Apocalypse

      Энид шипит от боли, когда они наконец вваливаются в их комнату, и обе фигуры поглощает мрак помещения. Тишина. Никого. Наконец-то.       Они ничего не говорят друг другу. Молча проходят вглубь, свет не включают. Где-то вдоль пола слышен скрежет и постукивание: Вещь оставляет девушек за собой.       Энид с тяжелым вздохом падает на кровать, совершенно не заботясь о том, что она вся в грязи, крови и ещё чёрт знает чем. Дыхание тяжело успокоить, потому что каждый подъем груди вызывает боль, краткий вдох и желание задохнуться уже в этой боли. Ей хочется просто вырубиться в толщине её мягких одеял и забыть этот день, будто его и не было никогда. Никакого хайда, никакого перевоплощение в волка, никаких ссадин по всему телу.       Хотя, есть что оставить.       Краткое объятие после. Крутить эти десять секунд по кругу в голове вместо суток неизвестности, тревоги и страха. Да, было бы неплохо.       Зажигается свет.       Всего лишь ручная лампа. Пошатывается где-то там, далеко от угла Энид, в холодных руках Уэнсдей. Оборотень даже не открывает глаза, чтоб глянуть в ту сторону, просто недовольно морщится и отворачивает голову в бок.       Слышно тихие шаги, закрывающуюся дверь уборной. Энид думает, что ближайшие полчаса проведёт в тихом одиночестве, лишь разбавленном мыслями и прошедшем. О сражении. О победе.       Дверь ванной открывается спустя даже не пять минут. Две от силы. Тихий шаг Уэнсдей еле слышен, и, может, во всё виновата всепоглощающая темнота, но Энид слышит, как фигура девушки замирает неподалёку от кровати.       Глаза она не открывает.       Проходит около минуты. Может, ей показалось.       Скрип.       Кровать поддаётся под чужим весом, и Энид поворачивает голову слишком резко, — тут же издаёт писк боли — и распахивает глаза.       На прикроватной тумбе стоит та самая лампа. Это единственный источник света: он желтый, теплый, совсем непривычный для Невермора, и ещё более непривычный для девушки, которую он освещает. Уэнсдей выглядит почти неестественно в такой обстановке.       — Не шевелись лишний раз, — предупреждает еле слышно она.       У неё в руках какая-то аптечная помесь, и Энид правда лень разглядывать и разбирать, что там вообще такое, но намёк она понимает — и, абсолютно не следуя словам УЭнсдей, привстаёт на руках, принимая сидячее положение. Пытается улыбнуться, но получается полуоскал; сдаётся, опускает взгляд. Ждёт следующего шага.       — Тебе придётся сходить в душ до сна, если ты не хочешь чтоб твоя постель превратилась в помойку.       Энид хочет закатить глаза.       Спустя секунду она чувствует мокрое жжение: мягкий холодок на щеке после неизвестно откуда взявшегося полотенца, смоченного в холодной воде. Может, это сказывается прошедший день, но Энид просто вздыхает — будь это ещё вчера, она бы тряслась в экстазе от того что Уэнсдей Аддамс так просто сидит на её кровати, обмывает её лицо. Переживает?       Проходит лишь пара минут безмолвного действа, и тишину снова прерывает однотонный голос:       — Пойдем.       Энид не хочет идти. Никуда. Вообще.       Но встаёт.       Через минуту она уже сидит на краю ванной. Тут слишком ярко — свет горит уже не от теплой маленькой лампы, приходится неприятно щурится, чтоб привыкнуть к нему. За её спиной хлещет вода — оказывается, набиралась всё то время, что Уэнсдей молчаливо протирала её лицо. Сама же она сейчас задумчиво смотрела куда-то сквозь Энид, думая о своём. Будто бы и нет её тут вообще.       Энид бездумно пытается снять кофту — в чистоте ванной её уже дискомфорт давит от того, сколько пыли и грязи на ней, хочется всё скинуть с себя, хоть немного отделаться от крови. Её попытка быстро прерывается — рана на груди, лишь немного ниже ключицы, прекрасно напоминает о себе при малейшем движении. Энид шипит.       Уэнсдей, словно и не пропадала где-то секунды назад, склоняется немного, стягивает аккуратно одежду с подруги. Одна рука. Вторая. Голова. Спустя минуту на Энид остаётся лишь бельё и Аддамс всё с тем же удавьим спокойствием тянется к пряжке лифа Энид, на что та реагирут почти поздно — резко отшатывается назад, едва не падает в ванную, шипит «что ты делаешь».       — Я не заинтересована в твоём теле, если ты об этом переживаешь. Но тебя необходимо помыть.       Энид почему-то молча отворачивает голову, закрывает глаза, сдаётся. Почему — сама не знает, но сдаётся. Последние элементы одежды покидают её избитое тело, и она медленно зашагивает в ванну. Уэнсдей её не касается — но держит руки под руками Энид на случай, если та поскользнется. Этого не случается. Оборотень погружается в воду, расслабляется. Обнимает собственные колени, прячет в них лицо, вздыхает. Дыхание успокаивается.       На этот раз на краю ванной уже Уэнсдей. Всё с тем же напускным равнодушием закатывает рукава блузки, берёт в руки мочалку, медленно стирает все невысказанные переживания с тела Энид, мягко обходится с ранами, — удивительно, зная любовь Аддамс к страданиям, — не касается напрямую, но и этого достаточно. Большего Энид не ждёт. Просто позволяет всему случится, потому что знает: такого не будет ещё. Эта акция на один раз — тот самый раз, когда она спасла провидице жизнь. Заслужила один вечер, когда Аддамс заботится о ней. Такого не бывает.       Ночью она спит без снов. Словно мёртвая.                               

***

      — Тебе нельзя сегодня покидать комнату.       Энид хмурится — не как обычно, а вымученно, по-злому.       — Вещь за тобой присмотрит.       И сколько бы она была не против его компании, Энид была совершенно против того, чтоб провести вечер почти взаперти, когда все веселились.       Вечеринка в компании оборотней у озера за границей школы. Уэнсдей, если честно, вообще без разницы. С её видения прошло уже полтора месяца — часики неумолимо тикали, и она уже сходила с ума, не зная, что делать и куда себя деть, лишь бы избежать итога.       Смерти.       Но Энид этого совершенно не понимала.       — Я могу за собой последить, спасибо, — проговаривает она сквозь зубы; взгляд метается к телефону, где высвечивается сообщение Бруно, лишь невинный вопрос, когда же они встретятся сегодня.       — Вопрос не в твоей самостоятельности, — всё тем же тоном поправляет Аддамс, — там будет слишком много людей. Незнакомцев в том числе.       Если честно, Энид это начинало доставать. Они спорили уже минут пятнадцать, не меньше, и Уэнсдей наотрез отказывалась пояснять, по какой же такой уважительной причине она должна слушать её. Она не домашний пёс, чтоб сидеть на месте по приказу. Она была оборотнем, в конце-то концов; свирепым, сильным существом, способным себя защитить.       У Уэнсдей сдавали нервы.       Больше обычного.       Мысли спутывались, пальцы дрожали, она не спала сутками в поисках решения, упиралась в один и тот же тупик, билась головой о стену в тупых конвульсиях, не зная, что с собой сделать. Обычная стойкость Аддамс сменялась тревогой, страхом, ранее ей неизвестным; поступки становились безрассудными, непонятными даже ей самой; попроси её кто-нибудь объяснить, что происходит, она врядли бы связала даже два слова. Как тогда объяснить причине этих волнений что происходит.       — Ты не можешь меня тут удержать силой.       Голос у Энид непривычно твердый.       Кажется, у Уэнсдей нервный срыв.       — Да как же ты не понимаешь!       Восклицание — не её обычная интонация. Глаза бегают — не её движение. Руки взмахивают, не слушаются, — не её. Страх в глазах полыхает адовым пламенем — не её.       Враньё.       Энид застывает.       Уэнсдей вся растрепана, жестикулирует, говорит невпопад, снова что-то про опасность, неизбежность, смотрит, словно зверь на Энид. Только зверь этот — оленёнок перед охотником, не более. Испуганный, всполошенный, метающийся от мысли к мысли.       Энид ни слова не может разобрать, но что-то щёлкает в её голове — Аддамс себя так не ведёт. Аддамс такого никому не покажет, и если кто-то услышит, что та потеряла контроль, то просто-напросто не поверит.       «Пожалуйста» звучит в среди всего месива слов; в глазах Уэнсдей мольба — словно перед святым образом, словно просит о пощаде, будто от этого зависит жизнь её собственная, будто ничего больше не имеет значения.       Аддамс не умоляют.       Энид готова поспорить.       В комнате грохот.       Уэнсдей падает на колени от безысходности, бессильно обнимает саму себя — чувствует, что заранее проиграла; в споре, в видении, вообще везде. Энид не по себе от этой картины. Слов больше нет. Только маленькая черная фигурка в центре комнаты, бесконечно трясущаяся, взъерошенная, запуганная.       Энид остаётся в этот вечер там же, где и черный комок из нервов и тревоги.                               

***

      Уэнсдей — дочь своих родителей. Отрицать это глупо. А она не глупая.       Яблоко от виселицы.       Уэнсдей от своего отца.       Перенимает многое. Ей это не нравится.       Она себе врёт.       «Улыбка Энид стоит того», — проносятся мысли шелестом в её голове, когда она делает полную ересь, которую сама бы ни в жизни не решилась бы. Даёт Энид болтать, позволяет трясти себя за плечи, касаться еле-еле. Позволяет ей своё личное пространство, делится вот так просто кислородом, дарит Энид возможность почувствовать её холод ближе, чем кому-либо. Энид шумная. Уэнсдей это не раздражает. Математика простая, как два плюс два.       Энид как-то случайно узнаёт, почему подруга носит именно такое имя, потому что до этого её голова как-то на автомате откладывает мысль якобы очевидную, что Уэнсдей родилась в среду.       — В пятницу.              Энид хмурится, не понимая.       — Детская песенка. Ребенок, рожденный в среду, полон горя. Больше мне подошло, как ты могла заметить.       Энид знает про песенку, вроде даже помнит слова, но ей абсолютно непонятно, почему именно среда. Вопрос повисает в воздухе, и будь Уэнсдей чуточку раскрепощеннее, она бы, как минимум, хихикнула.       — Моё полное имя — Уэнсдей Фрайдей Аддамс.       Это уже больше имеет смысла. Разговор уходит в другое русло, а фраза не уходит из головы Энид до ночи; под покровом темноты она хмурится, обняв уголок одеяла, раздумывает напряженно, вспоминает детскую песню. Ищет скрытый смысл, которым Уэнсдей не поделилась.       Ребенок, рожденный в пятницу, полон любви и заботы.       Невидимая лампочка будто бы вспыхивает над светлой головой. То, что Уэсндей своим существованием подтверждает слова песни, забавляет Энид.       Многие почему-то этого совсем не замечают, но Уэнсдей заботит многое и немногие. Она переживает за Юджина, когда тот в больнице. Переживает за Вещь, как за родного брата. Переживает даже за Энид — хотя этого она никак не может понять.       Уэнсдей сдержанна, а не безэмоционально. Энид это знает. Не понимает только, как другие этого не могут никак заметить. В движениях, во взглядах, в словах. Может, это потому что они не живут с ней — не видят этого постоянно; тяжело не заметить то, что всегда в поле зрения. Но Энид видит.                                     

***

      Уэнсдей — теплая.       Энид сходит с ума?       Возможно, это влияет надвигающееся полнолуние. Возможно, Энид не может держать при себе руки.       Возможно, руки при себе не может держать не она.       — Мне как будто бы не хватает касаний, — жалуется оборотень, распластавшись по своей кровати морской звездой. Она смотрит в потолок в надежде на ответ, но пару секунд в комнате тишина.       — Эта проблема решаема, — однотонно проговаривает Уэнсдей, и Энид чувствует толику надежды, прежде чем слышит следующие слова изо рта подруги: — У тебя достаточно много друзей для этого.       — Это не то, — хнычет оборотень.       Звук Аддамс привлекает: она наконец поворачивает голову и разглядывает соседку, едва прищурившись — движение незаметное для обычного глаза.       — А что было бы для тебя подходящим?       Уэнсдей редко проявляет искренний интерес к пожеланиям других людей, и Энид пару секунд пытается читать между строк — с Аддамс всегда так, подтекст на подтексте, никогда не знаешь, Что будут означать следующие слова с её языка; даже самые гнусные угрозы могут означать обожание. Неуверенная полуправда выражать нечто более тонкое, глубокое.       Уэнсдей как-то сказала, что Вещь соскучился по Энид, но тогда обе понимали, что это значит и кто действительно по кому заскучал.       Энид молчит, прожевывает слово, прежде чем выплюнуть его негромко, как бы чтоб проигнорировать, если станет слишком неловко:       — Ты.       Энид мерещится резкий полувздох со стороны Аддамс, и она прикрывает глаза, отдаваясь легкому послевкусию неловкого признания: ей хотелось касаний самого холодного, казалось бы, существа на планете. Почти смешно.       Уэнсдей иногда мелочами рассказывает о родителях: о трепетных касаниях, о глупых обращениях и нежно-голодных взглядах. Всё это с толикой отвращения, неприязни, присущей человеку, совершенно оторванному от мира романтики. Она никогда не упускает возможности напомнить родителям (и Энид) об этом. Проявление такой утопической преданности — поставить себя в жалкое, уязвимое положение, которое Уэнсдей никогда не займёт по собственному желанию.       Хотя родители иногда загадочно переглядываются — кровь Аддамсов удивительна, говорят, ты никогда не знаешь, когда тебе снесёт крышу. Семейное проклятие для Уэнсдей и самый сладкий плод для её родителей. Она отрицает, что когда-либо будет хоть малость похожа на них. А тем более на мать.       Но яблоко от виселицы.       Энид отворачивается на бок, прикрывает глаза — наплывают образы, как это могло бы быть. Как она могла бы обнять Аддамс, взять за руку, сплести пальцы, может, даже поцеловать? Но она никогда бы не позволила ей зайти так далеко. Ни в жизни.       — Я поддамся на твои касания, только если у меня руки будут намертво привязаны.       Конечно, колкость ожидаема. Но Энид всё равно вздыхает как-то чересчур грустно. Волчья натура бы проявилась иначе — доказать, взять, властвовать. Но Энид не похожа на большинство оборотней, она может лишь закусить губу и сжать веки. Глупо было даже надеяться, что Уэнсдей ей позволит более, чем уже привычные касания, которые они разделяли на людях.       Она задумывается о всех тех неловких толчках плечом о плечо. Уэнсдей была не против их. Да, она ничего не говорит, но иногда проскакивает незаметная ухмылка, и этого для девушки-оборотня более, чем достаточно.       За спиной не слышно ни звука, будто соседка и вовсе пропала. Может, заснула, а может, уже ушла из комнаты, подальше от Энид и её требовательности к близкому контакту. Наверное, она отдала бы какой-нибудь орган за возможность хотя бы обнимать темноволосую провидицу.       Скрип пола около кровати заставляет её подскочить с кровати в мгновение ока.       Перед ней стоит Аддамс — чертова Аддамс, с её пронзающим взглядом, аккуратными косичками и мягким черным свитером, в котором она ходила лишь в их комнате. Она смотрит на подругу выжидающе, рассматривает с ног до головы, будто прикидывает что-то, о чем оборотень даже спрашивать побоится, и ждёт. Ждёт, что Энид снова прочтёт между строк, снова догадается и поймёт Уэнсдей без слов, что лишние разговоры не понадобятся. Но терпения ей мало.       — Надеюсь, я не разочаруюсь в твоих узлах.       Голубые глаза распахиваются то ли в ужасе, то ли в восторге, и она наконец понимает, почему Аддамс зловеще стоит у неё над кроватью с двумя кусками веревки в протянутой руке.       Щеки вспыхивают сами по себе. Энид знала, что Уэнсдей необычная девушка, но каждый такой её финт заставлял ещё раз в этом убедится. Мало того, заставлял разбиться на осколки и заново себя собирать с пола, лишь бы не упустить момент.       — Ты хочешь, чтобы я…       — Нет. Ты хочешь, чтобы я поддалась тебе. Я дам тебе фору. И возможность. Как ты ею воспользуешься, зависит только от тебя, пёс.       Энид не теряет ни секунды — в мгновение ока они меняются местами, и на кровати валяется уже Аддамс, а оборотень, в секунду вдохновившись новообретенной смелость, седлает её где-то на уровне живота, ладони летают в попытках завязать хоть малость достойный уважения узел. Каждая рука — с разной стороны, иначе — а это знает Энид на все сто — Уэнсдей очень быстро выберется.       Не больше минуты проходит, как уже всё готово, спасибо волчьей скорости и скорому полнолунию. Энид чуть отползает, оценивает картину, что нарисовалась в её розовой постели; черное пятно посреди в виде Аддамс, что терпеливо сверлила взглядом Энид, точно готовясь сбежать в любой предоставленный момент.       Ей становится неловко. Она оглядывается по сторонам, находит удобно оказавшийся под рукой платок, сворачивает его — и завязывает глаза Уэнсдей.       — Умно, — всё тем же безэмоциональным тоном комментирует та в ответ.       У Энид дрожат руки.       Да Энид вообще вся дрожит. Перед ней гребаная Уэнсдей Аддамс, в её гребаной розовой постели, привязанная намертво.       — Что мне можно?       Вопрос шепотом звучит, отскакивает от стен, разрывает гул в ушах, становится абсолютно реальным, доказывает происходящее.       — Всё, — просто отвечает девушка. — Считай, что это тренировка для меня. Ты можешь делать всё, что пожелаешь, пока я не выберусь. Советую поторопиться, это не займёт много времени.       Энид помнит рассказ о том, как Уэнсдей распутала верёвки, когда её поймал новый клуб Беладонна. Не верить ей — фатальная ошибки, но она надеется, что нахождение рук вдали друг от друга усложнит задачу для Аддамс.       Она не знает даже, с чего начать, сердце в груди колотиться, а в голову пульсирует короткое «всё», и она тяжело сглатывает, разглядывая девушку под собой.       Она начинает осторожно, медленно, боязно — касается лица, и когти сами по себе появляются, не слушаются хозяйку; она смелеет и нажимает когтем большого пальцы на нижнюю губу Аддамс — капля крови не заставляет себя ждать. Энид мерещится, Что на секунду уголки губ Уэнсдей приподнимаются в голодной ухмылке, но она уверяет себя, что это её собственное сознание сходит с ума от новообретенной вседозволенности.       Она ведет ладони ниже — едва касается когтями горла, подушечками пальцев пробирается под свитер темноволосой, оглаживает ключицы. Она не решается зайти далее — боится. Пропускает части тела, спешит, не может насладиться, упивается мелкими касаниями; всё внутри мелко пульсирует, когда руки ложатся на бока Уэнсдей под свитером, и холодное тело вздрагивает от неожиданного жара вокруг.       Энид тяжело.       Она почти ложится на подругу: одно колено между ног, второе сбоку. Руки боязливо сжимают кожу на талии, лбом упирается в плечо Аддамс, находит хоть какую-то опору, тяжело дышит, глаза впитывают картину под ней.       Может показаться, что Уэнсдей не дышит вообще, но не для Энид. Она чувствует, видит, упивается тем, как труднее становится дышать ворону. Едва заметно.       Рука волчицы оборачивается вокруг талии, обнимает, прижимая к себе; оборотень кидает взгляд вверх — на бледное лицо, что казалось таким же безэмоциональным. Но ключевое слово — казалось. Потому что Энид видит всё.       И слегка подернутый кверху подбородок, и приоткрытые губы, и напряженные брови.       Она поднимает голову с плеча, обнимает Уэнсдей так, будто хочет в себя её всю вобрать, но никак не может.       Она мягко касается губами ключицы.       Уэнсдей коротко вздрагивает.       Поцелуи не прекращаются. Осмелевши, преодолевают расстояние от ключиц к линии челюсти; мелкие шажки, губы проходятся по каждому сантиметру кожи. От линии челюсти поцелуи смещаются, спустя короткое время Энид осторожно целует край уха Уэнсдей. Шумно выдыхает там же, будто только этого и желала.       Глаза метаются.       Можно всё, верно? Она хочет взять действительно всё.       Руки покидают талию Аддамс, опираются локтями в подушку под головой темноволосой, сама Энид склоняется над лицом ворона, словно загипнотизированная. Не может оторвать взгляда.       Она мечтает поцеловать Аддамс — и сама по себе мысль звучит безумно, а то, что ей можно, так вообще из роли фантастики.       Она тянется ближе. Хочет насладиться этим. Распробовать.       Губы уже в миллиметрах. Малейшее движение — накроют её собственные, и пути назад не будет уже никогда. Энид чувствует невыносимое желание, желание большего, дольшего, сладкого, тягостного и такого едкого…       Чужие руки упираются ей в плечи.       — Достаточно.       Энид сейчас разрыдается.       — Твои умения в узлах не впечатляют, — говорит Уэнсдей. Повязка с глаз спадает, и она отворачивается куда-то в сторону. — Это полезный навык. Тебе стоило бы обратить внимание на него.       Энид отстраняется от Аддамс в секунду — и вот уже она сидит не на ней, а около, подобрав под себя ноги. Послушный пёс, не иначе.       — Это утолило твою жажду? — Интересуется.       Энид быстро кивает. Она вся разгоряченная, всё её лицо пылает вплоть до кончиков ушей, саму её потряхивает от реальности произошедшего, но она кивает — хотя с радостью продолжила бы эту сладкую пытку.       Уэнсдей встаёт с кровати и размеренным шагом перемещается в другой конец комнаты; голодный взгляд Энид сопровождает её медленно, каждый шаг запоминая, на вкус словно пробуя.       Черт бы побрал этих Аддамсов.                               

***

      Что-то меняется.       Только Энид совершенно неясно, что именно.       Они не обсуждают тот вечер, не обсуждают произошедшее, не обсуждают горячие касания и тихие вздохи. Словно ничего и не было, и та ночь — плод бушующей фантазии Энид; она бы так и думала, если б не видела на следующий день след своих когтей на губах Уэнсдей.       Жизнь продолжается в том же ритме: солнечная Энид с извечным вырвиглазным цветом и хмурая Уэнсдей с гардеробом, подходящим для похорон.       Оборотень задерживает взгляд на губах подруги чаще положеного. Чаще, чем требуется. Чаще, чем хотелось бы.       Хотелось бы их касаться, а не всего лишь смотреть.       Но ей это нельзя — истина проста, как порядок дней недели. После понедельника вторник, после вторника среда, а Энид целовать Уэнсдей — нельзя.       Но она садится чуть ближе на общих занятиях, толкает её плечом чуть чаще, задерживается на её половине комнаты на пару секунд дольше. Смотрит пристально. Этого недостаточно. Не ей. Но оборотень готова терпеть — иначе, прояви она чуть больше настырности, лишилась бы и этих мелочей.       Ей безумно хочется, чтоб бледные ладони снова упирались ей в плечи, но на этот раз она продолжала — целовала, наконец, несмотря на протесты, касалась, чувствовала знакомый холод под подушечками пальцев.       Она невольно представляет это каждый раз, когда слишком засматривается на Уэнсдей на занятиях. Опомнится успевает только тогда, когда её встречает холодный взгляд непонимающих глаз.       Бруно чем-то помогает. У него смуглая кожа, темные волосы и он внимателен. Он не такой неловкий, как Аякс, его движения полный уверенности, а глаза усмешки. Он был бы невероятно хорошим вариантом для неё.       Ей парень даже нравится — полюбилась смуглая кожа, полюбились темные глаза и кудри.       Но это не его заслуга.       Энид это предпочитает игнорировать. Позже она также выбирает игнорировать бурлящее чувства в груди, когда Вещь рассказывает ей, как Уэнсдей бросила Бруно, будучи в её теле, узнав о девушке на родине.       Аддамс не плевать на неё. Ей есть дело до того, разобьют ли красочной девочке сердце. Есть дело до того, умрёт ли она.                               

***

      В лесу холодно.       Трава мокрая, земля мягкая, а кроны деревьев зловещи и неприветливы. Энид не нравится.       Но выбора у неё нет.       Зверь вертится на месте, пытаясь поудобнее устроиться среди деревьев и густых кустарников — ветки царапают, то волчью кожу не пробивают, задевают лишь уже имеющиеся раны, нанесённые другими волками. Зверь тихо скулит от боли и пытается усмирить дикое дыхание, успокоиться ненадолго и отдохнуть.       Уже надоело убегать, надоело натыкаться на охотников и ещё больше надоело натыкаться на других оборотней. Она не хочет убивать, не хочет никого ранить, но за последние два месяца ей пришлось повидать больше крови, чем она бы пожелала.       Чёрт бы побрал её природу.       Разбушевавшиеся мысли потихоньку отступают, на смену приходит размеренное дыхание и волк закрывает глаза, чтоб погрузиться в хоть какое-то подобие сна, пока оно не будет прервано очередной попыткой её убить.       Ей снится Невермор — её комната и теплая кровать, уроки с Йоко и Дивиной, снится жутко сладкий напиток, который тяжело назвать кофе. Иногда ей снится её соседка, но не задерживается во снах так, как Энид хотелось бы.       Шорох раздаётся неподалёку и сон уходит от неё также легко, как и пришел. Она внюхивается. Где-то неподалеку люди. Двое. Они пахнут металлом, жжеными проводами и грязью. Уши непроизвольно дергаются в сторону шума и зверь поднимает тяжелую морду, оглядываясь по сторонам.       Снова бежать.       — Я чую волка, племяшка, — слышится вдалеке с неадекватным смешком, Энид легко ловит слова и оскаливается.       Нос поражает новый запах — нечто мягче, приятнее.       Знакомое.       Она подрывается с места, разворачиваясь к голосам вдалеке. Мягко ступает по мокрой земле, подкрадываясь.       — Энид.       Волк жалко хнычет, едва завидев черную макушку. Не верит, застывает на месте, разглядывая соседку. Всё те же темные глаза, пронизаные эмоциями, которые не выскажет она сама, те же плотно сомкнутые губы, те же веснушки на щеках, та же самая смуглая бледная кожа, которую так и не смог заменить мальчик-оборотень в начале года.       Рядом с ней стоит мужчина в тяжелом пальто и улыбается, будто увидел роскошнейшее торжество, темные круги под глазами выдают безумство, присущее только семейству Аддамс.       Они её нашли.       Энид припадает к земле перед младшей Аддамс, складывает покорно голову на собственные лапы, смотрит снизу вверх жалким взглядом, будто извиняясь за свой внешний вид.       Уэнсдей словно бы копирует её действия — опускается на колени перед волком, чья морда, наверное, размером в пять раз больше её собственной. Ладони уверенно протягивает к светлой морде, взгляд изучает старый шрам на правой стороне, пальцы убирают мелкие травинки и мусоринки с пасти зверя.       Уэнсдей что-то говорит своему дяде, но Энид это не слышит, потому что ярко-голубые глаза обращены только на темно-карие, и они говорят совершенно не то, что выходит изо рта. По глазам оборотень читает «я же обещала».                               

***

      В убежище, предоставленном Фестером, прохладно и сыро, но Энид не жалуется — даже если бы могла хоть слово сказать вместо рыка, промолчала бы, просто довольная тем, что рядом с ней наконец есть хоть кто-то.       Ночь проходит беспокойно — Фестер где-то в окрестностях леса, лишний раз убеждается, что их не найдут, пока Уэнсдей усиленно занята трупом какого-то животного — Энид честно не хочет этого видеть, поэтому лишь сворачивается клубком неподалеку, выглядя даже комично с её размером посреди небольшой кухни.       От впервые за два месяца спокойного дрема волка отвлекает ладонь за ухом. Перед ней Уэнсдей на корточках, задумчиво разглядывает цветные пряди шерсти. Холодные пальцы проходятся по особенно приятному месту за ухом; Энид невольно вжимается в руку, тихонько проскулив.       — Пойдем со мной.       Волк нехотя поднимается, принюхивается — на кухне стоит запах жареного мяса. Она издаёт вопросительный звук, повернув голову к соседке, но та лишь недовольно подталкивает её идти в другую комнату. Оборотень повинуется, едва пролазит через дверной проём. Уэнсдей заходит следом за ней и только сейчас зверь замечает тарелку, больше похожую на таз, в её руках.       Темноволосая молча ставит её перед волком, и та вновь принюхивается, изучая блюдо перед ней.       — Для чудовища твоих масштабов ты слишком истощена, — размеренно произносит она, и зверь вслушивается в спокойный голос как в самую успокаивающую колыбель. — Ешь, пёс.       Энид незамедлительно исполняет сказанное — какой оборотень откажется от таза жареного мяса в здравом уме? Уэнсдей удаляется в угол комнаты, располагается на матрасе там же, и утыкается в ежедневник, что выглядит так, будто он старше, чем самые старшие из вампиров. Периодически мягкий взгляд темных глаз проскальзывает по оборотню в центре комнаты, что с удовольствием ест, и что-то внутри младшей Аддамс заметно успокаивается.       Энид заканчивает с ужином в рекордное время, облизывается, демонстрируя массивные клыки, скулит, как довольный щенок, и в пару шагов оказывается около матраса в углу комнаты. Она припадает на передние лапы, довольно вертит хвостом, пытается обратить на себя внимание и проявить благодарность одновременно. Уэнсдей поднимает глаза, изучает секундно зверя перед собой.       Оборотень подползает ближе, словно играется с провидицей; высунутый язык говорит о хорошем настрое зверя, и Уэнсдей невольно протягивает руку навстречу. В этот же момент, словно по команде, Энид с готовностью протягивает волчью морду вперед, осторожно укладываясь пастью на бедра девушки, беззаботно смотрит вверх, на знакомые карие глаза.       — Ты испытываешь моё терпение, Энид, — произносит она, но ни капли злобы или раздражения за этими словами не слышно, и оборотень выбирает остаться лежать на ногах человека.       Холодная ладонь ложится на голову зверя, словно признавая поражение, и Энид сладостно закрывает глаза, отдаваясь чувству безопасности в руках соседки.                               

***

      Ритуал проходит на следующий день.       Фестер с Уэнсдей снова заняты на кухне, пока волк лежит в подушках на черном матрасе в комнате, окутанный знакомым запахом и долгожданной безопасностью.       Уэнсдей осторожно будит зверя, и ноздри животного мгновенно улавливают запах человеческой еды. Фестера нигде поблизости нет, в комнате лишь они двое, предоставленные сами себе.       Уэнсдей говорит ей открыть пасть, и Энид подчиняется без единого писка. Пережевывает нечто, смутно напоминающее черствый хлеб с горечью волчьего лыка, недовольно рычит, но прекращает как только слышит «скоро всё закончится» и чувствует ласковую ладонь за ухом.       В этот раз просьбы открыть пасть нет — Аддамс проводит рукой по морде волка, чешет снизу, и Энид открывает рот сама, понимая безмолвную просьбу.       — Закрой глаза.       И вновь без единого протеста Энид подчиняется, всецело доверяя темноволосой девушке перед ней. Слышно шуршание, и ей на язык падает ровно три капли горячей жидкости, после чего она резко распахивает глаза, захлопнув пасть.       Испуг читается в звериных глазах, когда она видит складной нож на полу и кровь на той самой ладони, что ещё недавно ласкала её шерсть.       Оборотень поднимается на лапы, в панике ткнется мордой в шею провидицы, будто спрашивая, что она творит, но та молчит — оборачивает руки осторожно вокруг шеи массивного зверя, окровавленной рукой гладит еле-еле, и что-то внутри Энид трещит по швам, после чего она отключается.                         

***

             Энид становится тише.       Заметно тише.       Уэнсдей непривычно от слова «совсем» — её соседка почти не говорит, улыбается кратко, в глазах затеряно что-то, что распознать провидице не получается. Всё вокруг меркнет.       Энид перевоплотилась в тот же день после ритуала — Уэнсдей тогда обернула её в одеяло, уложила отдыхать и ушла обрабатывать собственную рану.       Девочка с цветными прядями волос возвращается в школу совершенно иная, и Аддамс смотрит на неё внимательно из-под ресниц каждую свободную секунду. Проходят уроки, встречи с друзьями, болтовня с Агнес, а мрачный взгляд оборотня не покидает, преследуя везде, находя её даже среди толпы из других учеников.       Это не единственное, что меняется. Второе замечает уже Агнес.       — Ты бегаешь за ней, словно она — единственное, что имеет значение, — говорит как-то, готовясь исчезнуть, как только недовольство сказанным обрушится на неё.       Но Уэнсдей вместо злобы кратко кидает на неё взгляд и вновь переводит его на волчицу в дальнем углу двора школы. Она болтает с кем-то из стаи и улыбается. Аддамс не из тех, кто будет объясняться перед кем-либо, но решает наградить ДеМиль простым ответом:       — Я ей обязана жизнью.       И рыжей девчонке совершенно необязательно знать, что скрывается за этими словами. Необязательно знать, с каким благоговением Уэнсдей смотрела на золотистого зверя, в которого может превратиться Энид; необязательно знать, с какой заботой готовила ей еду после возвращения, как осторожно очищала раны и расчесывала золотую копну с парой цветных прядей, переборов аллергию. Агнес попросту не нужно знать, что в семье Аддамс пожертвовать своей жизнью, своей человечностью — самый чистый и романтический жест, который можно произвести.       Потому карие глаза теперь преследует голубые. Потому теперь на столе Энид случайно появляются букеты красно-белых диантусов. Потому волчице дозволено больше, чем другим, хоть она сама этого и не понимает.       Уэнсдей быстро понимает, что Энид стала бояться грозы: в один из первых дней её пребывания в особняке Аддамс они застали непогодицу. Раскаты грома каждый раз отдавались вздрагиванием оборотня, паническим оглядкой по сторонам — среди шума подкрасться легче всего. Привычка, выработавшаяся за два месяца одиночества.       Аддам много думает о том, насколько Энид не заслуживает этого. Встретиться напрямую со своим самым большим страхом, о котором они говорили ни один раз, и провести с ним один к одному целых два месяца.       Во время раскатов грома Уэнсдей берет Энид за руку, переплетает пальцы и напоминает ей, что она не одна одним лишь взглядом. Слова лишние, да и не значили никогда ничего, Аддамс — это о действиях, и Уэнсдей ловит себя на мысли, что на Энид хорошо бы смотрелась её фамилия.       Это, конечно, даже мертвым знать не стоит.       Уэнсдей всеми силами старается вернуть искру своей соседке, уже любыми способами: соглашается, поддаётся на всё, позволяет слишком много. Проходит месяц, второй — и волчица улыбается чуть чаще, разговаривает чуть больше, и Аддамс довольна собой.       Энид нервничает часто — обращается в волка снова, и Уэнсдей всегда болтается где-то рядом. Гладит золотистую шерсть, называет её нежно querida, глаз не спускает с могущественного зверя.       Казалось бы, Энид становится легче в образе волка — когда она не заперта в теле животного, а имеет возможность обратиться обратно.       Они с Аддамс как-то гуляют в лесу в окраинах Невермора — Энид, с пушистой шерсткой и виляющим хвостом, и Уэнсдей с безэмоциональным выражением лица и внимательным взглядом. Всё это больше походит на выгул собаки, но темноволосая даже не против — видеть, как наслаждается погодой подруга, ей приятно.       Энид наворачивает круги вокруг девушки, подталкивает носом вперёд, быстрее идти, играется с ней, поднося морду к ладоням. Уэнсдей не сопротивляется — проходится ласковой ладонью по мокрому носу волчицы, ругается не всерьез на толкания, но потом чешет за ухом.       Энид останавливается где-то посреди пути и возвышается довольно перед подругой, оскалившись будто бы в улыбке.       — Что такое, пёс?       Вместе с вопросом Уэнсдей поворачивает голову набок, изучая радостную морду. Энид что-то рычит, после чего подходит ближе к провидице, ткнется носом к шее. Толкает чуть сильнее обычного — Аддамс от неожиданности падает на землю; поднимает вопросительный взгляд на волчицу, в глазах толика неуверенности.       Светловолосая вновь толкает её — на этот раз в плечо, и тяжелой лапой прижимает к земле.       У Уэнсдей дыхание застывает где-то в глотке.       Оборотни — существа мощные, сильные, быстрее многих. Энид, будучи альфой, особенно отличалась такими характеристиками, и потому быть прижатой одной лишь лапой такого зверя могло означать верную смерть.       Но на Уэнсдей, несмотря ни на что, смотрела пара голубых довольных глаз, и она абсолютно доверяла волку перед ней. Энид вновь проводит холодным носом по челюсти Аддамс, заставляя ту задержать дыхания, после чего лишь секунду раздумывает, прежде чем с особым удовольствием облизнуть сразу всё лицо подруги.       Уэнсдей негодующе пытается прикрыться, бормочет недовольно, и через мгновения перед ней уже светловолосая девушка, что заливается смехом от картины перед ней.Энид невероятно смешно от собственных действий, и она улыбается во все зубы, наблюдая за неуклюжими попытками Аддамс стереть волчью слюну с лица.       — Несносное животное, — ругается она, в душе радуясь виду волчицы, что сейчас довольно виляла хвостом, припав на передние лапы перед подругой. Может, это стоит того.                               

***

      В одну из первых ночей в особняке Аддамсов Энид никак не может успокоиться. Как непоседливый ребенок ворочается долго в кровати, все также неудобно устраиваясь на холодных простынях. За окном завывает ветер, и Энид совершенно не хочет быть одна, не хочет быть в холоде, не хочет ни на секунду оставаться наедине с собственными мыслями. Поэтому она делает самую очевидную вещь — встаёт с кровати, босиком пересекает границу коридора между гостевой и комнатой Уэнсдей, и осторожно стучит в дверь, переминаясь с ноги на ногу.       Её совершенно не удивляет, что младшая Аддамс до сих пор не спит, и она виновато улыбается, когда объясняет ей, что не может заснуть.       Темноволосая, конечно же, впускает её в комнату, задумчиво смотрит в спину оборотня, что уже с любопытством рассматривала кракена, вырезанного на раме постели Уэнсдей. Проходится рукой по дереву, плюхается со свойственной ей живостью на черную кровать и с вымученной улыбкой смотрит на подругу. Губы дрожат, не способные вспомнить сразу, как вообще улыбаться, и эмоция больше похожа на оскал; к счастью, Уэнсдей это совершенно не задевает.       — Тебя мучают кошмары? — интересуется она, и любой другой человек, услышав однотонный голос, подумал бы, что ей вообще без разницы, какой последует ответ. Но Энид — не любой человек, а Уэнсдей к ней не как к любому относится.       — Нет, — вздыхает волк, — но мне непривычно спать в пустоте.       Она склоняет голову набок, что-то вспоминая. Аддамс догадывается, что: тяжело забыть то количество плюшевых игрушек и мягких подушек, что окружало Энид, когда она спала в своей постели в Неверморе. Она об этом совершенно не подумала. Не задумалась приобрести хоть что-то для комфорта подруги, и в мыслях ей очень хочется себя ударить за такую глупость. Конечно, Энид было бы комфортнее в розовой постели с игрушками. Очевидно же.       Уэнсдей едва заметно хмурится, затем в три шага подходит к своему старому комоду и поочередно достает каждый ящик в поисках чего-то.       И минуты не проходит, как перед Энид возникает кукла.       Небольшая, детская, в черном платье и чем-то похожая на Уэнсдей саму. Видно, что игрушка совсем потрепанная годами, на шее какие-то следы — будто голову не раз отделяли от тела. Бесцветная кукла аккуратным движением оказывается в руках Энид; она рассматривает её несколько минут, пытаясь хоть что-то сообразить в слова, и лишь смотрит то на подругу, то на куклу, и оба взгляда наполнены непонятной даже для неё нежностью. Уэнсдей едва поднимает уголки губ — как тогда, вспоминает блондинка, когда дарила ей здоровенную куклу в начале учебного года. Она выглядит почти смущенно, когда кратко поясняет:       — Я с ней спала в детстве. Это Мария-Антуанетта.       Энид осторожно гладит куклу по лицу, стирая пылинки, проходится пальцем по линии на шее. Все-таки решается подать голос:       — Почему ей будто бы отрезали голову?       Уэнсдей нахмуривается, будто ответ абсолютно очевиден.       — Это Мария-Антуанетта.       Энид закусывает губу и кивает, будто бы это ей что-то объяснило. На самом деле же она только потом воспользуется телефоном, чтоб узнать, что имела ввиду её соседка. Сейчас важно лишь то, что детская кукла — жест заботы со стороны Уэнсдей, и эта игрушка не пугает Энид так, как пугала та, с человеческими волосами.       — Тебе игрушки приносят чувство комфорта. Можешь спать с ней, — на всякий случай объясняет младшая Аддамс.       Энид хочется плакать. Это такой глупый жест, такой робкий, интимный в каком-то смысле. Предложить любимую детскую куклу человеку, который в любой момент может превратиться в чудовищного зверя. Ладонь неосознанно гладит Марию-Антуанетту по голове, после чего, собравшись с силами и вытерев сбежавшую слезу, Энид осторожно спрашивает:       — Можешь побыть со мной, пока я не засну?       Уэнсдей молчаливо кивает, сгребает со своего стола журнал Офелии, и они переходят в другую комнату, гостевую, где должна была спать Энид. Она забирается в кровать, укрывается одеялом до самой шеи, прижимает куклу к груди, цепляясь в неё, будто в спасительный якорь. Руку любимого человека. Шанс быть ценной и важной для кого-то.       Уэнсдей располагается за столом напротив кровати, зажигает лампу, взглядом перепроверяет Энид, будто спрашивая, будет ли ей так спокойно. Та едва заметно кивает, одобряя источник света. Аддамс открывает журнал, принесенный с собой, и погружается в чтение.       Тяжелое дыхание оборотня неподалеку от неё постепенно успокаивается, превращается в тихое сопение. Она переворачивается набок, всё также сильно прижимая к себе куклу, и хмурые брови наконец разглаживаются, не оставляя за собой и напоминания о переживаниях. Уэнсдей рядом, от неё пахнет свежесрубленной древесиной, могильным камнем и кровью — последствия заживающей раны на ладони. Запах окружает оборотня, и Аддамс необязательно знать о том, что это в первую очередь успокаивает волка и заставляет наконец провалиться в заслуженный сон.                               

***

      Уэнсдей, если в кратце, ловит каждое изменение в Энид. Каждую чуть шире улыбку, каждый смешок, каждый нежный взгляд на цветы на своём столе. Ловит каждый неосторожный шаг, наблюдает за всеми вздрогами, смотрит внимательно, как она чуть ли не ходить заново учится. Заново учится радоваться, разговаривать, тараторить без устали. Если вкратце, то Уэнсдей бы расписала бесконечное количество томов и десятки страниц о том, как Энид снова становится собой. Той самой всеми любимой девочкой, той самой громкой и любопытной, той самой осторожной и внимательной.       Ещё больше бы слов Уэнсдей потратила бы на то, чтоб рассказать, как невероятно расцвела эта же девушка. Как она теперь была уверена в себе, как ставила себя перед другими, как восхитительна до дрожи в образе волчицы. Как она теперь мощна и величественна, как завораживает дух острыми когтями и решительной натурой.       Где-то в полке, в закромах, хранился бы маленький ежедневник, в котором Уэнсдей расписала бы, как теперь с особой нежностью Энид смотрит на неё, как легко и не раздражающе она касается кончиков её пальцев, как звонкий смех не заставляет уши в трубочки свернуться, как е улыбки оттаивают ледяное сердце.       Нигде никогда не будет написано, в каком ужасе Уэнсдей от того, что её маленькое чёрное сердце чувствует бесконечно много и горячо в отношении Энид.       Но всё это будет и дальше проявляться в действиях — в стиле Аддамсов, никак иначе.       Уэнсдей прислушивается к шагам за спиной, чтоб убедиться, что Энид за ней идёт, близко совсем, достаточно близко, чтоб она могла защитить от всего. Уэнсдей рассматривает общих знакомых и новых друзей оборотня из-за её плеча, ничего не говоря, но мысленно помечая, что никому из них её доверять нельзя. Энид — настоящая, и в горе, и в радости, и в слезах, и танцующая под блэкпинк, и уставшая, и прыгающая от радости, — вся она только для Уэнсдей, и остальным достаются лишь кусочки, случайно просочившиеся капли, что Аддамс не успела словить сама.       Вещь бы хлопнул себя по лицу, если б у него была такая возможность.       Младшая Аддамс предаётся тому, к чему бы в жизни не притронулась, не обратилась бы, не поддалась. Слушает Энид, смотрит на Энид, спасает Энид, замечает только Энид. Никого нет, да и никто ей не нужен больше — возможно, волчица не совсем понимает, что она сотворила с ней.       Аддамс ей предана, как собака, несмотря на иронию ситуации, и обязана жизнью, а ещё она всё ещё считает семейные традиции важными, и Энид теперь считает — частью её семьи.       Часть стаи. Часть семьи. Какая разница?       На кону была её жизнь, и она готова была отдать её, чтоб жила Уэнсдей.       — Ты меня балуешь, — смеётся Энид, когда Аддамс молча кивает на просьбу посмотреть с ней фильм.       Это было просто: оборотень внимала фильму, а Уэнсдей внимала ей. Что происходит на экране её совершенно не интересовало, а вот улыбка довольная на лице светловолосой и прикус губы на романтическом моменте — да.       Они сидят бок о бок в изголовье черной постели. Энид осторожно склоняет голову к плечу подруги, и та садится чуть повыше, заставляя светлую голову упасть на плечо. Новообретенная вседозволенность, о которой раньше оборотень могла только мечтать.       Уэнсдей вздрагивает, когда соседка лишь слегка поворачивает голову на плече — следует короткое дуновение в шею и светлые голубые глаза вопросительно смотрят вверх. Уэнсдей хотела бы проигнорировать этот щенячий взгляд, но она уже заранее знает, что не сумеет, а потому остается лишь поддаться глазам небесного цвета.       — Я хочу пообнимать тебя, — тихо проговаривает Синклер.       — Твоя тяга к прикосновениям отвратительна, — беззлобно отвечает Аддамс.       Энид знает, что если сейчас она скажет «но ты мне это позволяешь», то её тело завтра найду в канаве. Потому она делает то, что знает лучше. Медленно убирает ноутбук на стол поблизости и возвращается в мгновение к подруге. Кровать скрипит под непривычным весом, оборотень нависает над Уэнсдей с глуповатой улыбкой.       Аддамс упирается руками ей в плечи — лишь основанием ладоней, не касаясь пальцами, будто в страхе за неосторожные движения. Секунду тратит на то, чтобы взглянуть на светящееся буквально лицо, обрамленное такими излюбленными светлыми и цветными волосами. Затем, не подумав совсем, притягивает к себе, и с коротким вдохом Синклер оказывается в её объятьях, уткнувшаяся в шею подруги и подушку за ней.       Неровное дыхание постепенно успокаивается, когда Уэнсдей оборачивает руки вокруг её талии. Энид ткнется плотнее, ближе, обжигается холодной кожей, но не отстраняется. Они находят в этом непонятный комфорт — Уэнсдей со своей чрезмерной антипатией к любым касаниям и бесконечно теплая Энид.       Они приходят к этому не сразу: оборотень мелкими шажками и осторожными касаниями заслужила такое доверие. Попробуй она такое пару месяцев назад, возможно, осталась бы без рук.       (либо Уэнсдей снова бы молча положила ей в руки веревку. Энид еще не знает, что отказать ей Аддамс не в силах)       — Мне нравится тебя касаться, — бездумно произносит оборотень в пустоту, щекочет дыханием бледную шею.       Аддамс молчит, ведь что бы она сейчас не сказала — будет враньём. Она не ненавидит касания Энид, но она и не переносит касания в общем. Единственной правдой было бы сказать, как Уэнсдей хочет быть близко к ней, насколько это возможно, но об эмоциях словами она не может. Не умеет.       — Ты помнишь… — Энид вдруг замолкает, будто не понимая, как продолжить это предложение; брови сводит недовольно даже.       — Помню что, Энид? — Имя соседки сладко перекатывается на языке, хочется повторить его снова, но вместо этого на автомате выпаливает: — Тикток сожрал твои последние клетки мозга, что ты не можешь закончить мысль?       — Как я связывала тебе руки.       Уэнсдей чувствует тепло около шеи — результат смущения и раскрасневшегося лица Синклер, что сейчас незаметно прижалась ближе, будто пытаясь скрыть реакцию на собственные слова.       Это глупый вопрос. Так хочет ответить темноволосая, но вместо этого у неё перехватывает дыхание — такого быть не должно. Ей нужно собраться, остудить голову, ответить колкостью и заставить Энид забыть о том моменте слабости, пригрозить казнью или пыткой, чтоб ты точно понимала, о чем говорить вслух можно, а о чем нельзя.       Проходит минута, мозг перезагружается, мысли на место всё равно не встают, метаются в непонятках из угла в угол, не в силах найти себе покой. Придурковатый вопрос. Кто вообще такие задаёт?       Очевидно, что она помнит.       Как можно забыть разгоряченные касания любимого оборотня, как можно забыть, что когти, способные на части разорвать, так нежно водили по её телу, лишь оцарапав губы. Как возможно не вспомнить сбитое дыхание светловолосого чуда над ней, когда она целовала её шею и лицо? Как можно забыть тяжело скрываемое удовольствие и жар от взгляда, требующего ещё, когда рот произносит «достаточно», лишь чтобы не сгореть в отчаянном желании?       — Да.       Энид, ни на секунду не отставая, даже не подумав толком, произносит:       — Я бы повторила это.       Словно признание в тишине комнаты, слова теряются, замолкают, не желая оказывать честь смыслу сказанного. Правда, обрамленная в глупую игру, всплывает, карабкается и барахтается, пока Уэнсдей старается её утопить.       Но она знает, что отказать не в силах. Энид — словно проклятие для неё.       Когда она встаёт и молчаливо ищет нужную вещь, в её голове снова возникает образ родителей, таких счастливых в их вечном союзе. Она вспоминает отца, который никогда не отказывал её матери, всегда в готовности удовлетворить её малейшее желание, будь то преступление или кормить её с ножа.       Когда она протягивает верёвку оборотню, мозг упрямо фантазирует о том, что они тоже могли бы так. Что Уэнсдей могла бы, переборов себя, кормить Энид с ложки (пусть и не с ножа) и совершать ради неё страшное. Может, даже посмотреть все мультфильмы про Барби.       Ладно, с этим спешить она не хочет.       — Я ведь просто сказала, — смущается Энид, но веревку в руки берёт.       Уэнсдей лишь вновь кивает и садится на кровать, обращая всё своё внимание на щенка рядом.       — Ты этого хочешь, — произносит ровно, — а мне эта идея не противна. Вперед, пока я не нашла этой веревке другое применение.       Энид очень хочется спросить какое, но она не решается, взамен седлает подругу, тянется к изголовью кровати, чтоб осуществить задуманное.       Уэнсдей смеряет её задумчивым взглядом, разбирая по деталям напряженное лицо. Каждую черту, каждое подергивание губ, каждый робкий взгляд на девушку под ней и обратно на веревки. Энид пытается сконцентрироваться, завязать узлы крепче, туже, — в этом хорошо помогает новообретенная волчья сила — но не хочет навредить, а потому распутывает веревки, завязывает снова, тянет неуверенно.       — Не нервничай, — указывает Аддамс, в пятый раз встречая испуганные голубые глаза.       Энид ещё не знает, но разница этого раза с прошлым в том, что Уэнсдей не хочет говорить ей прекратить. Игра с самого начала нечестная, и исход уже одной стороне известен, а потому она лишь хочет, чтоб на запястьях как можно скорее сомкнулись хлипкие узлы и Синклер приступила к сладкой пытке.       — Что мне можно? — Она не смотрит на Аддамс, задавая вопрос, снова перепроверяет узел, не смея опустить взгляда.       — Правила не изменились, — следует простой ответ. — Ты связываешь, у тебя есть свобода. Я выбираюсь — свобода заканчивается.       Энид кивает, наконец набирается мужества взглянуть в карие глаза, Они отливают чем-то ещё незнакомым, неизученной эмоцией, в которую Синклер уже хочет окунуться с головой.       Она спускается ниже. Вбирает взглядом всё, что перед дней. Уэнсдей не на розовой постели, не выглядит раздраженной, — скорее спокойной, в ожидании.       Энид не знает, с чего начать.       Когти задумчиво останавливаются на талии, лежат поверх ткани, подушечки пальцев поглаживают осторожно, вспоминая, какого это, иметь вседозволенность.       — Ребенок пятницы полон любви и нежности, — Уэнсдей распахивает глаза, когда слышит слова Энид.       Оборотень выводит круги и незамысловатые фигуры на боках и животе Уэнсдей, не поднимает взгляда, задумывается. Слов своих не объясняет, но спустя некоторое время наклоняется вперед, упирается рукой где-то за головой соседки, мягкие губы приземляются на макушку темноволосой в осторожном поцелуе.       — К чему это? — спрашивает Аддамс.       Она чувствует еще один поцелуй на лбу, и какая-то часть сознания требует закончить происходящее сейчас же. Сердце указывает обратное, больно сжимается, замирает, затем с новой скоростью бьётся, никак не может определиться, какой же ритм держать. На коже под поцелуями ощущается трепет непривычный.       Её тянет ко дну, она быстро это понимает. Потому что поцелуи осторожные на этом не прекращаются, а вместо ожидаемого горячего желания Энид проявляет к ней невиданную доселе нежность. Она в каждом касании — в робком поглаживании плеча, талии, щеки. Энид с особой осторожностью кладёт ладонь на линию челюсти Уэнсдей, и с ещё большей аккуратностью отворачивает её голову вбок, поглаживает большим пальцем кожу щеки, словно в благодарность за беспрекословное послушание, и награждает ласковым поцелуем в висок.       — Хорошо, что почти никто не знает о твоём среднем имени, — всё также загадочно продолжает волчица, роняя поцелуй у края уха; Уэнсдей чувствует жар на кончиках там же, — мне нравится, что о твоей нежности знаю только я.       — Вздор, — протестует Аддамс, но голос её тих и слаб, и она ненавидит себя за то, как легко сдалась в ласковые руки.       — Агнес спрашивала, почему ты всегда ходишь за мной по пятам, — мягкие губы гуляют у челюсти, задерживаются под ухом.       — Не наблюдаю корреляции.       Энид улыбается ещё шире — не грозно, не жадно, просто улыбается своей искренней улыбкой, солнечной и яркой. Следующий поцелуй приходится снова на макушку, а потом — дорожкой щекотной по рукам, вверх, к запястьям.       — Йоко спрашивала, когда мы начали встречаться, — поцелуй на пульсе, а потом во внутренней стороне ладоней. Энид заново затягивает полуразвязанную веревку туже, лишая Аддамс всего прогресса, а затем поцелуями вновь спускается ниже. — Потому что ты всегда слишком близко ко мне. Мне тоже интересно: когда?       — Наш союз и его аспекты не касаются её, — Уэнсдей недовольна, — если она хочет сохранить клыки.       Лицо Энид слегка краснеет на слова о союзе. Она оступается и неосторожно целует младшую Аддамс в шею, задерживая губы там дольше, чем где-либо. Волчий слух улавливает срыв в дыхании темноволосой, но Синклер решает его проигнорировать, вместо этого снова подаёт голос:       — А что у нас за союз?       Уэнсдей от проблем сбегать не любит, но сейчас бы хотела избежать конфронтации любой ценой. Глупо было предполагать, что Энид — её замечательная, умная волчица, — не заметит изменений в поведении подруги. Не заметит цветов и не поймёт их значения.       Поцелуи продолжаются, Энид осыпает ими всю шею Уэнсдей в бестолковой попытке отвлечься от того, как участилось сердцебиение обычно спокойной девушки.       Руки уже сами просятся ближе, и оборотень прижимается ближе в попытке успокоить разгорающееся желание; ладонь скользят под черную футболку, держат в руках чужое тело, будто нечто очень хрупкое. Ласковые пальцы натыкаются на неровности на животе, и Энид привстаёт, усаживаясь на пятки.       Футболка Аддамс приподнята, и на оголенном участке кожи видно созвездие шрамов. Самый очевидный — от кинжала чуть сбоку. Рана, вылеченная магией, оставила после себя гадкий шрам, и руки Энид неосознанно проходятся по нему, заставляя Уэнсдей дернуться.       Движение почти незаметно, но Энид его видит. Потому что она всю её видит, словно бы насквозь. Не прогадала и с нежностью, и с касаниями, и с тем, что Аддамс — только кажется холодной, а в самом деле лишь робкая девушка, что пытается добиться своего, несмотря ни на что.       У неё в голове ноль мыслей, когда она опускается и осторожно целует место шрама.       — Энид…       Тёплые губы не отстраняются от неровной кожи, когда волчица поднимает взгляд. Глаза у неё в моменте становятся какие-то особенно светлые, чистые, наполненные лишь безмерной любовью. У Аддамс глаза наполнены тем же, только они темные, черные почти, не в силах оторвать взгляда от светлых. Взгляды пересекаются, как всё, что с ними связано, — цветное с монохромом, радость с угнетением, громкость с безмолвием, простота с архисложностью.       Энид поднимается с грацией волчицы, перемещается осторожно, нависает над Уэнсдей, с щенячьим взглядом рассматривает веснушки на лице подруги.       Слов ни у кого нет — Аддамс способна только на постыдный хрип.       Синклер вновь целует провидицу — в лоб, в висок, в ухо, в челюсть.       Ласковый поцелуй приземляется на нос Уэнсдей, а в следующую секунду их лбы сталкиваются. Только сейчас обе понимают, что Энид еле дышит, и таких поцелуев ей уже недостаточно. Она едва подаётся вперед, но останавливает себя, и Аддамс уже теряет терпение; пытка совсем затянулась, и скоро…              Энид бросает взгляд на запястья темноволосой и почти хнычет.       — Выбралась, — выдыхает, не отрывая взгляд от полных губ в миллиметрах от её лица.       Она нехотя отстраняется.       Уэнсдей дергается вслед за ней.       Руки сжимают плечи светловолосой, не дают дальше отстраниться, и Энид испуганно смотрит на подругу. Та недовольно закатывает глаза и тянет её обратно.       Губы сталкиваются почти болезненно, кто-то кому-то неосторожно проходится зубами, металлический вкус поцелуя наполняет сознание обеих.       Уэнсдей целуется также, как делает всё остальное, — с контролем, анализом, точностью. Энид без боя принимает поражение, отвечает на поцелуй, возвращает их в исходное положение: затылок Аддамс касается подушки, а теплые руки Синклер возвращаются на талию подруги. На плечах расцветают следы от жесткой хватки провидицы даже сквозь одежду.       Отстраняться друг от друга не хочется, и Энид лишь на долю секунды это делает, а затем снова целует темноволосую, нежно сминает губы под своими; мягкие руки вдоль по телу проходятся, держат бледное лицо, будто самый дорогой камень в её жизни.       В мгновение ока Уэнсдей оказывается в самой нежной ловушке в её жизни: Синклер отстраняется лишь чтобы продолжить осыпать быстрыми и смазанными поцелуями всё лицо провидицы, забыв о любых ограничениях и правилах. Как на бегу, она постепенно замедляет поцелуи, успокаивает дыхание, смотрит с широкой улыбкой на младшую Аддамс, неверяще огибает взглядом собственную помаду, размазанную по лицу соседки.       — Несносное животное, — беззлобно произносит Уэнсдей, не спуская взгляда со светловолосой. — Сделай это ещё раз.       И Энид вновь её целует с радостным писком.       Аддамс до беспамятства влюблена. Её родители были правы. Любовь её обязательно поглотит.       Не то чтобы она сопротивлялась.