'Revenge is a Fool's Game'

      Артур был чертовски горд собой. Полные карманы денег, чистый нос, незапачканные кровью руки. Лошадь под ним тоже рысила грациозно, с гордо поднятой головой, и длинная грива развевалась под ветром. Он напевал незатейливый мотив и небрежно касался края шляпы в знак приветствия, когда встречался с очередным путником на дороге.       Он и сам не понимал, как ему хватило терпения выжидать неделями, чтобы всё прошло точно по плану Датча и Хозии. Но, чёрт возьми, сработало! Его губы всё ещё кривились в весёлой усмешке всякий раз, как вспоминались вытянутые лица кучера и охранника — чертовски смешные на фоне их ладных костюмов. И визжащие возмущения: «Да как вы смеете грабить дилижанс мистера О’Райли!» Неужто и правда думали, что, раструбив на весь штат о том, что возят богатеев, останутся нетронутыми? Чёртовы болваны.       На востоке, за его спиной, собиралась гроза. Тучи крались медленно, иссиня-чёрные с белым подбоем, а впереди раскинулись солнечные просторы Хани-Медоуз. Высокая трава перекатывалась волнами под тёплым ветром, вместо барашков поблёскивали золотистые колосья, и воздух был пропитан душным ароматом цветущих полей. Повсюду жужжали пчёлы — недаром луга назывались медовыми.       Артур отпустил поводья и позволил лошади попастись на сочной траве.       Свободно опираясь на переднюю луку, он сквозь прищур наблюдал за штормовыми тучами. Чёрт, буря разразится на славу. Хорошо, ему некуда было спешить в этот раз. Он уже воображал, как будет сидеть под крышей скромного дома, держать на руках неугомонного Айзека, слушать рассказы Элайзы, а за окном будет рокотать гром и оглушающе гудеть ливень. Нет, не создан он был для жизни на одном месте, но, чёрт возьми, приятно было всё же хоть иногда встречать грозу под крышей дома, а не под навесом палатки. Тем более дома, где ему на редкость были рады.       Артур покрутил головой с ленивой задумчивостью. Среди сочной зелени мелькали пучки самых разных цветов: синие, белые, жёлтые, красные, сиреневые, малиновые… Он чесанул шею и даже перенёс вес, чтобы спуститься с лошади и собрать букет. Но одумался. Ни разу не приносил Элайзе цветы, и начинать не стоит — засмеёт ещё. А вот деньги на новое платье он ей всё равно всучит, как бы ни отнекивалась.       На подъезде к дому, когда за деревьями показалась островерхая крыша, Артур пустил лошадь неторопливым шагом. Сунул руку в седельную сумку, вытащил аккуратно обмотанный бечёвкой свёрток и снял упаковку. Жестяной игрушечный паровозик блестел свежей краской, переливался в лучах солнца, как чёртов бриллиант. К губам Артура пробиралась плутовская ухмылка. Прятать игрушку он не стал. Маленький проказник всякий раз замечал его издалека, как ни таись, мчался навстречу со всех ног, звенел, как колокольчик, на всю округу — устроишь тут сюрприз, как же.       Проклятье, с таким зорким глазом и острым чутьём из Айзека мог выйти отличный, чёрт возьми, законник!.. Артур попытался представить, как его малец, уже взрослый, надевает кандалы на своего старика… Так и не смог вообразить. Непонятно, что было страннее — сама ситуация или мысль о том, что однажды Айзек будет взрослым мужчиной. Артур усмехнулся и в недоумении качнул головой.       Правда, в этот раз Айзек его не встретил.       Его встретили две могилы на лужайке под деревом.       Застыв в седле каменным истуканом, Артур тупым взглядом таращился на пару деревянных крестов. …такая светлая древесина… На свежую землю — один холм большой, другой маленький. …как бурые бородавки на траве… На увядшие букеты цветов, сорванных тут же, у дома. …опоздал всего на несколько дней… На имена. Их имена. …выжигала умелая рука…       Он просто сидел и смотрел. Левая рука впивалась в рожок, жилы горели; пальцы правой сомкнулись кольцом вокруг паровозика, держали бережно, как пойманную бабочку. Отражения крестов рассекали блестящие глаза, как перекрестия прицелов.       Из-за грохота сердца он не слышал собственных мыслей. Может, и к лучшему. И в душе было тихо. Пусто. Будто его выпотрошили, а он даже не заметил.       Поэтому он просто сидел и смотрел.       — Ты знаешь, кто я и чем зарабатываю на жизнь, — говорит Артур, разводя руками.       Элайза расправляет потёртый передник на заметно округлившемся животе. Ставит локоть на стол и подпирает рукой голову. Смотрит на него с безмятежным видом.       — Гордость — это для богатых, Артур. Я хочу вырастить твоего ребёнка и от помощи отказываться не стану.       Он в молчании чешет затылок. Чёрт, до него всё ещё не дошёл смысл слов «его ребёнок».       — Я буду приезжать, — обещает он. — Не знаю, как часто, но буду.       Элайза улыбается ему этой своей беззаботной улыбкой, будто они обитают в разных мирах.       — Приезжай. А я… ой, мы будем ждать.       Перед ним возникло мрачное лицо хозяина соседней усадьбы; его жена топталась чуть поодаль, заламывая руки.       — Мне очень жаль, сынок. Всё не верится… — пробормотал фермер, снимая шляпу.       Стеклянный взгляд Артура сместился со взволнованной женщины к шляпе в руках фермера; узловатые пальцы грубо сминали старый фетр.       — Их взяли? — спросил Артур ровным тоном.       Фермер покачал головой.       — Ушли, негодяи проклятые, — выплюнул он. — Пока суть да дело, пока шериф… Говорят, залётные.       Край шляпы в пальцах фермера начал медленно разрываться.       — Что ещё говорят?       — Трое их было. Вроде на запад поехали. Там на ранчо Хиллсайд что-то произошло, после того как… — Фермер осёкся. Дёрнул руками, заметив, как разрыв проел поля до самой тульи. — Кто бы мог подумать, что здесь кого-то грабить станут…       Элайза принимает из его рук пачку купюр. Отсчитывает со скрупулёзным видом, берёт только часть, а остальное возвращает ему.       — Не хочу лишних денег в доме, — твёрдым тоном заявляет она, пряча банкноты в корсет.       — С чего это они лишние? — ворчливо возмущается Артур. — Купи себе всё, что надо, там… Платья, посуду, не знаю… И для малыша.       — Всё, что надо, и так есть, — отвечает она, покачивая люльку. Артур закатывает глаза и бегло осматривает скудно обставленную комнату. — Все здесь живут скромно. А лишние деньги могут беду накликать.       Он приваливается плечом к стене, скрещивая руки на груди. Бросает взгляд в люльку — быстро, опасливо… всё ещё застенчиво, чёрт возьми. Замечает только торчащий над пелёнками крошечный нос, и его сердце сбивается с ритма.       — Ты хотела научиться читать и писать, — не сдаётся Артур. — Заплати этой миссис… как там её? Ну которая из города приехала. Пусть она тебя учит, а ты потом сможешь учить Айзека.       Элайза заливисто смеётся, не боясь потревожить детский сон.       — До того момента ещё столько времени! Я ж не настолько глупая.       Уходя, он всё равно суёт оставшиеся в пачке деньги в цветочный горшок у двери. А в его следующий визит Элайза, сурово сдвинув чёрные брови, будет отчитывать его за это. И он будет шутить, что она на нём тренирует свой «материнский норов».       Да, ублюдки поехали на запад. Он шёл по их следу, как адская гончая. А следили они много. Увели лошадей с ранчо Хиллсайд. Ограбили торговый пост у переправы. Три ночи и два дня кутили в салуне в поселении железнодорожников, а наутро третьего дня рабочие погнали их прочь. Стукнули по голове ковбоя на перегоне, пристрелили телёнка, забрали мясо. Где-то подобрали четвёртого — с бельмом в левом глазу, взяли обоз с выпивкой неподалёку от станции Уиллард. Купили заячьих шкур на воротники у кочующего охотника. Переждали на окраине ранчо Буффало-Крик, пока пройдёт гроза на перевале.       Артур не пережидал — ехал сквозь бурю. Лошадь упрямо карабкалась по очередной раскисшей тропе. Дождь сыпал в лицо, по щекам скользили капли, и он упрямо стирал их тыльной стороной руки, быстро и грубо. Ехал. На запад, на север, снова на запад, на юг, на северо-запад… Останавливался, чтобы дать лошади отдых. Чтобы перекусить. Точно по часам. Разводил костёр, готовил безвкусную похлёбку на ужин, съедал всё до капли. Чистил лошадь; её живое тепло обжигало ладонь. Чистил пару шофилдов; белая сталь согревала пальцы. Потом, как садилось солнце, устраивался на лежанке. Прижимал к груди игрушечный паровозик и засыпал, ощущая через рубашку холод блестящего металла. И с рассветом отправлялся в путь.       Он много думал, но только о деле. Как лучше срезать, чтобы выгадать лишние час-два, где искать следы, как говорить с теми, кто мог что-то видеть. Говорить приходилось много, больше, чем хотелось, но всё, что не касалось поисков, исчезало из его головы, будто унесённое порывом ветра. Он спрашивал. Они отвечали. Сердитый охотник с длинной бородой яростно тыкал кривым пальцем куда-то на запад. Хозяйка придорожной гостиницы, пахнущая ликёром и мылом, крестилась и проклинала их гонор. Лесоруб без двух пальцев выплёвывал слова быстрее, чем они приходили ему на ум. Все они, единожды взглянув в его ледяные глаза, вдруг решали, что говорят не с человеком, а с воплощением кары Божьей. Маршал, рейнджер, помощник шерифа — какая к чёрту разница! В их глазах он был стихией, и никто из них не смел ему перечить, как никто в здравом уме не посмел бы останавливать бурю. Артур никого не переубеждал.       Его хладнокровие питалось из пустоты. Тяжёлой, чтоб его, пустоты. Казалось, однажды он опустит взгляд и увидит под рёбрами бесконечную беспросветную бездну. Он не чувствовал ничего. Даже того, что должен был чувствовать. С другой стороны, его разум был чист. И этого было достаточно.       Четвёртый, с бельмом, совершил, пожалуй, худший выбор в своей жизни и снова отстал от прочей шайки. А вскоре встретился с Артуром.       — Ты что, следишь за мной, приятель? — дерзко выкрикнул одноглазый, остановившись поперёк тропы. Сам был не старше Артура. Восседал на поджаром иноходце, как грёбаный шейх.       Артур неторопливо нагнал его.       — Друзей твоих ищу.       Хлыщ красноречивым жестом опустил ладонь на револьвер с позолоченной резьбой на рукояти. Руки Артура свободно лежали на бёдрах; взгляд медленно поднялся от кобуры к свежевыбритому наглому лицу.       — Только потому, что тебя там не было, я дам тебе один шанс рассказать, где остальные, — спокойным тоном проговорил он.       Одноглазый вскинул руку с револьвером:       — Я тоже дам тебе только один шанс пойти к чёрту.       Артур выровнялся в седле, глядя на него в упор поверх наставленного дула.       Одноглазый презрительно фыркнул. Курок податливо пошёл вниз под его пальцем. Ветер подхватил несколько смольных прядей в чёлке иноходца. По коричневой земле скользнула тень парящего в небе грифа. Глаз с бельмом застыл, другой чуть прищурился.       Звук выстрела разнёсся над холмом, и одноглазый заверещал, хватаясь за отстреленные вместе с револьвером пальцы; иноходец под ним нервно дёрнулся.       — Извини, слегка рука дрогнула.       Артур сунул шофилд в кобуру. Спешился и стянул одноглазого с седла. Малый шмякнулся об землю с гулким стуком. Удар вышиб воздух из его лёгких, и он заткнулся. Правда, ненадолго. Плевался слюнями и проклятьями, пока Артур вязал его по рукам и ногам:       — Ты кто такой, сукин сын, а? Законник? Охотник за головами? Какого чёрта тебе надо, сволочь? Я чист как младенец! Или тебе деньги нужны? Да пошёл ты, я пропил всё! Но, клянусь богом, я тебя разделаю! Я буду пилить твои грёбаные пальцы медленно и мучительно!       Грязный сапог Артура стал ему на горло, и малый захрипел.       — Где твои дружки?       — Д-да… п-пошёл… ты!       Артур тихо хмыкнул, взял конец, подошёл к своей лошади, накинул петлю на рожок, завязал узел. Дёрнул, проверяя. Дорога рассекала надвое сухие поля, покрытые стернёй, как щетиной. Никого на мили вокруг. Артур сел в седло и обернулся через плечо. Одноглазый, что до того бился в пыли, как змея на углях, вдруг оцепенел. Вены под шёлковым платком на шее вздулись; лицо пошло багровыми пятнами. Он ошалелым взглядом проследил верёвку от петли на своих ногах к лошади. И пронзительно заверещал. Его иноходец помчался прочь. Артур отвернулся и прищёлкнул языком. Лошадь пошла, плавно переходя на рысь, сворачивая с тропы на ухабистое поле. Малый орал во всё горло, визжал, вопил, рыдал, захлёбывался мольбами и проклятьями — так же, как землёй и мелким мусором из-под копыт. Его истошные крики разгоняли птиц и зверей. Даже гриф улетел. Артур не оборачивался. Порой наклонялся вперёд, чтобы ободрить встревоженную лошадь. Наконец среди несвязных воплей и ругани зазвучало то, чего он ждал. И, только когда он услышал всё, что нужно, он остановился.       Безмозглый и упёртый болван попался. Сам виноват: всё могло кончиться гораздо раньше. Теперь кувыркался в траве, перепачканный пылью и кровью, с разодранной в клочья рубашкой и ободранной до мяса кожей на спине, на плечах, на спесивой — хотя теперь уже жалкой — морде.       Артур отвязал от седла верёвку и отбросил конец.       — Развяжи меня!       — Сам справишься.       — Г-гори… в аду… т-тварь… — с кровью выплюнул одноглазый.       — Уже.       Айзек стягивает с него шляпу и прячет в ней своё крохотное лицо. Артур держит его одной рукой, едва ощущает его вес, но чувствует его тепло, мягкость тела. Вдыхает запах — какой-то особый, которым пахнут только дети. Элайза встряхивает очередную пелёнку и вешает на верёвку.       — Пастор Коди говорит, что те, кто потворствуют злу или пользуются его дарами, сами злодеи, — рассказывает Элайза. — Это мы с Айзеком злодеи, выходит.       Артур раздражённо закатывает глаза.       — Много он знает, пастор твой. Живёт на пожертвования, ни черта не делает. Окажись он на улице с голой задницей, заговорил бы по-другому.       — А вы опять ездили в те трущобы?       — Нет, в другие. — Артур пытается не смеяться, глядя, как Айзек почти полностью исчезает под шляпой. — Там… мрак. Датч раздал почти всё, что мы взяли у того… чёрт, как там его называют? А!.. Магната. Поэтому я ненадолго в этот раз. Но… им нужнее.       Элайза расправляет на верёвке его свежевыстиранную рубашку.       — Ну и вот как же это? Сотворили зло, но ведь и доброе дело тоже.       Артур смотрит на неё и скребёт подбородок.       — Ага, и такое бывает.       Она отбрасывает за плечо тёмную косу и качает головой:       — Иногда я жалею, что мир такой сложный.       Артур усмехается:       — Это ты ещё Датча не слушала.       Заброшенное ранчо притаилось в уютном уголке: в одну сторону лес с вековыми деревьями, в другую — бескрайние поля, а со двора открывалась панорама долины у подножья высокого холма. С востока скоро надвигались тучи, вечернее солнце торопливо меркло.       Артур наблюдал издалека — ещё одна призрачная тень у кромки леса. Он полез в сумку за биноклем, и взгляд упал на отражение в луже. С тёмной грязной поверхности на него смотрели горящие белым пламенем глаза. Ветер тревожил воду, и за этими глазами будто бы ничего не было: его лицо, он сам был не больше, чем мутный силуэт.       Он отвернулся и достал бинокль. Территория была необжитая, или мерзавцы не хотели выдавать, что ранчо обитаемо. Пять лошадей бродили в загоне. Из трубы в большом доме шёл дым, светились окна.       Вот они, твари. Все трое.       Как их только ни называли, как их только ни описывали: здоровый, рябой, сутулый, хриплый, кудластый, со шрамом, свирепый, северянин, южанин, наглый, трусливый, слюнявый, бородатый… Какая к чёрту разница, кто из них кто. Он их различит по-другому.       Собрались за щедро накрытым столом. Двое других раздавали пиво из ящика. Смеялись, ублюдки. Поднимали тосты. Хозяйничали. Вошла женщина, водрузила по центру стола тяжёлую кастрюлю. Радостно захлопали. Женщина играла в смущение. Один её смело тискал, она притворно колотила его. Уселись за стол вшестером, сцепили руки. Молились.       Артур опустил бинокль.       Что ж, правильно, что молились… Да без толку.       Бога не существовало. А дьявол… О, дьявол был. В каждом движении его пальцев, медленно, методично досылающем патроны в револьверные каморы. Один за другим. В каждом неслышном шаге, приближающем его к ранчо. В каждом размеренном вдохе и выдохе, усмиряющем его проклятое сердце.       Курок щёлкнул с порывом ветра.       Дверь открылась под звуки зычного хохота.       Скрип потёртых половиц растворился среди звона тарелок.       — Какого?!       Два выстрела, и двое лишних стали мертвецами. Один мешком повалился на пол, второй ткнулся простреленной головой в плечо женщины. Она застыла, вскинув руки к груди.       Щелчки вновь взведённых курков растаяли в гаснущем эхе выстрелов.       Твари и рыпнуться не успели; теперь беспомощно скребли ногтями по столу. От вытянутых лиц разило неверием и злостью.       Артур направился к столу. Пол вздыхал и постанывал под каждым мерным, тяжёлым шагом. Тихо поскуливала женщина. Он остановился.       — Мужик, ты кто, твою мать?! — рявкнул ублюдок во главе стола. Рослый, косматый.       Артур смотрел. Взглядом таким же непроницаемым, как дула наставленных револьверов.       — Хани-Медоуз.       Случайным людям эти два слова не сказали бы ничего. Тем, кого он искал, они бы сказали достаточно. А это — были именно те, кого он искал.       Трое мерзавцев обменялись беглыми взглядами. А женщина всё таращилась на него круглыми глазами, как на ожившее пугало, в истовом недоумении.       — Это была мать моего ребёнка. И мой сын.       Артур наблюдал, как сереют их лица. Морда косматого каменеет; он сглатывает, кадык тяжело ползёт на коренастой шее, и он остервенело держит взгляд. Рябой, слева от него, часто моргает, будто пелену отгоняет; ноздри вздуваются, в углу рта вырастает и лопается пузырь слюны. Напротив сутулый, смотрит в стол, губы дрожат, длинная борода трясётся.       Он ждал ярости. Предвкушал её. Думал, что именно ярость вырвется из бездны в груди, как из преисподней, и тогда он доверит себя её чёртовой воле. Но ярость молчала. С каждым мгновением он всё отчаяннее всматривался в каждую сволочь. Думал, надеялся, почти в беспомощности, что, смотри он достаточно долго, — и они из людей превратятся обратно в чудовищ. И ярость проснётся. Ни черта подобного.       Женщина не вытерпела первой. Рехнулась от тишины? Или поняла всё раньше других. Может, даже не по его словам, а по спокойному ровному голосу. Поняла, что это было не объяснение, не напоминание — приговор. Глаза Артура чуть сузились, когда она выбросила руку к револьверу мертвеца. Артур выстрелил, и она упала с кратким воплем.       — Катерина! — взвыл рябой. Дёрнулся, но остался на месте; застучал кулаками по столу.       Артур снова взвёл курок. Три цели, девять пуль.       Рябой вскинулся на него; глаза лезли из орбит, изо рта летела слюна:       — Ты убил её, ублюдок! Убил! Сучье ты отребье! Её там не было! И меня не было! Я снаружи караулил!       Артур проследил за реакцией двоих других. Сутулый так и сидел с опущенной мордой. Рожа косматого посуровела; последние слова рябого заставили его искривить губы. Значит, кто-то из них…       — Грёбаные десять долларов! — с надрывом заорал рябой на приятелей.       На миг внутри у Артура что-то поднялось и ухнуло в самые печёнки; во рту стало противно. Десять долларов… Десять. Грёбаных. Долларов. А если б тысяча — было бы легче?       — Вы знали, там нечего будет брать, — ровным голосом произнёс он; взгляд прояснялся. — Но всё равно пошли.       Рябой вцепился в волосы и уронил голову на стол.       Косматый молча двинул нижней челюстью. Он сидел по-хозяйски, почти вальяжно, руки тяжело покоились на столе, во взгляде читалась мрачная сдержанность. И адски трепетала широкая вена на толстой шее.       — Это была случайность, мистер, — сиплым голосом заговорил он. — Твоя баба сама виновата. Всё прошло бы тихо, но она схватилась за ружьё.       На стене у входа висит старый карабин.       — Господи, Элайза! — восклицает Артур с весёлым недоумением. — Где ты взяла эту штуковину?       Он снимает ружьё со стены и усмехается, а она упирает руку в бедро.       — Старик один в салуне оставил. Сказал, ему больше не нужно.       — А тебе зачем?       Элайза приподнимает плечи.       — Ты сам говоришь, кругом много плохих людей.       Артур посмеивается, проверяя патронник.       — Да эта штука старше меня.       Айзек, подойдя, дёргает его за штанину и требовательно лопочет, тянет руки к ружью.       — Э, нет, проказник, тебе ещё рано, оно тяжелее тебя. — Он присаживается, и неуклюжие пальцы Айзека пытаются передёрнуть затвор, вторя Артуровым движениям. — Моя порода, — с усмешкой фыркает Артур. Смотрит на Элайзу снизу вверх. — Ты же и стрелять не умеешь.       Она беспечно отмахивается.       — Научусь, невелика наука.       Артур снова с усмешкой покачивает головой и ловит Айзека, когда тот от усилий сдвинуть рычаг плюхается на задницу.       Косматый бегло глянул на сутулого и добавил с нажимом:       — Ребёнка я не трогал!       На этих словах сутулый выровнялся струной, впился в приятеля затравленным взглядом, затрясся, как в припадке. Артур смотрел на него с холодной выдержкой, ждал, когда чёртов ублюдок обернёт к нему свою бледную потную рожу.       Вдруг шевельнулся рябой. Артур про него почти забыл — тот затих, как мёртвый, а теперь… Вот дерьмо! Пальнул из-под мышки. Пуля цапнула по краю левой руки. Тут же — грохнул шофилд. Сожрал и сдавленный рык Артура, и эхо выстрела рябого, и самого рябого. Косматый уже был на ногах, целился из двуствольного. Взгляд Артура ещё не оставил тело рябого, а палец уже надавил на спусковую скобу. Пуля настигла косматого одновременно с выстрелом ружья.       Проклятая дробь прошлась по рёбрам раскалённым углём. Артур отшатнулся. На мгновение — грёбаное мгновение — тело пронзило ознобом ошеломления. Взгляд почти устремился к ране… Артур сжал хватку на револьверах. Взвёл оба курка.       Косматый попятился, роняя дробовик и бессмысленно хлопая ртом. С грохотом опрокинул стул, ткнулся спиной в стену, медленно сполз на пол и обеими руками вцепился в простреленное горло. Звенящую тишину заполнил булькающий хрип.       Артур медленно двинулся вдоль стола. За ним следом отбивали звонкий марш капли падающей на старые доски крови. Рябой ещё не сдох. Никак не мог решить, на что потратить последние силы: закрыть дыру в груди или наставить револьвер; окровавленный палец беспомощно скользил по курку. Артур приостановился. Рябой зашипел. Даже оттолкнулся от стула… и рухнул лицом в тарелку, разбрызгивая суп.       Косматый пучил на Артура налитые кровью глаза. Таращился с таким удивлением, ублюдок, будто не ожидал, что подыхать придётся так грязно и больно.       — Да, не торопись, — хрипло произнёс Артур, перешагивая через косматого.       Сутулый за всё время и с места не сдвинулся. Сидел, сгорбившись, сжавшись, как кусок тухлого мяса. Уставился перед собой, губы дрожали, по бороде текли сопли и слёзы.       Позади него лежало тело женщины. Глубже под столом, чем следовало. Значит, отползла.       Когда Артур по очереди вернул оба револьвера в кобуры, сутулый искоса глянул в его сторону и сдавленно всхлипнул.       — М-мне… ж-жаль…       — Хорошо.       Артур наклонился и поднял дробовик.       — Г-господи! — взвыл сутулый, грохнулся на колени, воздевая к нему трясущиеся руки. — Это… Всё… Я не… Не хотел! Господи! Всё вышло случайно, чёрт побери! Я… Я не знал… Он вдруг выскочил, и я просто выстрелил…       Артур переломил ружьё.       — Ты «просто выстрелил», да? — негромко проговорил он, убеждаясь: один патрон остался в стволе. — В маленького ребёнка? — его голос надломился; ружьё закрылось со щелчком. — Просто, — мёртвым голосом повторил он. И спустил курок.       Элайза прикрывает рот ладонями и сентиментально вздыхает, глядя на Айзека в новом, городском костюме. Артур потирает шею и молча радуется, что угадал с размером. Чёрт, малец растёт слишком быстро.       — Ой, а давайте сходим в тот салон в городе, где картинки делают на память! — с детским восторгом предлагает Элайза.       Айзек начинает воевать с хитро повязанным шейным платком — точно, как его папаша, и Артур отчего-то краснеет.       — Как-нибудь в другой раз, — смущённо ворчит он. Элайза обиженно хмурится. Он спешно добавляет: — Нет у меня при себе приличной одежды. На фотокарточке буду выглядеть, как идиот, рядом с таким-то джентльменом.       Артур закашлялся и согнулся пополам, судорожно хватаясь за подоконник. Едкий дым стал поперёк горла. Проклятые дешёвые сигареты. И когда только закурить успел?.. Косматый давился последними вздохами. Сутулый корчился на полу, захлёбываясь воем и криком. Да, дробь в кишки — смерть чертовски гадкая. Болезненная. Мучительная… недостаточно.       Он снова смотрел на них, выдыхая сизый дым. Смотрел внимательно, неторопливо, смотрел на то, что от них осталось. Но, чем пристальнее всматривался, тем явственнее перед глазами проступали две свежие могилы — бурая земля, светлые кресты. Неумолимые, непреклонные… неизменные. Все эти дни, которым он потерял счёт, его взгляд был устремлён только вперёд с остервенелым упрямством. Чтобы не потерять цель? Или чтобы не видеть того, что не изменится? Неужели он, бесполезный идиот, и впрямь надеялся, что его жалкие действия заставят картинку перед глазами померкнуть, а кресты заколебаться? Всё оказалось наоборот. Его душило — но не от удовлетворения, а от растерянности. Будто он вновь стоял перед свежими могилами, как в первый раз, и весь мир утратил смысл. Его трясло от боли — но не от той, которую он ждал. Кровь сочилась сквозь рубашку и жилет, стекала по боку к штанам; вместо звука часовых стрелок секунды отсчитывали звонкие капли крови, падающие с пальцев левой руки.       Бездна в его груди не исчезла. Она будто бы стала осязаемой. Может, если бы он вскрыл себя и сунул руку меж рёбер, сумел бы её нащупать. Чёрную пустоту, застывшую там, как облитый водой чугун. И, как бы он ни стучал кулаком в грудь, как бы ни кашлял, — бездна оставалась незыблемой. Он ощущал её при каждом вдохе, при каждом выдохе, в каждое грёбаное мгновение. Хотелось схватиться за нож, воткнуть клинок по самую рукоять в глупой попытке проверить — наткнётся ли остриё на эту твёрдую пустоту. Может, его и впрямь выпотрошили тогда, но набили чем-то, как чучело, чтобы его жалкая драная шкура ещё могла сослужить хоть какую-то службу…       И только теперь пробудилась ярость. Теперь — когда виновные получили своё!..       Артур повернулся к окну, чтобы затушить сигарету о подоконник, и увидел последнего, кого не настигла расплата. Он смотрел на это лицо — непроницаемое, с мрачно горящим взглядом, — и ярость клокотала в нём, в его чёртовой бездне, как в адском котле; кровь жгла вены; челюсти сводило от почти звериной хватки; тело гудело, как натянутая тетива.       Ярость требовала действовать.       Но он не знал как.       Он опустил взгляд, затушил сигарету и развернулся. У него будет время понять, какой расплаты достаточно, и забыть не получится: это лицо в отражении будет с ним каждый день.       Тяжёлым нетвёрдым шагом Артур направился прочь из дома. Он, может, и был не в себе, но его чутьё — звериное, чёрт подери, — оставалось острым. Неверный скрип доски на крыльце, отблеск свечи на длинном стволе… Артур увернулся, перехватывая ружьё. Рывком дёрнул на себя и тут же ткнул прикладом в лицо стрелку.       Мальчишка, чтоб его. Лет тринадцати, не больше. Упал на задницу, приложился затылком о стену, но тут же вскинул на него полный ненависти взгляд; из разбитой переносицы стекала кровь.       Артур спокойно встретил и его взгляд, и его гнев.       — Ну давай! Давай! Давай! — завопил мальчишка, и его голос сорвался в истеричный хрип.       Артур глянул на ружьё — новёхонький карабин — и вернул невидящий взгляд на мальчишку. Он вдруг ощутил… изнеможение, будто тащил на себе ещё одно, чужое, мёртвое тело. Вскрыл патронник, ссыпал патроны в ноги мальчишке, закинул карабин на плечо и поплёлся к двери.       — Я найду тебя! — сквозь слёзы закричал мальчишка. — Я найду тебя и убью! Я отомщу!       Артур приостановился. Медленно обернулся, взглянул на него: мальчишка походил на скалящегося волчонка, готового вцепиться в глотку всему миру.       — Как знаешь, парень, — устало произнёс Артур. — Только это ничего не изменит.       Устроив подбородок на руках, Элайза с простодушной улыбкой наблюдает, как Артур уплетает обед перед отъездом.       — Не привыкай ко мне так сильно, — говорит Артур, неловко ёрзая под её взглядом.       — Почему это? — хмурится Элайза.       — Потому что однажды я могу уехать и больше не вернуться. Сама понимаешь. — Её улыбка гаснет, лицо становится печальным. — Но не переживай, — заверяет Артур, — если что, Датч и Хозия приглядят за вами.       Элайза несколько секунд смотрит на Айзека: он сидит в седле, качаясь с боку на бок, правда, седло стоит на полу. Пока что.       — И что мне рассказывать Айзеку о тебе? — спрашивает она.       — Не знаю, — пожимает он плечами. — Правду… — Он тоже смотрит на мальчика и иронично усмехается. — Что его чёртов папаша был далеко не самым лучшим, но старался, как мог.       Луга Хани-Медоуз снова нежились под солнцем. Воздух был пропитан свежестью недавнего дождя и пряной сладостью полей. В этот раз Артур спешился. Долго бродил среди высокой травы, выбирал тонкие веточки с самыми красивыми цветами, а затем, пока лошадь везла его к знакомому дому, аккуратно держал букет на ладони, берёг каждый лепесток.       Он шёл к их могилам тем же размеренным шагом, что и к проклятому ранчо на холме. Только теперь сердце не билось неистово — молчало. Птицы пели. Ветер просеивал солнце через крону дерева. Артур снял шляпу и невольно вздрогнул от прикосновения лучей к лицу. Зачем-то оглянулся на дом и удивился, что дом остался прежним. Как и весь чёртов мир. Артур бережно положил букет в основании креста, неловким движением расправил спутавшиеся стебли, и за его шероховатые пальцы уцепилась пара лепестков. Ветер тут же унёс их…       Он выровнялся и долго стоял, сжимая кулаки, прежде чем смог обернуться ко второй могиле. Но так и не взглянул на крест. Тяжело осел на колени. Мягкая земля податливо ушла вниз, и Артур шарахнулся назад почти в ужасе, едва не упал и замер на мгновение. Ждал то ли осуждения, то ли насмешки. Но лишь снисходительно вздохнул ветер. Деревянные пальцы раскопали небольшую ямку. Земля всё ещё была рыхлой, мягкой, тёплой, чёрт возьми… Он вытащил из-за пазухи игрушечный паровозик. Протёр рукавом, сгоняя тусклую пыль, и яркие борта вновь заблестели солнцем. Он опустил игрушку в ямку — так же бережно, как нежный букет. Зачерпнул горсть земли и закопал её одним движением.       Он поехал на восток. Туда, где снова собиралась гроза.