Его эреа

Пальцы – длинные, холодные, с аккуратно подстриженными ногтями. Она никогда не царапает, не причиняет ему боли, даже когда хватается за его плечи, шею, бёдра в порыве страсти. Ему кажется, что она это делает нарочно, именно потому, что он бы хотел, чтобы она царапалась, кусала, оставляла метки на спине и горле. Эти пальцы перебирают струны гитары, осторожно, немного лениво. Сегодня нет песен, его эреа молчит. Она редко издаёт хоть какие-то звуки в постели, лишь иногда очень тихо стонет ему на ухо так, что по позвоночнику бегут полчища мурашей размером с крыс, нет, с кошек. Он любит представлять её кошкой, верной синеглазой подругой Леворукого. Она ходит бесшумно, часто ловит его в тёмных коридорах особняка на улице Мимоз, прижимает к стенам, прижимается сама и, дурманя запахом вина, шепчет непристойности прямо в поцелуй, становящийся всё горячее и горячее. Потом они идут в спальню – даже если он не хочет. Если бы она была мужчиной – он бы верил, что Леворукий сам воплотился в ней. Хотя, как знать, может, на самом деле воплотился, насмехаясь над всеми устоями мироздания, только для того, чтобы утащить его, Ричарда Окделла, прямого потомка Святого Алана, с собою в Закат. Ричард пошёл бы за ней в Закат, пошёл бы в Рассвет, лишь бы она продолжала целовать его, прикасаться к нему кончиками своих нежных и холодных пальцев, стонать его имя под ним, на нём, над ним. Ричард не знал любви, но если бы любил её – то такой любви он бы не хотел никогда в жизни. Ричард был верен ей, несмотря на все ужасы, рассказанные эром Августом, Эстебаном Колиньяром, Марианной Капуль-Гизайль, Катариной Ариго. Ричард знал, что она играет с его сердцем, всем его существом, как играла с сердцами многих других: Эстебана Колиньяра, Оскара Феншо, Юстиниана Придда, возможно, и Савиньяков. Ричард завидовал Юстиниану Придду, заблудшему, верившему в её любовь… Мог ли предвидеть бедный молодой Придд, чем обернётся их связь? Ричард не обманывался, он точно знал, кто такая Рокэ Алва. Знал много раньше их первой встречи. – А вот и вы, юноша, – гитара замолкает, – налейте мне вина. Он видит блеск её глаз при тусклом свете свечей, она смотрит с нежностью, но это лишь морок, Ричард это понимает. – Слушаюсь эреа, – короткий поклон, вино – «Дурная кровь», кувшин, несколько минут ожидания, холодный тяжёлый бокал. Он забирает гитару, к которой Алва потеряла интерес, и ставит поодаль. Когда она потеряет интерес к нему? После истечения трёх злосчастных лет в должности оруженосца? Раньше? Ричард не верил, что когда-либо освободится и от своей клятвы, и от своего личного проклятия. А если освободится – будет ли рад после всего, что уже произошло? Подойти, упасть на ковёр к её ногам, как следует хорошему оруженосцу, лишь бы не верить лживой теплоте её взгляда. Она зароется в его волосы своими хрупкими, нежными и такими сильными пальцами; Ричард знал это наверняка, ведь с месяца Весенних Волн после выпуска из Лаик каждое утро без исключений на рассвете они фехтовали во дворе – и шпагу в руке Алва держала так же крепко, как сам Ричард, а орудовала ею втрое искуснее. Ричард вытянет ноги к камину, единственному источнику тепла в большой и пустой комнате, которую его эреа предпочитает использовать как рабочий кабинет, прижмётся щекой к её бедру, зажмурится. Вот бы вместо неё была любая достойная эреа! Вдвое его старше, замужем за «навозником», любовница самого Дорака – да неважно, лишь бы не она! Как Ричард был бы счастлив ощущать на себе невесомые поцелуи и знать, что он, сопливый юнец, оруженосец, желанен для такой восхитительной женщины. Он бы любил её всем сердцем, он бы бросил к её ногам весь Надор и принял бы всех её бастардов как своих. У Алвы не было бастардов. Поначалу Ричард тайно мечтал о том, чтобы она понесла от него, – он бы немедленно женился на ней, а потом бы признал наследника или наследницу. Наследник стал бы графом Гориком, а наследница – следующей соберано Кэналлоа… Дурацкие мысли, бредовые, ему самому едва стукнуло восемнадцать, по-хорошему стоило обождать лет двенадцать, построить карьеру, положить молодые годы на дело Людей Чести и реставрацию династии Раканов, а уже потом, в прекрасной Талигойе будущего, выбрать себе невесту из своего круга, молодую, плодовитую, искренне влюблённую в него и способную стать хорошей женой и образцовой матерью. Ричард горько усмехается. Жениться было бы хорошим решением. Он бы избавился от этого клейма ненужного мальчика, способного только согревать постель эреа в редкие часы её одиночества. Савиньяки – вместе или по одному – были частыми гостями дома Алва и оставались на ночь в покоях эреа. Ричард никогда не подслушивал, но знал, что и виконт Валмон, и генерал Дьегаррон были любовниками Алвы. Меньше, чем оруженосец, ей нужен только духовник. Нельзя, нельзя думать об этом. Нельзя ревновать, ведь тогда это будет значить, что он любит эту женщину? Да, его тело в её власти, оно отзывается на её ласки, на любой еле заметный поворот её шеи, на звуки её голоса, когда она зовёт его по имени. Но душой он не должен быть с ней, это путь в Закат, в Закат, в Закат и даже дальше. Не была ли его жизнь Закатом наяву? – Юноша, вы удивительно немногословны сегодня, – Ричард слышит улыбку в её голосе даже когда не видит её лица. Сейчас это не злая и язвительная ухмылка, и ему хочется улыбнуться в ответ, подняв глаза на неё. Если она протянет ладонь и коснётся его щеки, невесомо и уверенно, Ричард не сдержится. Он резко вскочит, обовьёт руками свою эреа, уткнётся лбом в её живот, в грудь, начнёт лихорадочно развязывать ленты корсажа и целовать все участки открытой кожи, до которых дотянется. Ему будет хорошо, ему будет восхитительно, – и она позволит это сделать. Позволит взять себя на руки и унести в свои покои. А наутро он будет ненавидеть себя за эту страсть, за всё, что он делал и за всё, что он ей говорил. – Помните, вы просили меня рассказать про зимы в Надоре, эреа Рокэ? До того, как Ричард попал в постель Алвы, он, превозмогая неприязнь и страх, старательно пытался выполнять все свои обязанности. Сопровождать эреа во дворец и на важные встречи, разъезжать по столице с поручениями, часами просиживать в тёмной библиотеке особняка, отыскивая нужные Алве записи то о Гальтаре, то о Кагете. Когда вот таким же сырым олларианским вечером под мерный треск непросохших дров в камине и пару-тройку бутылок «Чёрной крови» она впервые рассказала без всяких вопросов с его стороны про своё детство в Алвасете, он понял, что не боится больше. Тогда она показалась ему настоящей живой женщиной, которая была когда-то маленькой девочкой, нелюбимой дочерью и младшей сестрой. Перед глазами всплыло лицо Эдит, самой младшей из Окделлов. За каждую слезинку, скатившуюся по щеке Эдит, Ричард бы самолично задушил или порезал любого, независимо от ранга или происхождения. Подобрать правильные слова не получалось, поэтому он просто встал с кресла, отставив свой бокал вина, – Алва настояла, чтобы он налил и себе, – и подошёл к ней ближе. «Мне грустно это слышать», – вырвалось против его воли. Ему стало жаль маленькую Рокэ, он злился и на сурового Алваро, в издёвку давшего дочери мужское имя, и на холодность слуг, и на устаревшие методы воспитания, и на дурацкие, отжившие своё законы незнакомого герцогства, где маленьких девочек воспитывали так же, как мальчиков, не делая никаких поблажек. И словно наяву – ясно и отчётливо – слышал плеск волн далёкого моря и крики чаек в Алвасете. «Думаете, я хочу вас разжалобить, юноша? О, не льстите себе, сделайте мне одолжение. Это просто истории, они не трогают меня дольше, чем вы живёте на этом свете. Уверена, в детстве каждого нашлось бы что-то подобное. Расскажете мне про Надор, Ричард?» Губы эреа Рокэ были чуть потемневшие от вина и терпкие на вкус. Ричард бы никогда не смог ответить ни себе, ни Святому Алану, ни даже самому Создателю, зачем он тогда её поцеловал. Она не оттолкнула его – и тогда всё началось. Всё это безумие, виновницей которого она была и которое сама подстроила. Если бы его эреа была бы эром! Ричард оборвал бы их порочную связь, вызвал мерзавца на дуэль и закончил бы свои страдания давным-давно. Закончил бы своей собственной доблестной и мученической смертью, никто бы не имел такой власти над его сердцем. Отец не был бы отомщён, но Ричарду не пришлось бы краснеть до кончиков ушей перед матушкой, считавшей, что только слабый и греховный человек мог поддаться чарам этой ведьмы, Кэналлийской Вороны, самой бесчестной и среди женщин, и среди мужчин, которых когда-либо знала Кэртиана. – Расскажите, юноша, я сегодня в настроении послушать. И Ричард рассказывает. Про колыхание верхушек страж-древ во время метелей, когда из узких окошек его спальни неделями не было видно больше ничего. Про мелкое крошево снега, оседающее на тёплых меховых плащах – его и сестёр – во время прогулок по зачарованному утреннему лесу, в котором нет ни единого следа ног человека или зверя, кроме тех, что оставляет бегущая впереди и раскрасневшаяся от холода Айри. Про то, каким невероятным лакомством казались сосульки, свисающие с крыш после оттепелей в месяце Зимних Молний. Про снежинки, которые так весело было ловить ртом в детстве, когда отец ещё был жив, а после его смерти Ричард так больше никогда не делал. Он бы назвал этот вечер уютным и домашним, он бы мог сказать, что чувствует в этом холодном особняке с этой невозможной женщиной себя на своём месте, но это было бы неправдой. Неважно, как тепло она смотрит на него или нежно улыбается. Неважно, как бережно целует шрам на ладони Ричарда, старый и побелевший, бывший когда-то ужасной раной, которую она сама же лечила очень давно, будто вечность назад. Неважно, что она может слушать его долго и внимательно, не перебивая, пока сам он не начинается смущённо мяться и терять нить разговора. Не важно, что она поёт ему на кэналли пронзительно-грустные баллады, над которыми он нередко плачет, даже не понимая смысла. Это всё не важно. Потому что заканчивается вечер всегда одинаково. Она смеётся, пьяно и хрипло, когда он с рычанием срывает с неё одежду в спальне на несоразмерно огромной кровати. Ричард вспоминает про Савиньяков, высоких и стройных, которые легко бы уместились на этой кровати вдвоём поперёк, и осталось бы ещё место. Тонкая ткань рубашки рвётся под его руками. Алва хохочет и зовёт его своим вепрем, она издевается, но остановиться он всё равно не может, пока они оба не останутся полностью нагими. Если она будет благосклонна – он коснётся губами нежных складок между её бёдер и будет целовать, целовать, целовать бесконечно и запойно, вырывая низкие стоны из её горла, абсолютно позабыв себя и о себе. *** Ричард почти всегда забывается крепким сном раньше своей эреа, но не сегодня. Когда сердце перестает биться заполошно и бешено, он осознает, что Алва перестала водить ладонью по его груди и затихла. Чёрные, цвета воронова крыла, кудри, в беспорядке разметались на белоснежном шёлке подушки. Длинные ресницы вздрагивают под мерное колыхание пламени единственной свечи. Она дышит умиротворённо, спокойно. Бывает ли она такой днём? Ричард не может вспомнить. Ричард любит эту женщину и бежит со всех ног от своей любви. Осознание обрушивается на него резко, но, вопреки всему, не вызывает удивления. Он готов отдать бессмертную душу только за то, чтобы никогда не знать мучительного чувства, разрывающего изнутри, отравляющего всё его естество и заставляющего отказаться от себя, от того, кто он есть и кем мог бы быть. Он тянется, чтобы накрыть обнажённые плечи Алвы одеялом, а потом задувает свечу, надеясь заснуть и проснуться не здесь, а в каком-нибудь другом мире, где всё просто и понятно, где решают за него, где не нужно биться, как мотыльку, между двух огней. *** Ему снятся подземелья, мужская фигура где-то вдали, противно капающая с потолка вода, повисший в воздухе затхлый дух. Пение, столь чужеродное в этом мрачном месте, бархатным баритоном наполняет пространство, вибрируя и отражаясь от склизких каменных стен: – Судьба моя – звездный иней, звезда над дорогой дальней, звезда над долиной синей, звезда на холодной стали… Он останавливается и замирает. Пение медленно сходит на нет и звук шагов тонет в тишине, накрывающей Ричарда с головой. Потом сон обрывается вспышкой боли.