Сказка с несчастливым концом

Говорят, что любому человеку можно помочь, если он сам того захочет. Ложь. Некоторым людям невозможно помочь. Вернее, может, и возможно - вот только с каждым годом эта возможность все дальше и дальше. Оглянуться не успеешь, как момент уже упущен. Барти может много рассказать об упущенных моментах и несбывшихся возможностях. Он в этом спец. Сидя в ожидании дементоров, Барти вырисовывает кончиком языка замысловатые узоры в уголках губ. И вспоминает - пытается, по крайней мере. А что тут вспоминать? Жил-был мальчик. Мальчик изо всех сил старался угодить отцу - а по итогу угодил в Азкабан. Дважды. Мальчик умер еще в девятнадцать лет, так и не успев толком пожить, но осознал это только сейчас. Конец. Такая вот развесёлая сказочка вышла. В целом, вполне обыденная. Такая, какую на ночь рассказывают тупым детишкам их тупые родичи... С тупыми, чёрт побери, тезисами - и такой же нелепой моралью, мелькает мрачноватая мысль. У него, Барти, тоже есть подобная сказка; и не одна. Он готов её всем-всем рассказать, всем-всем-всем-всем-всем: мама всегда говорила, что у него отлично выходит делиться историями. Только вот его сказка - особенная. Потому что в его сказке победило зло. Барти снова облизывает пересохшие губы, язык скользит туда-сюда, будто рептилий. Снэйп вдали наблюдает за ним с брезгливостью, и Барти давит в себе смех, он трясется от попыток не завопить во все горло, врезающиеся в тело веревки причиняют боль, они дерут и натягивают кожу, сжирают её вместе с остатками мозга, кто-нибудь остановите это пожалуйста я не могу больше Я НЕ МОГУ ПОЖАЛУЙСТА ХВАТИТ ОТЕЦ Я ЭТОГО НЕ ВЫНЕСУ Я НЕ П О

Ж А

Л У

Й

С Т А

Х

В А

Т И Т. ...расслабленная улыбка заползает на щёки. Как змейка заползает: юркая и вёрткая тварь. Отцу никогда не нравилось, как он улыбался; почему-почему-ПОЧЕМУ-почему-почему не нравилось, лихорадочно размышляет Барти, у него ведь великолепный прикус, никакого уродства, совсем-совсем, даже капельку, он всегда был довольно-таки обаятелен, ну конечно, он ведь хотел понравиться ЕМУ: пот ручьём стекает по позвоночнику, липкие змеи везде, за спиной, в глазах, даже его язык - даже он, мерзкая дрянь, он жалит и желает отнять у него то, чего он так успешно выцарапывал у сучьей жизни, у своей жалкой, никчёмной жизни, полной обиды и уязвлённой гордости, его боли, альма-матер страданий, жуткий стыд... ХВАТИТ. Они по-прежнему таращатся на него сквозь заклятие. В глазах - злоба. Отвращение? Барти удовлетворенно хохочет. Он доволен тем, каким его видят. Никакой жалости. Ненависть - это одно. Ненависть горькая, солёная. Железистая. У ненависти вкус металла и сгоревшей в кислотном дожде надежды. В её величайших объятиях нашли утешение все, кому не повезло оказаться по ту сторону совести - и Барти знает, как тяжело бывает спуститься с небес поклонения самому себе. Прискорбны деяния страждущих. Он почти что вздыхает. ...но жалость отвратительна. Жалость причиняет почти физическую боль: она рвёт изнутри барьеры и рушит всю тщательную защиту. У жалости вкус скисшего молока и рвоты. Мерзкая, скользкая дрянь. Как плёнка плесени. Жалость унижает. Принижает. Его достаточно принижали. Едкая, обезображенная злобой улыбка растекается по лицу подобно оспе. Он откидывает далеко-далеко назад голову. Почувствуй ко мне отвращение! Ткни уродством! Убей меня! Сожги меня! Возненавидь меня! Возненавидь-возненавидь-ВОЗНЕНАВИДЬ-МЕНЯ-ТАК-КАК-Я-НЕНАВИЖУ-ВСЕХ-ВАС. Барти заведенным моторчиком повторяет про себя эту фразу, пока скачет по лестнице: сразу через три ступени, чтобы было быстрее. Раз-два. Раз-два-три. Он спешит убивать. Ещё немножко, как игра в дурацкие оловянные классики: Раз-два. Раз-два-три — ...четыре... ПЯТЬ. раз-два-три-четыре-пять Я И Д У Т Е Б Я И С К А Т Ь, — восторженная улыбка. В чем-то детская, он прикидывает; если б у детей был не по-детски острейший ум — — и великолепный талант владения непростительной магией. Почему она непростительная? Потому что её нельзя простить. Барти не нужно ничьё прощение. Так что и подчиняться ничьим правилам ему тоже не нужно. Совсем близко он слышит крики других Пожирателей. Визг и лай псовых. Симфония ненависти... Перфоманс боли. Он улыбается. Свора, свора! Убивай, убивай! Он еще не был сумасшедшим. Не тогда. Он просто поддался всеобщему безумию, и ни капли об этом не пожалел. Поначалу страшно было - Барти даже рвотные позывы при виде тел помнит, честно-честно... - но страх испарился, едва его захлестнула волна восторга. Он кому-то нужен. Им гордятся: и не кто-то, а сам Темный Лорд! Барти будет послушным, Господин увидит, что Барти - лучший его слуга, увидит, что Барти может многое... Даже если его собственный отец так и не смог этого понять. Свора, свора! Убивай-убивай-убивай-убивай... Зеленая вспышка на секунду озаряет в полутьме лица его товарищей: удивленные, если не сказать - шокированные. Круцио! Рывок. Лонгботтом надсадно хрипит; глаза - выпучены, как у лягушки, если ее сжать в кулаке. От забавного сравнения с лягушкой с ее лезущими от давления внутренностями Барти хохочет восторженно. Прямо-таки воет, аки Фенрир в моменты полнолуния. Круцио! Глазные яблоки пузырит пенкой белков. Почему глаза? Ну, ему так захотелось: со стороны-то повреждений всё равно не видно. С именно этим его типом проклятия, по крайней мере; всего-то и нужно было представить в деталях соответствующую целям агонию. Банальнейший алгоритм. Всё зависит от личной фантазии заклинателя... А она у Барти развита прямо-таки великолепно. КРУЦИО! Надсаднейший хрип. Приятно. Он не знает, почему - просто по венам вдруг течёт огненный виски вместо крови: эта прекрасная и живительная влага. Забавно. Кр-р-р-р-руцио! Барти хихикает, не в силах унять озноб внутри тела. Взмах. Разворот. Замысловатые узоры на палочке, вой крика, он застывает с приподнятыми к небу руками - нелепый, потерянный, ж а л к и й... Бартемиус Крауч Младший! Он замирает. ...Когтевран. Чувствуя какое-то неясное разочарование, он жуёт губами; его всегда больше привлекали слизеринцы. Не то чтобы привлекали - там просто было куда больше полезных объектов, чем идиотов во всех прочих факультетах. Они могли привнести в его жизнь больше веселья и счастья - именно они, а не тупицы с Гриффиндора или заучки с его собственной альма-матер. Отвратительно. Он никогда не испытывал к ним особой привязанности. Барти неловко скалится застывшей своей улыбкой, терпя на плече руку однокурсника: он глядит на другой стол. Очень скоро он станет единственным когтевранцем, якшавшимся с "этими". И не только с ними. Барти Крауч. Трансфигурация: «П». Крауч Младший! ЗОТИ: «П». Барти. Заклинания: «П». Поздравляю, милый. Скривлённые губы. Он хмыкает. Ему не нужна ничья лесть. И признание тоже не нужно. Он прекрасно знает, что он хорош. Очень хорош, невероятно, прямо-таки преступно хорош — ...недостаточно хорош, чтобы заслужить его одобрение. Я разочарован. Мне казалось, ты будешь лучше, чем эти посредственности. Может, мы с матерью зря тратим время на твоё обучение?

Ты не мой сын.

Холод ледяной змейкой заполняет все пространство, проникает в глаза-ноздри-рот-душу-боже-хватит-я-не-могу-так-больше-ХВАТИТ-ПЕРЕСТАНЬТЕ-Я-буду-хорошим-отец-НЕ-ОТДАВАЙ-МЕНЯ-ИМ Я

Б У Д У

Х О Р О Ш И М

Н҉Е҉ Н҉А҉Д҉О҉

П҉О҉Ж҉А҉Л҉У҉Й҉С҉Т҉А҉

Х҉В҉А҉Т҉И҉Т҉.҉

Из легких вырывается хрип. Ледяная змейка щекочет изнутри стенки сосудов. Барти не замечает, как его тело дугой выгибается, пытаясь избавиться от мерзкой рептилии, его рвёт на пол, но она не уходит, из его организма ползёт только позавчерашний кусок хлеба и желудочный сок, это кошмарно, но он терпит, нет, он не может больше терпеть, кто-нибудь, вытравите чёртову змею, можно вместе с остатками души, только пускай она умрёт, пускай умрут они все, пускай умрёт его отец... "Пожалуйста! Я же твой сын! Я твой сын... Я не делал этого!" Он ударяется головой об стену. Наглая ложь в лицо прямо главе семейства не была больнее его равнодушия. Горячая кровь стекает за воротник, он не чувствует боли, не понимает даже, где он находится, он вопит и бьётся в конвульсиях... Выжирает свой мозг изнутри снова и снова, пока не чувствует, как чья-то ладонь обхватывает затылок и фиксирует в одном положении. Кто-то кричит словно издалека (неужели Грюм? Да нет, не может быть). —Да помогите ему хоть кто-нибудь! Барти не слышит. Барти скован Империусом: все-все клетки, все-все нервные окончания, всё до единого функционирует под чужим приказом. Если он прикажет - даже сердце, его собственный орган, перестанет перекачивать кровь. Тотальный контроль. Жизнь хуже смерти. Он предпочёл бы сгореть в мясорубке и переродиться заново, чем провести десятилетие под властью мразотного старика. Очень скоро последний поймёт, что его гнева стоит бояться не меньше, чем его радости. Удар. Я убью тебя. Надрез. Я выпущу тебе кишки, а ты будешь рыдать и молить о прощении Святого Мунго. Удар. Только он тебя не услышит. Агония. Я улыбнусь и скормлю твою падаль крысам. Он ухмыляется. Тебе не нравится смотреть в мёртвые глаза социопата вместо своего ребёнка? Удар. Что ж. Ничем не могу помочь. Калечное тело ещё долго подвергалось нападкам его полубезумнейшей эйфории. Возможно, чуть дольше, чем того требовала ситуация; Барти готов это (иронично) признать. Убийство "естественным" - маггловским - способом определённо было наилучшим его решением за последние годы... В конце концов, они ему даже нравились своей изобретательностью. Никакие магические примочки не сравнятся с тем, что вообразило сознание человека задолго до появления волшебников. Да и вообще. Барти наплевать на магглов. Их всевозможные помеси и компиляции глупейшей родословной... С чего, мать его, ему быть ксенофобом? Он же не дурак. Но они любили его. Они хвалили его. Ценили. Они смеялись и одобрительно трепали его по макушке, восхищённые садистской безжалостностью; о, Барти прекрасно знал, что может впечатлить не только высокими баллами за экзамены. "Да ты хренов Инквизитор", — ухмылялся ему Розье, глядя на догорающего в огне придурка: Барти специально модифицировал заклинание, чтобы пламя разъедало органы постепенно, подбираясь изнутри к самому мозгу. Так интересней. Он приподнимает бровь и отвечает на ласково-нежные восхваления улыбкой. Он наконец-то дома. В том, которого у него никогда в жизни не было. Где его уважали и не прятали при встрече паршивый взгляд. Ему совершенно индифферентно, с кем в этом доме делить свой гестаповский отдых. Ему всё равно, кому отдавать свою душу и всё равно, чего это будет стоить - до тех пор, пока этот "кто-то" ценит его преданность. Если "кто-то" сумеет дать ему то, чего не смогла дать родная кровь... Та самая, что должна была его защищать и оберегать: только вот что-то пошло в этой схеме не так, горько хмыкает Барти. Это нестрашно. Он предоставит свою пёсью верность тому, кто её по-настоящему жаждет. В глазах полыхает инфернальный восторг. Весьма обаятельный психопат со звучной фамилией и речами лучших пропагандистов этой верности прямо-таки жаждал. Этого хватит. Барти наплевать на всё остальное. Ему просто нужна С҉Е҉М҉Ь҉Я҉-З҉А҉Б҉О҉Т҉А҉-҉С҉П҉О҉К҉О҉Й҉С҉Т҉В҉И҉Е҉.҉ .҉ И̶м̶ д̶о̶р̶о̶ж̶и̶л̶и̶ (̶?̶)̶ Барти готов за одно только это преподнести на блюдечке хоть полмира. Шпион-одиночка - подходящая работа для вечно хладнокровного сына госслужащего. Порядочными людьми так легко манипулировать; Барти хмыкает, чуть зевая. Слишком просто. Он в этом мастер. Натренировался, наверное. Ему безразличны судьбы их ничтожных семейств и сирот без мамочек. Ему наплевать на их муки. Стоны. Плач младенца в детской - странной, саркастичной симфонией ложившийся на вопли его бездарных родичей. Барти действительно всё равно. Он вовсе не пытается себя в этом убедить. Раньше пытался, наверное - начерта? - а потом и пытаться стало незачем. Ведь это правда. Он был этим доволен. Он ценил. Кивал, когда Барти нежным шорохом шелестел на ухо имя трудяги из Министерства - и не сердился, когда он перебарщивал с пыточным проклятием до самого своего изнеможения. Гладил его по макушке; слегонца оброненное "впечатляет" - как мёд для его, Барти, слуха. Он почти желает выдавить себе оба глаза во славу Владыки, лишь бы услышать это ещё хоть раз... Горло рвёт спазмом. Барти закашливается. Он им гордился. Так, как не гордился никто из его чистокровной - фальшивой - родословной. Барти счастлив быть частью большой, счастливой семьи: со своим Господином. Лордом. БОГОМ. Ему наплевать на отчаяние. Ему безразличны их крики и слёзы. Он просто счастлив. О҉Н҉ С҉Ч҉А҉С҉Т҉Л҉И҉В҉ С҉Ч҉А҉С҉Т҉Л҉И҉В҉ С҉Ч҉А҉С҉Т҉Л҉И҉В҉ С҉Ч҉А҉С҉Т҉Л҉И҉В҉ С҉Ч҉А҉С҉Т҉Л҉И҉В҉ ...на самом-то деле, ему плевать и на семейку. Просто парочка мракоборцев на пути к его личному счастью - он вовсе не испытывает к ним особой неприязни. Полное безразличие. Которое под определенным углом, в общем-то, может доставить удовольствие. Барти видит у своих ног скорчившуюся фигуру. Это существо больше не похоже на человека, злорадно отмечает он. Это вывернутая наизнанку крыса. Blattodea. Узкие плечи существа содрогаются в рыданиях, пока он стоит перед ней, как сам Бог. Но разве у Алисы Лонгботтом не темные волосы? Не губы цвета ужаса? Разве на ней в тот день не было ярко-бежевого платья, нежного, как сама материнская любовь? Нет. Нетнетнетнетнет Существо поворачивает голову, и на него обезумевшим от боли взглядом смотрит кошмарнейший из пороков. —МАМА! Свернувшись в комок, он рыдает, руками собственные плечи обхватывая, такие худые и тоненькие, они всегда были такими узкими? трясётся и глотает комок рвоты, растерянный, СТРАШНЫЙ, пожалуйста-только-не-это-умоляю-НЕ НАДО... Взмах палочки. —Бедный мальчик. МакГонагалл убирает заклятием его физиологический беспорядок, и в этом отвратном голосе отдалённо чувствуется намёк на сочувствие. «Мальчик». Едковатая гримаса. Слёзы застывают где-то на полпути у глотке. Серьёзно? Ему тридцать три чёртовых года. Барти шумно дышит, невидящим взглядом таращась сквозь пятно ненависти. Мозг взрезает бешенство. Профессор протягивает руку. Не смей. Щелчок челюстей обрывает акт милосердия. Оскалив клыки, он впивается змеиным своим взглядом в бывшего лектора - пока кровь, терпкая и холодная, плещется из разбитой губы наружу. Пригреешь меня на груди - я отравлю твою лимфу. Яд с кончиков острых зрачков сочится сквозь душу, как самый гнилостный из пороков. Я не тот тип ничтожеств, которых нужно жалеть. На какой-то краткий миг ему чудится, словно вдалеке хлопает крыльями его призрачная надежда на избавление. Прислушивается: тишина. Всё так же. Снова звук змеек. Мерный стук сердца и ощущение тягуче-липчайшей безысходности; саркастической, будто вся его жизнь в принципе. А затем - вновь тишина. Нет, ему просто кажется. Никто не придет. Ему никто не поможет - как и в тот раз. Он остался совсем один, и Барти с ужасом осознает, что даже его Господин отвернулся от него.

(Твой теплый мир искалечен.)

Он не придёт. Он ему больше не нужен. Он больше никому не нужен.

(Твой персональный Бог не безупречен.)

Почему так? Барти хочется разрыдаться сильно-сильно, как ребенку, не понимающему несправедливость родителя. Он снова сделал что-то не так? Он был недостаточно послушным? Глупым?.. Бесполезным?

(Струится из глаз горячий хрусталь.)

Отец был прав. Он и правда ни на что не годен. От этого осознания в груди что-то резко падает: прямо вниз. Низко-низко. В скопления вен и несбытых дурацких мечтаний.

(А в кожу все глубже — холодная сталь.)

Барти больше не плачет. А дементор уже подбирается своим тёмно-жгучим пятном к сознанию. Ему никто не поможет. Каждый человек в этом здании, каждый придурок ждет не дождётся, когда палач избавит мир от очередного слетевшего башней психа - и он, Барти, так и останется единственным свидетелем собственной жалкой жизни. Какая ирония. Он усмехается. Такого, как ты, невозможно любить. Ты не мой сын. Некоторые из вас не заслуживают даже понимания. Никто не придёт. Провал капюшона ближе, вытягивает из него остатки всякой гнилой радости - было бы смешно, если бы не было так грустно, мелькает издёвка. В конце концов, только сейчас он на какой-то кратчайший миг возвратил-таки ясность рассудка. Ненадолго, впрочем. Невзирая на сложности, Барти находит в себе силы скривиться. А была ли там радость изначально?.. Всхлип. Веки жжёт горечью. Вряд ли. У его сказки с самого начала не могло быть счастливого конца.

Всё кончено.

Обессиленный, он закрывает глаза - а потому так и не увидит, как еще один человек в комнате пытается вызывать Патронуса в тщетных попытках отогнать палача. Но если бы Барти все-таки видел, он бы наверняка удивился. Кто бы мог подумать, что Патронусом Грозного Глаза была так роскошно белоголовая орлица.