окрасился едкими красками. Кто-то в метро неуместно прокомментировал внешность Минги, думая, что тот не услышит, и с тех пор он вжался в свою скорлупу стыда и решил не выбираться из неё даже дома.       Юнхо поставил кружку на столик перед ним и сел рядом, не касаясь, давая пространство.       — Спасибо за чай, — прошептал Минги, не поднимая глаз с пола.       — Всё хорошо, — так же тихо ответил Юнхо. Он не тратил сил на пустые утешения вроде «не обращай внимания» или «они просто невоспитанные». Минги всё это прекрасно знал. И это не помогало.       Он оттянул своё худи, и тогда Юнхо стало ясно, в чём ещё было дело. К вечеру тело гибрида настойчиво напоминало ему о своей особенности — лактации. Минги терпеть не мог этот естественный, но так тяготивший его процесс, задирал плечи в многослойной мешковатой одежде и запасался впитывающими вкладышами. А в конце всякого дня запирался в комнате, в которой немногим позже начинало раздаваться мерное жужжание.        — Может, — осторожно предположил Юнхо, — горячий душ тебя расслабит. Смоешь с себя… дождь.        Он знал, что Минги предпочитает справляться со всем в одиночестве, силясь быть как можно тише и незаметнее. Притворяться, что ничего необычного не происходит. Единственное, что оставалось Юнхо — показать ему, что нелюдимым и молчаливым он всё ещё любим.       Юнхо услышал, как включилась вода, и отхлебнул свой остывающий чай. Почему другие не видят того, что видит он? Невинную силу, завораживающую мощь и нежность, хрупкость и страсть в его бездонно чёрных глазах. Кажется, Минги сам её не замечал, веря лишь тому, что говорят за его спиной.       Когда Минги вернулся, отчего-то он выглядел ещё более уставшим и пристыженным. Наверное, дурные мысли сумели нагнать его в душе. С лепестков ушей капала скопившаяся вода, наспех высушенные полотенцем волосы торчали во все стороны небрежным ёжиком. Он молча лег на кровать спиной к Юнхо, свернувшись калачиком. Хвост, выглядывавший из пижамных штанов, виновато прижался к простыне.       Юнхо потушил верхний свет, погрузив спальню в доверительную полутьму. Ложиться спать было ещё рано, но, если Минги нужно немного покоя, он полежит с ним в тишине. Накрыв широкие плечи одеялом, он прислонился к его спине, через ткань чувствуя напряжение в мышцах.       Спустя несколько минут Минги негромко сказал:       — Прости. Я сегодня совсем не в духе.       — Тебе не за что извиняться, — поспешил успокоить его Юнхо. Он не знал, какого это — вечно скрывать постыдные части своего тела, убеждая всех вокруг и порой себя, что их нет.       — Как будто я не знаю, что не такой, — обиженно проговорил Минги куда-то в свои колени. — Зачем было говорить это вслух? Люди добры только к кошкам и симпатичным собакам, потому что они все такие милые и ласковые на вид. Какого хрена я такой грузный и несуразный? Знаешь… я иногда это всё так ненавижу.       — Знаю. Но тебе не станет легче, если ты будешь всё время прятаться. Рано или поздно это высосет из тебя все силы. Какая разница, что говорят незнакомцы.       Минги медленно перевернулся, и его большие глаза заблестели в полумраке.       — Можно я... — запнулся он, — можно мы немного пообнимаемся? Потом мне надо будет отойти… и мы сможем чем-нибудь заняться.       Юнхо с покровительственной улыбкой развел руки в стороны, и Минги уткнулся в его грудь, зарывшись лицом в шею. Рожок кольнул Юнхо в щёку, но он не шелохнулся — Минги нередко бодал его ненароком. С облегчением вдохнув, он уловил от влажной головы лёгкий запах шампуня и чего-то еще, сладковато молочного и привычного им обоим.       — Если тебе сегодня так неуютно… — начал он неуверенно. — Хочешь, я покажу, насколько люблю твоё тело? Я не хочу давить, но оно правда заслуживает всей любви на свете.       Первым импульсом Минги было отстраниться, сжаться и пробурчать, что Юнхо не надо этого делать. Стыд свёл челюсти, а неловкость за свою уязвимость кольнула грудь, но его тело помнило безопасность, которую ему дарил Юнхо. Он не нашёл слов, чтобы ответить — не хотел унижаться просьбой и расписываться в том, какой он жалкий и беспомощный. Поэтому Минги лишь кивнул несколько раз, потерев своим лбом шею Юнхо. Тот не стал незамедлительно приступать к действию, дав ему возможность свыкнуться или отступиться от своего решения. Он продолжал лежать и гладить Минги по спине.       — Со мной трудно? — пробормотал тот, когда Юнхо снова провёл по его лопатке.       — Непросто… но я не намерен сдаваться.       Юнхо начал с поглаживаний через ткань пижамы. По широкой спине, нежной талии и бокам, которые тут и там боялись щекотки. Грудь он осмотрительно избегал, понимая, что для такого прикосновения слишком рано. Неотрывно следя за реакцией Минги, он становился смелее. Пальцы нырнули во влажные розовые волосы и бережно коснулись того, что пряталось среди них — коротеньких бархатистых рожек. Юнхо гладил их подушечками пальцев, прерывисто ведя от основания к кончику. Осторожно коснулся ближнего губами, после душа он был совсем мягкий.       — Когда ты чего-то очень сильно хочешь, ты делаешь глаза круглыми, и твои рожки немного смещаются вверх, вслед за лбом. Это очень мило.        Минги, услышав это маленькое откровение, прижался щекой к плечу Юнхо, давая молчаливое разрешение продолжать. И Юнхо продолжил. Его рука, проскользив вдоль позвоночника, опустилась ниже — туда, где из выреза в ткани выглядывал беспокойный хвостик с пушистой кисточкой на конце. Минги рефлекторно вздрогнул и вжался в Юнхо. Если рога кто-то мог увидеть из-за спавшего капюшона, то хвост был тщательно скрываемой тайной, чтобы никого не побеспокоить или, хуже того, чтобы кто-нибудь за него не дёрнул. Если они не осознают неуместности своих слов, рано или поздно это коснётся и действий.       Юнхо не стал настаивать. Оставив свою тёплую ладонь на пояснице, он прошептал в макушку:       — Это самая честная часть тебя. Он расслаблен только тогда, когда расслаблен ты.       Пальцы едва коснулись жестковатой шёрстки у основания хвоста. Минги сжал стопы, не отстранился. Тугая спираль становилась всё мягче с каждым витком, что ладонь Юнхо описывала по ней. Иногда губы Минги рассеянно размыкались в прерывистом дыхании, и он сжимал их обратно, даря ключице под ними то ли укусы, то ли поцелуи.       — Видишь? — проговорил он с нежностью, постепенно заполняющей всю комнату. — Все части тебя прекрасны. Твои сильные руки, твоё доброе сердце, твои глубокие глаза, твои мягкие рожки, твой честный хвостик. И всё-всё, что между. Я люблю не части тебя, которые удобные, Минги. Я люблю тебя целиком.       Минги поднял руку и коснулся щеки Юнхо. Провёл большим пальцем по скуле, вторя её контуру, по изгибу губ, чуть оттянул нижнюю на себя. Во взгляде Юнхо он видел утверждение: он в безопасности и всё также любим.       Обвив ладонью шею своего партнёра, он прильнул к нему с поцелуем. Юнхо же продолжал нежно гладить его спину, изредка касаясь основания хвоста — неотъемлемой части того, кого он целует. Их движения навстречу друг другу становились настойчивее, беспорядочней, искали большего. Минги всё чаще подавался вперёд за своими губами и невольно тёрся ноющей грудью о Юнхо, что было донельзя приятно. И тело его ответило на эту стимуляцию так, как умело. Единственным, но унизительным для Минги образом.       На ткани его пижамы проступили два маленьких пятна. Они быстро росли, обретая постыдную неоспоримость. Губы Минги тут же оторвались от Юнхо, глаза в ужасе расширились, а ладони перестали сжимать разгорячённую кожу. Всё то принятие, та исцеляющая теплота, что преисполняла его только что, — всё это рухнуло в одно мгновение под тяжестью неопровержимого доказательства его уродства. Он никогда не позволял себе этого при Юнхо, и было бесконечно обидно сорваться в такой важный и трепетный момент.       — Ой... — только и вырвалось у Минги. Он резко попытался отстраниться, закрыться, вытереть футболку Юнхо. — Прости... Я... я не хотел... Я не могу это контролировать…       Руки Юнхо твёрдо удержали Минги на месте, исключая возможность отступить.       — Минги, — произнес Юнхо, и в его голосе не было ни отвращения, ни смущения. Только та же нежность, что и мгновение назад. — Посмотри на меня.       Он поднёс руку к пятну на пижаме. Минги зажмурился, когда Юнхо прикоснулся к влажной ткани кончиками пальцев и посмотрел на него.       — Не прячься, — повторил он свои же слова, — это просто... реакция. Естественная. В этом нет ничего плохого. Ничего.        Затем Юнхо приподнялся и очень бережно, почти сакрально, поцеловал пятно на его груди.        — Я... это... не надо… — попытался возразить Минги.       — Это — часть тебя, и я люблю её, — оставив печать над вторым соском, ответил Юнхо и снова его обнял.        Стыд отступил, оставив после себя странную, новую для Минги уязвимость — не болезненную, а мирную, не воспринимающуюся как укор самому себе. И тогда у него родился вопрос. Интригующий своим азартом и требовавший смелости, чтобы его озвучить. Минги не знал, хочет ли он таким образом проверить Юнхо и убедиться в чём-то, или все потаённые желания из закоулков его создания вырвались от пары незатейливых поцелуев.       — Юнхо... — прошептал он, и его хвост нервно ударил по кровати.       — Да, принцесса?       — Ты... не хочешь его попробовать?       Минги ощутил, что грудная клетка под его щекой вздымается от глубокого вдоха. Затем Юнхо мягко отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В его взгляде не было и тени сомнения, только тёплая, внимательная серьёзность.       — Я бы очень хотел, — не кривя душой ответил Юнхо, — если ты уверен, что хочешь этого. Только... — он вдруг остановился и провёл ладонью по его волосам. — Скажи честно. Оно у тебя... клубничное?       Минги замер на секунду, пока его скованный опаской мозг пытался обработать этот вопрос. А потом с его губ сорвался радостный и немного хриплый смех.        — Дурак! — выдохнул он, шуточно толкнув Юнхо. — Это же просто волосы. Молоко... обычное. Ты, знаешь ли, шоколадным бы не стал.       Юнхо воссиял, увидев широкую улыбку Минги и то, как она сощурила его глаза. На сегодня, это, пожалуй, была самая большая его победа.       — Ну, я всё равно уверен, что оно у тебя самое вкусное.       На этот раз Минги не смутился и с нескрываемым желанием сел поверх Юнхо, который опёрся на изголовье. Он позволил ему расстегнуть пуговицы на своей пижаме. Действия Юнхо были степенными, полными уважения, он позволял Минги в любой момент остановить его. Но Минги лишь закрыл глаза, полностью доверившись и изредка ударяя Юнхо хвостом по ноге.       Когда губы с трепетной осторожностью коснулись его кожи, Минги вздрогнул от этого нового этапа близости. Это было странно, донельзя интимно, но ничуть не постыдно. Внизу живота что-то вспыхивало и искрило всякий раз, когда Юнхо облизывал его сосок.       — Да, обычное, — подтвердил он, отстраняясь, — и очень сладкое.       Минги взял руку Юнхо в свою. Его пальцы немного подрагивали, но он был уверен в своём следующем желании:       — Давай я покажу, как я себе помогаю.       — Пожалуйста, принцесса, — сказал он и мимолётом поднёс к губам их переплетённые ладони.        — Нужно быть внимательным… — прошептал Минги, взявшись направлять его пальцы. — И нежным. Не сжимать сверх меры. Здесь... нужно двигаться от основания... к соску. Направлять.       Он водил рукой Юнхо с прикрытыми глазами, тяжело дыша между словами. Немедленной оценкой с вершин его сосков проступали несмелые капли. И никто не заботился о том, чтобы их смахнуть.       — Понимаешь? — Минги выпустил руку Юнхо, но оставил её на своей груди.       — Кажется, да.       Юнхо повторил движение сам — не так уверенно, но с той самой нежностью, о которой просил Минги.       — Да. Именно так.       На лице Минги появилась смущенная улыбка. Так странно учить кого-то другого этому. Но в этой странности была невероятная близость.       — Теперь... немного надави. Но всё ещё нежно. Всегда сверху вниз.       Юнхо вторил его словам, и на этот раз манипуляции были более смелыми. Он смотрел то на свою руку, то в глаза Минги, сверяясь, всё ли он делает правильно. В его собственном взгляде не было ничего, кроме желания понять и помочь. Он не мог не думать о том, что, возможно, Минги позволит разделить с ним его вечерние тяготы. Быть может, тогда он перестанет ненавидеть их так сильно.       И когда несколько белых капель вновь выступили на коже, Юнхо слизнул их, теперь понимая, какое усилие, какой трепет стоял за каждой каплей. Сердце Минги от этого наполнялось чем-то тёплым и светлым. Будто его секрет стал другим, больше не сплачивающим их на почве страха и недомолвок. Он потянулся, чтобы поцеловать Юнхо, но тот остановил его, положив палец ему на губы.       — Подожди, — голос Юнхо стал отстранённо задумчивым. — Я... я хочу запомнить это.       Его взгляд снова опустился на грудь Минги. Она была более округлой и тяжёлой, чем он привык видеть, кожа была заметно натянутой и отвечала на прикосновения упругостью. Ареолы, широкие и тёмные, казались ещё больше, а соски, которые Юнхо всего минуту назад бережно держал губами, были напряжены и вновь влекли к себе.       — А как… мне правильно делать это ртом? Чтобы тебе было хорошо.       — Я… я не знаю, Юнхо, — неловко ответил он. — Такого… у меня не было.       Признание повисло в воздухе.       — Узнаем вместе?       Минги кивнул, и его тело заняло от предвкушения — к нему никогда так не прикасались. И почему-то он был уверен, что это не могло ощущаться плохо. Юнхо же ринулся к нему с той жаждой, которую до этого так старался сдержать. Он коснулся соска кончиком языка, водя по нему уверенными кругами. Минги вздрогнул, но было не ясно, от удовольствия ли.       — Ну? — прошептал Юнхо, толком не оторвавшись от груди. Его дыхание оседало на коже горячими мурашками.       — Щекотно, — выдавил Минги, стараясь быть предельно откровенным, — и… как-то слишком мягко.       Юнхо попробовал по-другому — сжал грудь рукой и накрыл всю ареолу ртом.       — М?       — Хорошо, но… мне кажется, нужно… всасывание, — извиняясь за свою неуёмность, робко проговорил Минги.        Тогда Юнхо сложил губы трубочкой и совершил пробное посывающее движение, не пытаясь получить молоко. Он легко ударил языком по соску, и втянул его сильнее. Реакция Минги не заставила себя ждать: всё его тело потянулось навстречу, не давая Юнхо выдохнуть, а из его груди вырвался низкий стон.       — Так… — его рука сама легла на затылок Юнхо, поощряя. — Ещё...        Юнхо послушался и по наитию выбрал ритм не дразнящий, а умеренно быстрый и глубокий. И Минги расцвел под его губами. Оказалось, ему не нужны были изощрённые ласки. Ему нравилась именно эта простая стимуляция, нравилось подступавшее облегчение и тепло рта Юнхо, его хаотичность и даже томительные передышки. Руки Минги не могли найти места — то бродили по голове Юнхо, то опускались на плечи и сжимали до синяков, но неизменно не отпускали от себя.       Осознание, что Юнхо пьёт жидкость, которую производит тело его возлюбленного, вызывало иллюзорное головокружение и стирало последние границы допустимого. Но на дне этого пьянящего омута пряталась тихая грусть. Грусть от осознания, что Минги стыдился этого, что его прекрасная грудь всегда была для него источником боли. И это сожаление делало ласки Юнхо более бережными и осознанными.       — Юнхо… а можно… сильнее?       Он отстранился всего на сантиметр, чтобы встретиться с ним взглядом. Без осуждения, лишь с уточняющим вопросом.       — Сильнее… сосать?       Минги кивнул головой. Он сглотнул, собираясь с духом, и его пальцы непроизвольно сжали волосы на затылке Юнхо.       — Да, сильнее. И… — он опустил глаза, выдыхая самое сокровенное. — И прикусить. Можно? Только немного.       — Хорошо. Но ты скажешь мне, если я сделаю что-то не так. Сразу же. Ладно?       — Обещаю, — выдохнул Минги и настойчиво притянул голову Юнхо к груди.       Его прикосновение изменилось. Оно стало страстным, голодным. Юнхо стал втягивать грудь глубже, сжимать сильнее, создавая болезненное, но невероятно приятное давление. Минги застонал, совершенно себя не сдерживая, и почувствовал лёгкое, будто предупреждающее давление зубов. Как он и просил, прикусывание. Пронзительный импульс боли, который тут же растворился в удовольствии. Но хотелось больше.       — Сильнее, Юно.       И он никогда не был так рад повиноваться. Когда он выпустил грудь изо рта, он заметил, что на чувствительной коже ареолы остались следы его зубов.       — Ещё… — надавливая на затылок, простонал Минги.       Волна тепла, гораздо более интенсивная, чем прежде, накатила на него, разливаясь по жилам. Мысли путались клубками, уступив место наэлектризованным ощущениям. И одним из этих ощущений было нарастающее, томительное напряжение в паху. Его рука, почти без участия сознания, потянулась вниз, к резинке штанов, и Минги нетерпеливо сжал себя через тонкую ткань нижнего белья. Попытка справиться с переполнявшим его возбуждением, которое рождалось от сокрушительного чувства принятия.       Юнхо заметил это и оторвался от груди. От вида Минги, его запрокинутой головы, сощуренных век, проделок его руки глаза Юнхо вспыхнули с новой силой. Одной рукой он продолжал массировать грудь Минги, а другую положил поверх его руки в штанах, накрыв своей ладонью.        Минги же больше не хотелось разделять эти два удовольствия. Прежняя нерешительность сменилась неугасимой ненасытностью.       — Юнхо, я хочу кое-что тебе показать.       Юнхо лишь кивнул, но его взгляд красноречиво сообщал, что он последует за Минги куда угодно. Без предупреждений и уточнений. Минги наклонился и поцеловал его коротко, словно скрепив это решение. Затем он встал с кровати, подошёл к комоду и открыл нижний ящик, тот самый, в который Юнхо заглядывать было запрещено. Оттуда он достал небольшую коробку.       Сердце Юнхо вязко забилось, когда он понял, что это молокоотсосы, которые Минги так тщательно от него скрывал. Но сейчас он не держал их как орудие позора. Он вернулся на кровать и сел верхом на бедра Юнхо. Он взял один из аппаратов. Его руки не дрожали.       — Я хочу показать тебе... весь процесс. Но это может быть не очень горячо.       — Пожалуйста, покажи, — выдохнул Юнхо благоговейно.       Минги мягко улыбнулся и жестом показал ему откинуться на спину. Сам он сидел на подтверждении того, что не он один находит этот процесс сексуально привлекательным, и это побуждало действовать без лишнего стеснения.       — Сначала... нужно немного смазать, — он двигался демонстративно медленно, давая Юнхо возможность смотреть, как он по-свойски обходится сам с собой, описывая сразу обе ареолы вязким следом.       После этого Минги приложил к груди одну силиконовую воронку аппарата, затем вторую. Движения, которые он повторял тысячи раз, сегодня были презентующими, и он видел, как глаза Юнхо, широко раскрытые, жадно следят за ним.       — Вот так, — выдохнул Минги, убедившись, что ему удобно.       Его палец дрогнул над кнопкой включения. Аппарат ожил с тихим гудением низкой интенсивности. Юнхо увидел, как под прозрачным колпачком воронки соски Минги начали реагировать: ритмично, в такт работе помпы, втягивались и опускались. Первые капли потекли по стенкам бутылочек, и что-то глубоко внутри Юнхо необъяснимо ёкнуло.       — Видишь? — с лёгким задором спросил Минги, наблюдая за реакцией.       Юнхо кивнул, не в силах отвести взгляд.       Тогда Минги снова скользнул пальцем по панели. Гудение стало чуть громче, его ритм ускорился. Движения сосков внутри воронки стали более чёткими и оттого более гипнотическими. То, как их растягивало и вновь сжимало вакуумом, казалось неестественным и оттого невероятно притягательным.       — Иногда... нужно немного помочь.        Рука, которая до этого опиралась на бедро Юнхо, поднялась. Минги положил ладонь на грудь чуть выше воронки и начал мягко массировать ткань железы. Его пальцы двигались вразрез с ритмом помпы, стимулируя по своим собственным правилам. И после этого струйки молока потекли с намного большим напором. Юнхо поймал себя на мысли, что завидует мастеровитости Минги, пусть и вынужденной. Он прикусил губу. Это было завораживающе. Технично, откровенно и невероятно эротично. Трудно было придумать нечто более прекрасное.       — Минги... — прошептал он пересохшим ртом. — Это так... красиво.       Услышав это слово, Минги открыл глаза и встретился с ним взглядом. В нём пылала гордость. И любовь. Он снова увеличил режим, почти до максимума. Гудение стало глубже, танец соска внутри воронки стал яростным, а струйка молока превратилась в ровный поток, наполняя бутылочку с тихим журчанием.       Тело Юнхо противоречиво откликалось на наблюдаемую картину. Желание быть не просто зрителем, а участником, стало невыносимым. Его взгляд упал на бутылочку с лубрикантом.       — Минги... — он не договорил, но его рука потянулась к флакону. — Можно я?..       — Думал, ты не спросишь.       С довольной ухмылкой Юнхо нанёс прозрачную жидкость на свои пальцы. Он согревал её, растирая, глядя при этом на Минги, сидящего верхом на нём. Затем его рука скользнула по его животу к штанам. Его смазанные пальцы быстро нашли плотное, но податливое мышечное кольцо сфинктера. Прикосновение было крайне осторожным, но хвост Минги всё равно вздёрнулся и тут же утихомирился, хлёстко ударив Юнхо по ноге. Сдержав смешок, он продолжил массировать нежную кожу вокруг своих пальцев, готовя её к себе. Несмотря на то, что помпы буквально вгрызались в соски Минги, он не позволял себе той же интенсивности.       На третьем пальце Минги визгливо вздохнул, и этот вздох перекатился в стон, затерявшийся в гуле аппарата. Такая стимуляция опрокидывала его. А глаза Юнхо снова и снова возвращались к бутылочкам молокоотсосов. Он смотрел, как молоко неумолимо поднимается по мерной шкале. И тогда Юнхо связал эти два процесса воедино, синхронизировав движения своей руки с ритмом помпы: когда помпа, жужжа, совершала фазу всасывания, и сосок Минги предельно втягивался в воронку, Юнхо делал осторожный толчок. Он чувствовал, как тело Минги трепетало в ответ на это чрезмерное, двойственное внимание — механическое сверху и живое, любящее снизу.       — Видишь, как может быть хорошо... — ласково проговорил Юнхо, разведя пальцы.        Минги не мог ответить, лишь невнятно стонать, будучи зажатым посередине нахлёстывающихся волн удовольствия. Его спина была выгнута измождённой дугой, а руки то и дело хватались за простыни.        — Сейчас, — выдохнул Минги, хрипя от желания. Он приподнялся на коленях, его руки путались, когда он помогал Юнхо освободиться от одежды. Он посмотрел на возбуждённый член Юнхо, и позвонок поверх остаточной нервозности пронзила дрожь. — Я хочу тебя. Пожалуйста, Юнхо.       Он помог Минги приподняться, нанёс смазку на себя, а затем немного на уже подготовленный сфинктер. Прозрачные трубки молокоотсосов тянулись от груди Минги, как щупальца, бутылочки уже были наполнены больше, чем на треть, и молоко продолжало прибывать из сосков уверенной струйкой. Ритмичный гул аппарата перестал отвлекать на себя внимание.       — Не торопимся, — предостерёг Юнхо, когда его руки легли на бёдра Минги, направляя, — ты решаешь, как часто и глубоко.       Минги, опираясь на его плечи, начал опускаться. Это всегда было неизменно ошеломляющим: обжигающее остротой проникновение тягуче сменялось ощущением постепенного наполнения.        — Боже... — прошептал Минги, когда опустился полностью. — Юно...       Он начал двигаться — медленно, как они условились. Поначалу не так плавно, как хотелось бы. Взгляд Юнхо скользил по лицу Минги, вырисовывавшемуся перед ним в полумраке: прикрытые веки, влажные ресницы, беспомощно открытый рот, из которого вырывались скрипучие стоны. Розовые прядки прилипали ко лбу Минги, а его маленькие пятнистые уши, обычно покоившиеся неподвижно, колыхались в такт.       Постепенно тело Минги стало требовать большего, чем робкие толчки, и Юнхо помогал ему в этом, приподнимая таз навстречу. Комнату заполоняла душная смесь молочной сладости и терпкого пота. Завязался сюрреалистичный и непристойный танец: при каждом толчке тело Минги вздрагивало вслед за липким ударом плоти о плоть, и струйки молока в бутылочках на мгновение сбивались с ритма, становясь прерывистыми, а затем снова выравнивались.       — Я... я не могу... — застонал Минги, когда его ноги пронзила судорога, закончившаяся в хвосте. Двойная стимуляция доводила его до края чрезвычайно быстро. Его пальцы впились в торс Юнхо.        И тогда он стал двигаться быстрее. Его тело пришло в безумное движение, тяжелеющие пластиковые бутылочки бились о грудную клетку, когда его ягодицы бились о Юнхо. Сначала это был лёгкий стук, но по мере ускорения ритма он превратился в отрывистый ритм, который подчинял себе всё тело Минги. Несмотря на то, что его взгляд давно сделался затуманенным, но видел, как молоко внутри бутылочек взбивается в пену, как уровень жидкости подскакивает и тут же отступает. Помпы раскачивались, как маятники, их вес то тянул соски вниз, то отпускал, добавляя новые, непредсказуемые ощущения к и без того бушующему шквалу чувств.       Юнхо тоже видел это. Видел, как на груди его возлюбленного скачут эти прозрачные сосуды, наполняемые его собственной сущностью, и как его тело отзывается на каждый толчок жадно глотая воздух. Его рука опустилась к основанию разбушевавшегося хвоста, прижимая его к бедру Минги в жесте одновременного обладания и успокоения.       Когда тело Минги затрепетало от оргазма, его стон прокатился ревущим рокотом по стенам спальни. После он пробормотал что-то неразборчивое, но Юнхо не слышал его, будучи слишком занятым тем, чтобы кончить самому. В Минги едва оставались силы держать спину, и он особенно неустойчиво и мягко поддавался каждому толчку внутрь себя. И лишь горячая струя спермы хоть как-то привела его в чувство. Юнхо впервые видел его таким разморённым.        Он осторожно вышел из Минги, но не отстранился. Бутылочки были полны почти доверху, и он легко разобрался, как освободить Минги от помп. Он обнял его и уложил рядом с собой.       В обессиленных попытках отдышаться взгляд Юнхо сам собой зацепился за соски. Они были больше, чем обычно, вытянутые от долгого давления, потемневшие, налитые кровью. Сейчас Минги выглядел совсем беззащитно и запретно откровенно. Он вздрогнул, когда подушечки пальцев коснулись кожи прямо под тем местом, где минуту назад были воронки аппаратов. А когда он провёл пальцем по соску, Минги ахнул, и поспешил схватить Юнхо за запястье.       — Они такие... чувствительные сейчас… — извиняясь, выдохнул тот. — Всегда такие после?        — Да... проходит через пару часов, — объяснил Минги, еле шевеля губами.       Юнхо наклонился и вместо того, чтобы коснуться губами, подул на горящую кожу. За лёгкой ноющей болью последовала волна острого, непривычного удовольствия, и Минги выдохнул тихий стон. Юнхо понял: ему только открылась новая грань чувствительности, и не преминул этим воспользоваться. Каждое дуновение заставляло нервные окончания Минги взрываться тупым фейерверком. Он беспомощно поскуливал, пока его тело извивалось между желанием отстраниться и жаждой большего.       Пушистая кисточка на кончике его хвоста дёргалась хлыстом в такт учащенному дыханию, и Юнхо заметил это движение. Его взгляд смягчился от умиления. Он поднялся к другому соску, и наблюдал, как хвост в ответ на новую волну ощущений не просто бьётся, а сворачивается в тугое колечко, словно пытаясь защититься от переизбытка эмоций.       — Он тоже всё чувствует, да? — подтрунил Юнхо, и его губы дрогнули в улыбке.        Он дунул ещё раз, намеренно легче и короче. Минги, не удержав очередную предательскую реакцию своего хвоста, попытался прижать его к ноге, но у него не хватило сил. Он простонал в подушку от смешанного чувства боли и наслаждения, припорошенного игривым стыдом.       — Не прячь, — попросил Юнхо, наконец прекратив свою пытку. Он погладил основание хвоста, успокаивая. — Мне очень нравится. Это значит, что тебе хорошо.       Под его касанием хвост утих, лишь изредка повиливая. Напряжение окончательно покинуло тело Минги, сменившись глубоким, блаженным расслаблением.       В этот момент Минги окончательно уверился, что Юнхо любит не только его нормальное тело. Он любит его тело во всех состояниях: уязвимое, гиперчувствительное, и даже его самые непослушные рефлекторные проявления. Он любил сам процесс его жизни, всю его сущность, до кончика хвоста, до последней капли. Юнхо принимал его безоговорочно, с обожанием и трепетом, и это слепило сознание своей всепоглощающей пустотой.