Завтрак

      Лёгкая приглушенная музыка была едва ли слышна на фоне нежного стона Гедеона. Чистокровный выгибается, позволяя пальцам Люмьера по-хозяйски сначала залезть под тугую резинку брендового белья, а затем и вовсе медленно потянуть боксеры вниз. Тягучее, трепетное волнение окутывает обоих парней, и Уолдин чуть ли не стонет от удовольствия, видя, как распластавшийся на простынях Хитклиф хорош собой. Точеная фигура, привлекательные черты лица, упругие ягодицы, которые хотелось сжать и поцеловать. Непременно, потом и укусить; возможно, даже не один и не два раза. Люмьер вдавливает Гедеона в матрас, немедленно перехватывая его губы своими, чтобы утянуть в наполненные спесивой страстью лобзания, покуда сам не может сдержать собственнического рыка. Сегодня Хитклиф, на удивление, послушен, податлив, и Люмьер не глупец упускать замечательную возможность.       Привычная компания — Люмьер, Гедеон, Оскар и Николас — сняла домик за городом, чтобы отдохнуть на каникулах, и как-нибудь развлечь друг-друга на досуге. Лучшие вина, украденные Гедеоном из отцовского погреба, не смогли разбавить даже шашлыки, что изволил приготовить Оскар. Мясо, пожаренное Вотермилом, было невероятно вкусным во многом за счет маринада, однако и сам Оскар изрядно постарался, когда распалял угли и прожаривал куски на шампурах. В легкой атмосфере порядком выпившие Люмьер и Гедеон вместо сна предпочли компанию друг друга.        Их поцелуи страстные и пьяные; Люмьер едва ли понимал, что происходит. Голова кружилась, но он продолжал стягивать с Хитклифа остатки одежды. Пусть этот парень будет перед ним полностью нагим, открытым, навсегда его. Прекрасный, неотразимый Гедеон Хитклиф. Уолдин склоняется над ним, чтобы оставить засос на тонкой белоснежной шее, и чувствует, как в нос ударяют пары нового, наверняка дорогого, парфюма. Такого знакомого, невероятного. Уолдин щекочуще ведет носом вдоль кожи, делая всё новые вдохи, стараясь запомнить Гедеона таким, какой он есть сейчас. Хитклиф жалобно возится под ним, но Люмьер никак не реагирует; запах сводит с ума, и именно в этот момент он понимает — чужой засос будет ярким и весьма болючим.

***

      Проснулся Люмьер от давящей головной боли. Мелкие иголочки, как на зло, протыкали собой голову и залезали прямиком внутрь, словно способны дотянуться до самого естества Уолдина; чистокровный морщится, перекатываясь на другой бок, меж тем проклиная собственный алкоголизм. Это же надо было напиться так, что теперь голова раскалывается на множество мельчайших частей, и каждый вздох отдает гнетущим желанием опорожнить желудок. Он скудно помнит события вчерашнего дня. Всё смешалось воедино, в огромную череду сменяющих друг друга событий, каждое из которых исказилось под действием спирта. Кажется, вчера они праздновали сдачу экзамена? Сняли загородный домик, веселились, вспоминая детство. А затем выбило пробки, и он, пользуясь случаем, утащил Гедеона в спальню, где они смогли уединиться без посторонних любопытных взглядов.        Да, точно! От внезапного воспоминания Люмьер даже открывает глаза, натыкаясь на кромешную темноту — блэкаут шторы не давали лучам солнца проникнуть в спальню, и ориентироваться было тяжко. Почти на ощупь Уолдин натыкается на тело рядом с собой. Гедеон сладко спит.        Улыбаясь, Люмьер спешит пристроиться к крепко спящему чистокровному, тонкая кожа которого наверняка горит укусами. Цветочный запах дорогого шампуня приятно щекочет нос, когда Уолдин зарывается им во взлохмаченную прическу. Длинные волосы слегка вьются. Мягкие. Он целует его затылок, нежа в объятиях; редкие интрижки между ними всегда заканчивались приливом любви. Прикрыв глаза, Уолдин вновь старается заснуть, но как назло, у него это не выходит: голова болела адски, а желудок, вопреки тошноте, заурчал, требуя завтрак.        Недовольный собственным организмом, он отстраняется от Хитклифа, чтобы найти джинсы и трусы. Гедеон молча лежал, наверняка видя не первый сон, — он такой милый, когда в отключке. Как же хочется остаться. Прижать его к себе, целовать со спины столь любимые волосы, нежно гладить по ягодицам и бедрам, да и просто вдыхать его запах. Сейчас он спустится вниз, и вся эйфория утра с шикарным любовником пройдет. Наверняка Оскар и Николас давно проснулись, приготовили завтрак и вовсю убирались после вчерашней попойки. Они-то уж точно испортят всю атмосферу. Надо было пить вдвоём. Да уж, большая ошибка.        Люмьер, натягивая штаны, еле-еле не заваливался на пол: остатки алкоголя по-прежнему делали его пьяным и неаккуратным.        — Крошка, — низко произнёс он, поднимаясь с кровати, — подожди немного, папочка скоро вернется.        В ответ — тишина. Мирная, успокаивающая тишина.        Слабо улыбаясь, Люмьер выходит из комнаты. Глаза тут же обжигает солнцем, и парень машинально выставляет руку вперед, надеясь, что тень от нее спасет хотя бы на миг. Жмурясь и морщась, Уолдин бредёт к лестнице. Кухня, расположенная на первом этаже, наверняка не лишена таблеток Ибупрофена или чего-то смутно похожего на него. Как и ожидалось, запах свежего завтрака тут же дал о себе знать. Еще бы! Вотермил — птичка ранняя, наверняка давно творит на кухне очередной кулинарный шедевр, съев который, Люмьер избавится от проблем с желудком, что пропитан спиртом.       Спускаясь по лестнице, Уолдин громко зевает, привлекая к себе внимание.        — Оска-ар, — тянет чистокровный, — я хочу кушать.        Вотермил, видимо уже привыкший к частым попойкам, давно не испытывал сильного похмелья по утрам. Понял это Люмьер по тому, что его осуждающий взгляд был весьма четок и ясен. Оскар, скрестив руки на груди, недовольно пялился на него; из-за чужой спины Уолдин увидел вытянутую ногу Николаса, разместившегося на одном их многочисленных диванов. Да уж, прям как он и думал: оба проснулись ни свет ни заря.        — Бессовестный! — причитает Оскар. — Ты бросил нас, а сам ушел предаваться похоти и разврату! Да еще и с кем: подумать только!        Люмьер на это поморщился:       — Подумаешь. Не в первый раз мы с Гедеоном спали, не делай драмы.        Хитклиф для Уолдина был самой интересной пассией. Всегда высокомерный Гедеон резко менялся в кровати: становился мягким, податливым. Сегодня ночью в особенности — несмотря на то, что помнил Люмьер плохо, он не мог забыть сводящие с ума стоны блаженства, встречные толчки и просьбы никогда не останавливаться. Его Гедеон пьяным голосом делал неумелые комплименты, ластился и притирался, выкрикивал его имя так нежно, как никогда ранее. На душе стало тепло... Ровно до того момента, как он встретился с недоумением Оскара.        — Что? — спросил Уолдин, хмурясь.        — Что? — переспросил Николас из-за чужой спины. Люмьер, недовольно сдвинув брови к переносице, обошел Оскара, чтобы затем замереть в оцепенении, — доброе утро, солнышко.        Гедеон, развалившись на диване, допивал остатки вина, и на его шее не было ни одного ярко-алого засоса. Уолдин слишком быстро понимает, что переспал не с тем. 

***

      Горячие блины, стоявшие на краю журнального столика, источали крайне приятные запахи корицы и ванили. Малиновый джем рядом ждал, когда им воспользуются. Люмьер, укутанный в плед, подгибал колени к груди, всё еще не веря в произошедшее. Как только он осознал, во что вляпался, недостающие кусочки памяти вмиг появились перед глазами — он вспомнил, как прошлой ночью, когда электричество пропало, а Оскар и Николас ушли до щитка, он, подхватив Гедеона на руки, унес того в свою комнату. Вот только проблема была в другом.        Это не Гедеон остался в гостиной, а Николас. Их прически так похожи, а телосложение и рост — тем более. Уолдин, до презрения пьяный, уволок в свое логово не ту принцессу.       Ему всё еще мерещатся стоны, которые резко перетекают в предоргазменные крики, кажется, кожей Люмьер способен ощутить ядовитые прикосновения Шейла. Спина возгорает следами ногтей, и Уолдин мотает головой, пытаясь сбросить наваждение. Больше всего его волновало не то, что он переспал с Ники вместо Гедеона, нет, скорее, это его тревожило в меньшей степени. Они с Гедеоном не парочка, чтобы считать случившееся изменой. Оба чистокровных — друзья с привилегиями, не более. Нет в их связи места ревности, поэтому и не волнуют его чувства Хитклифа от слова «совсем». Куда большей проблемой казались чувства именно Николаса. Шейл не сопротивлялся — позволил себя трогать, получал удовольствие, — но как Люмьер может взять и смириться с тем, что он растлил пьяного друга? Поступок, недостойный уважения. А ведь самое отвратительное то, что ему понравилось с Шейлом даже больше, чем с Хитклифом.        Сейчас уже не хочется вспоминать все те мысли про удивительную податливость, игривость и приятный запах новых духов, который казался смутно знакомым. Конечно, блядь, казался! Почему он не узнал парфюм Шейла сразу, а только тогда, когда протрезвел? Словно в замедленном кино, он видит перед глазами, как толкается в тугое тело, как успокаивает взволнованного Николаса поцелуями, как тот тянется за объятиями, и Уолдин ему, естественно, не отказывает. Вся вчерашняя ночь медленно возвращается в память.        — Доброе утро, — слова Оскара разрезают тишину, и Люмьер резко оборачивается. Сказать подобное Вотермил мог только одному человеку.        Потрёпанный, явно сонный Николас Шейл медленно побрёл к барной стойке, на которой кофейник вовсю подогревал последнюю порцию бодрящего напитка. Изрядно вымученный вид Ники взывал к совести провинившегося Уолдина: кровавые подтеки на шее, следы зубов от укусов и распухшие после долгих поцелуев губы, — всё в чужом внешнем виде являлось доказательством вчерашнего проступка.        — Доброе, Оскар, Гедеон, — он поочерёдно кивнул им обоим, а затем метнул взгляд в сторону Люмьера, — и тебе, герой-любовник. Ну и заебал же ты меня с утра пораньше, не умеешь собираться по-тихому. Разбудил, да так, что я не смог уснуть.        — Ага. Мы видим, как он тебя «заебал», — не может не отпустить едкий комментарий Гедеон. Оскар, кажется, только смущенно отвел взгляд.        Николас, пожав плечами, наливает полную чашку кофе, когда направляется в сторону Люмьера. Уолдин машинально всматривается в чужой профиль, несколько настороженно отодвигаясь в сторону, чтобы освободить Ники больше места на диване. Ему кажется удивительным, что человек, которым нагло воспользовались ночью, ведёт себя настолько непринужденно утром. Лицо расслабленное, плечи опущены, на губах — легкая улыбка или даже намек на нее, не более. Он кажется абсолютно спокойным.        Оскар и Гедеон, словно издеваясь, продолжают болтать о пустяках за баром, однако Люмьер видит, как их взгляды то и дело устремляются в сторону Николаса. Да уж, секретничать эти двое не умеют; у Уолдина это выходит в разы лучше, незаметнее. Им еще учиться и учиться...        — Ник. Прости меня, — с тяжестью просит Люмьер. Признать свою вину для него — редкость, — я перепил, и, чёрт, это не оправдывает моих действий, но мне правда жаль.        Шейл на это, только непонимающе посмотрел на него:       — Все хорошо. Мне понравилось. — спокойно отвечает он, делая глоток горячего кофе, — знаешь, если бы мне не хотелось этого, я бы тебя оттолкнул. Не настолько уж и пьян я был. Кажется, нам нужно это обсудить? — он ласково улыбнулся, а затем оперся спиной на диван. Люмьер поспешил отдать ему свой плед, на что Шейл благодарно кивнул. — То, что случилось между нами, не плохо. И уж тем более, это никак не повлияет на нашу дружбу, если, конечно, ты сам этого не захочешь. Поэтому не вини себя ни в чём: я был согласен. А теперь ешь, — он указал на блины, недовольно качнув головой, — Оскар старался, а ты голоден, я помню, как урчал твой живот.        Люмьер еще какое-то время не двигается, рассматривая Николаса в немом восхищении. Вот так, в один миг, человек с растрёпанными волосами и синяками на шее стал люб одному гниющему сердцу.