Кошки-мышки

      Не то чтобы мне было приятно читать чужие письма. Но, во-первых, я это делал не по своей воле, а по указанию моего тогдашнего работодателя, лорда Тенны. Во-вторых, моя личная неприязнь к автору писем усыпляла мою совесть, как и совесть всех слуг того поместья.       Да, мы старались относиться к мистеру Спамтону с пониманием. С ним произошла трагедия: его деймон попала под колёса и потеряла задние лапы, что в свою очередь сделало калекой и его. Лорд Тенна был его близким другом и очень за него переживал, и сначала помогал ему, когда тот ещё жил в городе, а потом предложил ему переехать в своё поместье, к нам. Свежий воздух должен был пойти на пользу мистеру Спамтону, который всё ещё не мог оправиться от шока, а большой дом был бы удобнее его квартиры, в которой ему постоянно нужно было подниматься на второй этаж. Мы были рады помочь другу лорда Тенны, принять его, как любого дорого гостя или даже как часть семьи нашего хозяина, но мы не осознавали, насколько скверным окажется характер мистера Спамтона.       Лорд Тенна не зря беспокоился за его разум, пострадавший от такого тяжёлого переживания. Однако это не делало ношу заботы о нём легче. Он придирался к горничным из-за любого пятнышка на посуде, плевался от еды и ругал поваров, изводил слуг оскорбительными намёками. Я сам был объектом его нападок. Я едва сдержал кулаки, когда мистер Спамтон ядовито поведал мне, что лорд Тенна держит меня только за то, что я оказываю ему непристойные услуги (он выразился в куда более грубой форме). Это при том, что у меня есть жена и ребёнок, а лорд Тенна — самый щедрый и честный хозяин, которого я знал, для которого даже притронуться к служанке было немыслимо.       Я не мог больше смотреть на слёзы горничных и откровенно обсудил поведение мистера Спамтона с лордом Тенной. Тому было больно слышать такое о своём друге, но, похоже, что он не был удивлён. Иногда мне казалось, что эта тяга мистера Спамтона унизить окружающих распространялась даже на самого лорда Тенну, которому только чувство долга и доброе сердце не позволяли бросить друга в беде. Он подтвердил, что мистер Спамтон был не в себе, и искренне попросил нас проявить сочувствие. Ради лорда Тенны (и, буду честным, хорошего жалования) мы продолжили терпеть и, как и ко всему в этом мире, привыкали к грубому и капризному гостю.       Вскоре после того разговора лорд Тенна попросил меня читать корреспонденцию мистера Спамтона. Тот писал письма и до этого, но в то время их количество увеличилось. Лорд Тенна объяснил мне, что из-за нестабильного состояния мистера Спамтона тот мог написать что-то такое, о чём потом, выздоровев, будет жалеть. Проверяя его письма, мы проявляем заботу. Я согласился.       Я читал все его письма, решая, о каких мистер Спамтон пожалеет, а о каких нет.       Те, которые относились к делам денежным, я не трогал. Мистер Спамтон распоряжался своими активами, писал с предложениями о новых сделках своим старым партнёрам — и получал от них только уклончивые ответы или не получал их вообще. Иногда он писал в Магистериум о чём-то, что было мне малопонятно, и такие письма я сразу передавал лорду Тенне, так как сомневался, о чём шла речь. Я не знал, что за экспедицию планировал мистер Спамтон и почему он так умолял об ответе.       Но, несомненно, были и письма, которые я сразу интерпретировал, как поток воспалённого сознания.       «Дорогой Свотч,       Ты мудак, если не отвечаешь. Или мои письма тебе не доходят, хотя я всегда стараюсь отдавать их напрямую в руки почтальону.       Как я писал до этого, я в глубокой заднице. Он увёз меня в своё поместье, в эту глушь, из которой можно уехать только на лошадях. И хрен кто мне их даст, потому что он держит меня здесь взаперти. Я уже выучил все их отговорки: что на дорогах распутица, что кобыла захворала, что сломалась ось на карете, или что не пойти бы мне нахуй и что отпускать меня не велено. Я в ловушке. По такой дороге я далеко не уеду. Я не говорю про лестницы, я тебе уже писал. Они специально ничего не делают, чтобы я мог как можно меньше передвигаться самостоятельно.»       «…Я много обо всём этом думал. У меня теперь есть на это куча времени. Мне кажется, что держать меня здесь силой не доставляет ему никакого удовольствия. Вот заботиться обо мне — это да. Я уверен, что у него встаёт от одной только мысли, что я в зависимости от него.       Он считает себя моим благодетелем. Это после того, что он и его тварь со мной сделали. Я бы сказал, что он сумасшедший, но это не так. Просто испорченный. Он не понимает, что такое отказ, чужие желания. Актёры мне говорили, что он требует от них воплощения его замысла с механической точностью. Я для него такой же актёр.       Я думаю о временах нашего партнёрства, что можно было всё понять уже тогда, когда он соглашался со мной, а потом делал всё по-своему, когда сводил наши споры в шутку. Когда я твердил, чтобы его тварь прекратила хватать Аду, и он притворялся, что понял, а когда в итоге ничего не менялось, я сдавался и отступал, думая, что это всё равно был пустяк. А перед ним нельзя отступать. Он прощупывает границы, терпеливо, шаг за шагом. Ты уступишь ему один раз — он считает, что это ему позволено навсегда. И продолжает двигаться дальше, пока границ не остаётся вообще.»       Этому мистеру Свотчу он писал больше всего, но были и другие, кому он излагал свою безумную клевету. Мне было странно читать, как он просил о помощи, так как я привык видеть в нём очень гордого человека, который отвергал любую поддержку, даже если она была ему необходима. Мне думалось, что это была одна из причин, почему он нас так изводил — мстил за то, что мы ему помогали.       «Недорогой Джевил,       Если бы мы с тобой заключали пари, то ты бы выиграл. Давай притворимся, что мы спорили? Я готов тебе отдать что угодно, как выигрыш, если ты вытащишь меня отсюда. Я не знаю, как, потому что он лорд со связями, но разве для тебя было что-то невозможное?       Ты говорил мне, что он монстр. Я смеялся и не верил. Ты знаешь, как редко я признаю свою неправоту, но в этом споре я готов вывесить белый флаг. Ты уже в курсе, что он покалечил меня. Теперь он держит меня в своей глухомани. Он никогда не признает, что я не могу уехать, но это положение дел на практике. Дела мои дрянь во всех отношениях, и этот монстр запустил в меня свои когти уже очень глубоко. Друзей у меня особо нет. Может, поможешь ты, как лучший мой недруг.»       «Дорогой брат,       Я знаю, что мы не разговаривали уже семь лет. Как быстро летит время. Ни о чём тебя не прошу, но есть что-то, о чём я вынужден тебе сообщить.       Сейчас я нахожусь в поместье лорда Тенны, выезд откуда затруднителен. Я боюсь, что у Тенны есть свои причины в будущем добиваться признания меня сумасшедшим. Он уже давно и активно распускает такие слухи, и у меня есть основания полагать, что его конечной целью является официальное признание моей недееспособности. Из-за его влияния мне будет сложно остановить это. Но ты, как ближайший мой родственник, в таком случае единственный будешь иметь право принимать какие-то на мой счёт решения. Несмотря на то, что у Тенны нет никаких на то законных оснований, он будет использовать все свои связи и деньги, чтобы получить надо мной такую власть. Этого допустить ни в коем случае нельзя. В силу твоего семейного статуса ты единственный, кто может этому помешать.»       Пусть я и понимал, что эти письма были лишь продуктом больного воображения, я был шокирован их содержанием и не мог не задуматься о нём. Да, лорд Тенна давал указания не позволять мистеру Спамтону уехать без его ведома, но это была такая же забота, как и вскрытие писем. И что мы могли сделать с лестницами в поместье? Смешно. К тому же, больше всего меня поразили эти гротескные описания лорда Тенны, будто он был каким-то расчётливым, коварным злодеем.       Мы все знали его как человека весёлого, остроумного, пусть и с некоторыми причудами, которые, однако, свойственны людям его круга. Я лично давно работал на него и хорошо его знал: в чём-то он был даже не по-мужски мягким, ранимым, нуждался в заботе и участии. Он никогда не был жестоким или несправедливым. Одинокий, он любил детей, и иногда даже играл с детьми прислуги и никогда не злился на их проказы. Я мог вспомнить пару раз, когда он выходил из себя — но то был не холодный расчёт тирана, а лишь одно из проявлений чувствительной натуры человека искусства, за которое он потом всегда в своей кротости извинялся и которое мы всегда прощали. Однажды он подарил мне и моей семье билеты на один из его спектаклей, на который мы сходили с большим удовольствием, и такие подарки не были редкостью среди его слуг.       Мне думалось, что Спамтон и сам понимал, что его картина мира стала искажённой. Он терзался этим противоречием.       «…Самое хреновое, что даже моя собственная душа мне изменила. Она подмывает меня сдаться, понимаешь? Эта дрянь говорит, что любит его, и я чувствую эту любовь, она передаётся мне, как чахотка. Каждый раз я говорю себе, что не должен с ним разговаривать, и каждый раз он добивается от меня реакции, каждый раз я оказываюсь затянут в его игры. В нём есть что-то магнетическое. Он как гипнотизёр. Я один против трёх: его, его твари и моего собственного деймона. Иногда я даже не знаю, что они все от меня добиваются. Я ведь здесь. Может быть, я сдался уже давно.»       «Иногда он смотрит так, что мне его жалко. Мне его жалко! Мне его жалко больше, чем себя. Он так страдает. Я убиваю его своим безразличием. Он сделал это ради меня. Ему больнее, чем мне. Я как ученик, которого заставили вызубрить урок, и я знаю его мантры наизусть, и когда он так смотрит, так одиноко, так несчастно, я им верю. Верю. Моя крысиная душонка прощает его за эти грустные серые глаза. Я противен сам себе. Если я останусь тут ещё на месяц, я сойду с ума.»       Я передавал все эти письма лорду Тенне со специальной пометкой, чтобы он потом мог сам принять решение об их судьбе. Так как я знал и о входящей корреспонденции, в отсутствие каких бы то ни было ответов я смекал, что эта клевета с метаниями помутнённого рассудка отправлена не была. Мистер Спамтон тоже догадался, что некоторые его письма не доходили до адресатов.       «…Я всё понял. Мои письма никуда не уходят, эти ёбаные почтальоны относят их тебе. Знаешь, пока ты там в своём театре, у меня было много времени подумать, что я сделаю, когда выберусь отсюда. Моей первой целью будет закрыть твой балаган к чёртовой матери. Ты развращаешь народ, уводишь его дальше от Бога своими пошлыми прибаутками. Я дойду до каких угодно инстанций, но отберу его у тебя. Театр опечатают, а труппу распустят. После этого, конечно, мне хотелось бы добиться твоего ареста. Я знаю, что ты лорд — но неужели ты думаешь, что на любого лорда нет другого лорда? Что у тебя нет врагов? Я готов стать их моральным вдохновителем. Я просто хочу быть там, когда овчарки загонят в угол твою шипящую тварь, когда ты будешь лепетать угрозы, пока тебе будут заламывать руки. Я просто хочу постоять в сторонке и посмотреть. Пусть из тебя сделают пугало, показательное дело, символ непримиримой борьбы с еретиками и извращенцами в самых высших кругах Британии. На суде ты опустишь глаза и дрожащим голосом зачитаешь с листочка, что признаёшь свою вину. Боже, я вижу это так чётко. Я молюсь об этом каждый день.»       «…Ты жалок. Ты отвратителен. Ты неудачник во всех отношениях. Ты растратил свой талант на низкопробные комедии, которые зритель забывает, как только выходит из зала. Зачем мне выбивать закрытие твоего театра — он закроется сам! Я знаю превосходно о твоих делах. Ты тратишь своё наследство на его поддержание. Новых денег ты не нажил, ты всё только тратишь. Но и какая нахрен разница, да? Тебе ведь некому их оставить. Уже старость, а своей семьи у тебя нет. Как там твои племянники? Что-то от них ничего не слышно. Ты проебал свою жизнь. Ты умрёшь в одиночестве.»       «…Я знаю, что ты читаешь всё, что я пишу. Но ты не можешь мне никак ответить, потому что притворяешься, что не вскрываешь мои письма. Тебе остаётся лишь приходить ко мне с кислой мордой побитой собаки, которая всё понимает, но не может ничего тявкнуть в ответ. Хоть где-то за мной остаётся последнее слово.»       Мистеру Спамтону потом наскучило писать и эти послания, и он предпочёл рисовать пошлые картинки. Я просматривал эти грубые каракули половых органов почти каждый день. Вскоре и их поток сошёл на нет.       До меня доходили разговоры о ещё одной перемене в поведении нашего гостя. Он начал распускать руки в отношении служанок. Насколько я знал, ничего серьёзного или необычного не происходило, и я об этом с лордом Тенной не разговаривал, не считая это достаточно важным.       Примерно тогда — или до этого, я уже плохо помню, — они отпраздновали годовщину своего партнёрства. Впервые за долгое время нам было разрешено подать алкоголь, который лорд Тенна ограничивал из-за соображений, что мистер Спамтон мог начать им злоупотреблять для притупления душевной боли. Их разговор после того ужина был нехарактерно тихим. Мы, конечно, никогда не подслушивали, но в тот раз мы не смогли ничего услышать, даже если бы захотели.       Писем своим друзьям мистер Спамтон, повторюсь, больше не писал. У него осталась лишь деловая переписка, из которой я понимал, насколько неважно у него было с финансами. Его квартира в Лондоне была выставлена на продажу, даже заходила речь о процедуре банкротства. Должно быть, мистер Спамтон находил утешение в компании горничных — я был уверен, что хоть одна, да поддалась его ухаживаниям, потому как женщины сплетничали о синяках на его шее, скажем так, явно амурного происхождения. Я не видел в этом ничего сильно предосудительного — это была жизнь.       Потом одна из служанок ушла от нас. Я, конечно, написал ей рекомендательное письмо и отпустил с Богом, но всё же не мог не поинтересоваться о причинах. Её явно что-то съедало. Я мягко предположил, что она была любовницей мистера Спамтона, и что я её не виню и понимаю, если она хотела такие отношения прекратить, но она покачала головой. Она сказала: «Он противный пошляк. Но он не сумасшедший. Я не могу быть надзирательцей, сэр. А лорд Тенна,» — она запнулась, будто не могла что-то сказать и перекрестилась, — «Да простит его Бог».       Я не был глупцом, слепым или глухим. Но я видел лица их обоих, я разговаривал с ними, и я знал людей. Лорд Тенна не был способен на злодейство. Мистер Спамтон был человеком, которого сломало несчастье. Дальше рыться в грязном белье и выдумывать что-либо другое на основании бабьих сплетен и фантазий было бессмысленно.       Однажды мне в руки попало письмо, которое, строго говоря, не должно было попасть ко мне. Оно предназначалось сразу для отправки согласно инструкциям лорда Тенны, но, когда я увидел на конверте знакомый адрес мистера Свотча, признаться, я решил перестраховаться. Не буду скрывать, что любопытство моё также сыграло роль.       Письмо было написано рукой мистера Спамтона, в этом у меня не было сомнений, так как я уже очень хорошо узнавал его почерк.       «Дорогой Свотч,       Прости, что не писал тебе так долго. Обо мне не беспокойся. Жизнь загородом меня так убаюкала, что я попросту забыл обо всех тревогах и обязательствах.       Я живу в гостях у Тенны. Спокойствие здешней природы действует на меня хорошо в отличие от шумного Лондона. Я беспокоился, что злоупотребляю гостеприимством, оставаясь здесь так долго, но Тенна не хочет и слышать об этом. Признаться, я благодарен ему за то, что он даёт мне шанс поправить нервы вдалеке от городской суеты и составляет мне компанию, когда может приехать.       Возвращаться мне пока не хочется. Надеюсь, ты меня поймёшь, если я скажу, что принимать я пока тоже никого не хочу.       Я рад был слышать, что ты ещё помнишь о мне, старина, хотя твоё беспокойство несколько меня насмешило.       Как ты поживаешь? Как дела у Квин? Пиши, я хочу знать все новости.       Твой друг,       Эд Спамтон»       Я осторожно закрыл конверт, чтобы письмо могло быть отправлено по адресу. Меня одолели противоречивые мысли. С одной стороны, мне радостно было читать, что мистер Спамтон шёл на поправку, что он, кажется, лишался своих иллюзий — какого бы скверного характера он ни был, он не заслуживал страдать от безумия. С другой, я не мог отделаться от мысли, что он писал не так, как писал до этого. Письмо было настолько иным, настолько шло вразрез с тем, что я читал раньше, что я мог бы даже предположить, что оно было написано под диктовку. Под чью диктовку — также было нетрудно догадаться.       Я усилием воли заставил себя не делать из этого выводы. Я поспешил избавиться от того письма, поскорее отправив его на почту, как и было поручено. В конце концов, это не было моим делом. Мои терзания были в назидание мне не лезть в хозяйские дела, если меня о том не просили. Все те неотправленные письма, все те приказы и ограничения, вся та удушающая забота, и грязные сплетни, и грязные простыни, и эта его злая, больная прострация, в которую он уходил всё глубже, и та рука на его плече, которую я мельком увидел и почему-то не мог забыть — я всё это подавил, скомкал, заставил себя проглотить, как горькую микстуру.       Я обнял жену, потрепал макушку сыну и уснул спокойно — в том числе и ради них. То письмо лишь означало, что мистер Спамтон шёл на поправку, даже если он себя так не вёл, а наоборот становился всё более озлобленным, всё более крысино-серым, будто что-то тянуло из него все силы.       Признаться, я всё-таки испытал некое облегчение, когда некоторое время спустя у меня появилась весомая причина уйти со своей должности, связанная с болезнью моей тётки, которую я не мог оставить и от которой надеялся получить некоторое наследство. Лорду Тенне было грустно меня отпускать. Он даже немного прослезился, так как знали мы друг друга действительно давно. Пожимая ему руку на прощание, принимая его сердечные пожелания, мне было стыдно, что я даже в краешке мысли допустил о нём плохое. Я постарался сохранить о нём и службе у него лишь самые тёплые воспоминания. Они не должны быть запачканы слизью домыслов.       С мистером Спамтоном я тоже попрощался. Он мне не ответил, едва удостоив презрительным взглядом. Лорд Тенна наклонился, чтобы что-то ему тихо сказать, и положил руку ему на плечо. Я поспешил отвернуться, чтобы не видеть этот хищный жест.