Стеклянный мальчик

Мысль вернуться в школу зрела в Баттерсе медленно, как первый весенний росток, пробивающийся сквозь асфальт. Она появилась не внезапным порывом, а как логичное, пугающее продолжение его выздоровления. Сидеть дома, в безопасном коконе из четырёх стен, было легко. Слишком легко. А его терапия была построена на одном принципе: чтобы перестать бояться, нужно встретиться со страхом лицом к лицу. Школа была его личным минным полем, засыпанным обломками старой жизни.   — Я думаю... я попробую, — сказал он как-то утром за завтраком, глядя не на Кенни, а на свою тарелку с овсянкой. Кенни, допивавший кофе, поперхнулся. — В школу? — уточнил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты уверен? Может, ещё недельку подождать? — Нет, — Баттерс покачал головой, и в его голосе послышалась та самая, забытая упрямая нота. — Нужно. Кенни переживал тихой, фоновой паникой. Они добрались до школы, чувствуя себя мамочкой-наседкой, и это сравнение заставило его горько усмехнуться про себя. Он видел, как плечи Баттерса напряглись, когда они подошли к знакомому зданию, как его пальцы сжали ремень рюкзака до побеления костяшек. — Ты напишешь, если что? — проверяя в сотый раз, спросил Кенни. — Угу, — кивнул Баттерс, сделал глубокий вдох и пересёк порог, как пересёк бы линию фронта. Первый урок, биология, они отсидели рядом. Кенни постоянно стрелял глазами в сторону Баттерса, но тот, уткнувшись в учебник, казалось, был спокоен. Потом их пути разошлись — у Кенни была химия, а у Баттерса, в рамках его индивидуального графика, — дополнительный час литературы в другом кабинете. Именно в этот промежуток всё и случилось. Пока Баттерс шёл по коридору, он встретил Твика, и они пару минут болтали о новом альбоме группы, которую оба любили. Баттерс даже почти расслабился. Может, всё не так страшно? И тут он его увидел. Свой шкафчик. Кто-то вывел на нем аэрозольной краской жирные, кривые буквы, слова, составленные из грязи и ненависти, словно кричали о том, что должно было остаться тайной. Воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Весь прогресс, вся уверенность, построенная за месяцы терапии, рассыпалась в прах за секунду. Он стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как знакомый, тошнотворный ужас поднимается по пищеводу. — Что за... — Твик, увидев это, побледнел. Его пальцы тут же потянулись к телефону. — Сейчас позвоню Кенни... — Нет! — голос Баттерса прозвучал резко, почти истерично. Он схватил Твика за запястье. — Никому. Ни слова. Я... я сам разберусь. Твик смерил его взглядом, полным сомнения и жалости. — Лео... — Я сказал, сам! — отрезал Баттерс, и в его глазах вспыхнул огонёк той самой ярости, что когда-то разнёс машину отца. Твик неодобрительно хмыкнул, но телефон убрал. На истории края, куда Баттерс пришёл следующим уроком, он встретил Кайла и Эрика. Они шли вместе, и на мгновение ему показалось, что с такой поддержкой он сможет выдержать что угодно. Пока он не увидел свою парту. Тот же почерк. Те же слова. «ЗДЕСЬ СИДИТ СЫН ПЕДОФИЛА». Баттерс устало вздохнул. Не от злости, а от глубочайшего, всепоглощающего истощения. Ему было просто жалко этих ублюдков. Жалко, что их мир настолько мал и убог. Кайл, увидев надпись, сжал кулаки. — Это уже переходит все границы. Нужно к директору. Эрик же фыркнул, и его глаза сузились. — Нет. Это моя работа. Только я имею право травить людей в этой школе. Это вопрос принципа. Их спор разрешило появление мисс Пламп. Увидев «вандализм» на своей идеально чистой парте, она взвыла. — КТО ЭТО СДЕЛАЛ? КТО ПОСМЕЛ? Её взгляд упал на Баттерса, который стоял рядом. — Стотч! Это твоих рук дело? Опять проблемы от тебя! Баттерс попытался вставить слово, сказать, что это не он, но мисс Пламп, разъярённая, просто перекрыла его своим визгливым голосом. — Молчать! Немедленно убери это! Весь урок будешь оттирать! — Мисс, это не он... — попытался вступиться Кайл. — Брофловски, ещё одно слово, и я звоню твоей матери! — рявкнула она. Слово «мать» подействовало на Кайла как удар электрошоком. Он побледнел и отступил, раздавленный этим ультиматумом. Баттерс, не говоря ни слова, взял тряпку и вышел к умывальникам в коридоре. Он возвращался, оттирал парту под уничижительным взглядом учительницы и насмешками пары одноклассников, снова выходил за водой. Это был ритуал самоуничижения, и он прошёл его с каменным лицом. Когда последняя буква стёрлась, он молча бросил грязную тряпку в раковину, взял рюкзак и вышел из класса, игнорируя возмущённые крики мисс Пламп. Ему нужно было умыться. Смыть с себя эту грязь, это чувство унижения. Он направился к туалету в дальнем крыле, но едва пересёк порог, как его схватили. Двое парней из параллельного класса — Джекс и Нельсон, известные школные громилы. — Куда это ты, Стотч? — прошипел Джекс, вжимая его в стену. — Хотел смыть с себя грешки отцовские? — усмехнулся Нельсон. Они затащили его вглубь, к кабинкам. Баттерс попытался вырваться, но его силы иссякли. Всё его тело парализовал старый, знакомый страх. Тот самый, что он чувствовал дома. Мир сузился до яркого света ламп дневного света, до противного запаха хлорки и мужских рук, сжимающих его. Джекс, не говоря ни слова, резко наклонил его и с силой окунул головой в унитаз. Ледоход в сознании. Ледяная вода, хлёсткая, грязная, хлористая, хлынула в нос, в рот, в уши. Он захлёбывался, пытался вырваться, но его держали. Мир превратился в хаос из булькающих звуков, жжения в лёгких и всепоглощающего унижения. Это было хуже, чем избиение. Это было символическое уничтожение. Смывание в канализацию. Как отходы. Его вытащили, он судорожно глотал воздух, откашливаясь, но его снова окунули. И снова. В перерывах он слышал их смех, приглушённый, будто из-под воды. — Мерзкий ты, Стотч, — сказал Джекс, наконец отпуская его. Баттерс рухнул на мокрый кафель, давясь кашлем и рвотными позывами. — И вся твоя семья мерзкая. Они вышли, хлопнув дверью. Баттерс лежал на полу, трясясь от холода, от шока, от стыда. Вода с его волос стекала за воротник, пропитав куртку. Он чувствовал себя абсолютно раздавленным. Ничтожным. Таким же грязным, как эта лужа вокруг него. В это время Кенни и Крэйг, благополучно прогуливали скучный урок. Они прошли мимо Джекса и Нельсона, те что-то громко обсуждали, похлопывая друг друга по плечам. Кенни мельком заметил шкафчик Баттерса и остановился как вкопанный. Яркие, похабные надписи резанули его по глазам. Почему Лео ничего не сказал? Он хотел было уже бежать искать его, но в этот момент из туалета с грохотом вынесся сам Баттерс. Он был мокрый практически насквозь, волосы липли ко лбу, куртка тёмными пятнами, а на джинсы стекала вода. Он шёл, не видя ничего перед собой, сжав кулаки и мелко трясясь — не только от холода, но и от немой, кипящей ярости. — Лео! — Кенни шагнул к нему. — Что случилось? Кто это сделал? Баттерс, увидев его, отшатнулся, как от огня. Его глаза были пусты. — Отстань! — его голос сорвался на крик, полный отчаяния и агрессии. — Я сам! Я сам справлюсь! Я не хочу быть обузой! Он оттолкнул Кенни и попытался пройти мимо. Крэйг, наблюдавший за сценой, поднял бровь. И тут в голове у Кенни всё сложилось. Мокрый Баттерс. Джекс и Нельсон, проходившие мимо всего пару минут назад. Ухмылки на их лицах. — Это они? — тихо, но очень чётко спросил Кенни, блокируя Баттерсу путь. — Джекс и Нельсон? Они над тобой издеваются? Баттерс замер и удивлённо посмотрел на него. По его лицу было всё ясно. Боль, ярость и чувство вины за то, что он не уберёг его, слились в Кенни в один сокрушительный заряд. Он резко развернулся и зашагал в сторону кабинета, откуда доносились голоса. — Кенни, нет! — Баттерс бросился за ним, пытаясь ухватить за куртку. — Не надо! У тебя потом будут проблемы! — Я просто поговорю с ними, — сквозь стиснутые зубы проговорил Кенни, и это звучало как самая страшная угроза. — Просто поговорю. Он подошёл к двери класса и с силой пнул её ногой. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В классе воцарилась тишина. Учитель и два десятка учеников уставились на него. — Маккормик! — взвизгнул учитель. Но Кенни его не видел и не слышал. Его взгляд был прикован к Джексу и Нельсону, которые сидели за своими партами с глупыми, застывшими ухмылками. Кенни подошёл к ним. Первый удар, быстрый и жёсткий, пришёлся в челюсть Джексу. Тот свалился с грохотом на пол. Нельсон попытался вскочить, но Кенни схватил его за шиворот и ударил головой о столешницу. — ЕСЛИ КТО-ТО ИЗ ВАС, УБЛЮДКИ, — закричал Кенни, обращаясь ко всему классу, его голос хрипел от ярости, — ЕЩЁ РАЗ ДАЖЕ ПОСМЕЕТ КОСО ПОСМОТРЕТЬ НА БАТТЕРСА... ЕСЛИ КТО-ТО КОСНЁТСЯ ЕГО ПАЛЬЦЕМ... Я ЛИЧНО ПРИДУ И ДЛЯ КАЖДОГО ИЗ ВАС НАЙДУСЬ! ПОНЯТНО?! В классе стояла мёртвая тишина. Кенни, тяжело дыша, выпрямился. Он посмотрел на учителя, потом на одноклассников, плюнул на пол рядом с корчившимся Джексом и вышел из класса. В коридоре он увидел Баттерса, который стоял, прижав ладони ко рту, с огромными, полными ужаса глазами. Крэйг слегка отодвинул его подальше от двери. — Всё, — коротко бросил Кенни, хватая Баттерса за руку. — Теперь домой. Крэйг, не говоря ни слова, последовал за ними. У выхода он обратился к Кенни: — Подбросишь? Машина в сервисе. Тот лишь кивнул, всё ещё не в силах совладать с дрожью в руках. Они сели в пикап. Крэйг на заднее сиденье, Кенни и Баттерс — вперёд. Кенни завёл мотор и нервно забарабанил пальцами по рулю. — Идиот, — тихо, но чётко проговорил Баттерс, глядя в лобовое стекло. — Беспросветный идиот. — Они должны были знать последствия, — сквозь зубы процедил Кенни. — Должны знать, что за тебя есть кому заступиться. — Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы! — голос Баттерса сорвался, в нём зазвучали слёзы и яд. — Я не обуза! Я хочу сам решать свои проблемы! Хотя бы попробовать! А ты... ты только начал исправляться, а теперь тебя ждёт выговор, и всё из-за меня! Можно я хотя бы что-то в своей жизни смогу контролировать самостоятельно!? Кенни резко выдохнул, его пальцы вцепились в руль. — Ты не обуза! Слышишь? Никогда! — его голос прозвучал резко, почти отчаянно. — Я не могу просто стоять и смотреть, как тебя унижают. Но... чёрт. Ты прав. Это твой бой. И твоё право решать, как его вести. Я перешёл черту. Прости. Он потянулся, чтобы прикоснуться к его руке, но Баттерс резко дёрнулся и отвернулся к окну. — Не трогай меня. Я не в настроении. Остаток пути до дома Крэйга они проехали в гнетущем молчании. Кенни чувствовал себя последним дерьмом. Он всё испортил. Снова. Когда они зашли в дом, Кенни осторожно взял Баттерса за руку. — Лео, послушай... Но Баттерс резко обернулся, и в его глазах было не отвращение, а что-то дикое, отчаянное. Он рванул Кенни на себя, вцепившись в его губы грубым, почти агрессивным поцелуем. Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй ярости, отчаяния и потребности доказать, что он всё ещё может что-то контролировать. Кенни, ошеломлённый, на секунду застыл, но потом ответил, позволяя тому вести себя. Баттерс, не разрывая поцелуя, стал стаскивать с него футболку, его пальцы дрожали. Они двинулись к дивану, срывая с себя одежду. Баттерс оказался сверху, его движения были резкими, требовательными. Он водил руками по груди Кенни, целовал его шею, словно пытался стереть с себя память о сегодняшнем дне, перекрыть унижение этой грубой, но желанной близостью. Кенни отвечал ему, стараясь быть нежным, лаская его бока, спину, пытаясь вернуть его к реальности, к тому, что между ними должно быть что-то большее, чем просто выплёскивание боли. ...И вдруг... Лео замер. Его тело, только что напряжённое и требовательное, обмякло. Он лежал на Кенни, но его вес стал другим — безжизненным, как у большой тряпичной куклы. Его дыхание, недавно частое и прерывистое, выровнялось, став неестественно ровным и глубоким, как у спящего. Рука, которая только что впивалась в плечо Кенни, безвольно соскользнула. Кенни замер, его собственное желание мгновенно угасло, сменившись леденящей тревогой. — Лео? — тихо позвал он. Ответа не было. Баттерс не двигался, его взгляд был устремлён куда-то сквозь Кенни, в точку на потолке. Он не моргал. Он просто... отключился. Исчез. Осталась только оболочка. В голове у Кенни, словно вспышка, возникла картина — собственное, горькое прозрение. Он вдруг с мучительной ясностью понял этот механизм. Не «диссоциация», как сухое медицинское слово, а простое, животное отступление. Когда боль и унижение становятся невыносимыми, психика, чтобы выжить, просто... уходит. Отключает рубильник. И тело остаётся пустым. И он, Кенни, со своим «спасением», со своей яростью, стал очередным источником этого непереносимого шума, этой боли, которая заставила Лео снова спрятаться. Он не был насильником. Он был триггером. И от этого осознания стало ещё горше. Осторожно, с бесконечной бережностью, он перевернул Баттерса, перенёс его на кровать и накрыл пледом, словно укутывая хрупкую, бесценную вещь. Тот не сопротивлялся, не издал ни звука. Его глаза были закрыты, но Кенни знал — он не спит. Он просто отсутствует. Кенни прилёг рядом, не решаясь прикоснуться, и просто смотрел на него, на это знакомое, любимое лицо, ставшее вдруг маской. Он съедал себя изнутри, а в ушах стоял эхо-звон от его же собственного крика в классе: «ЕСЛИ КТО-ТО КОСНЁТСЯ ЕГО...» Он коснулся. Не физически, а своей яростью, своим непрошеным вмешательством. И сломал что-то хрупкое, что только начало налаживаться между ними. Тишина в комнате была оглушительной.