Тишина проникает в сердце

Воздух в подвале был спертым и тяжелым. Он пах ржавчиной, кровью и отчаянием тех, кого пытали и доводили до смерти здесь не один год. Однако прямо сейчас Осаму Дазай существовал где-то за пределами тела, в бесконечном пространстве собственного разума, а потому не обращал внимание на неудобства, которые затхлым воздухом не ограничивались. Дазай не раз бывал в этом подвале в роли тюремщика и палача. Когда он сменил сторону, Осаму успел здесь побывать разок и в роли пленника. Тогда Дазай сбежал достаточно легко, впрочем, он прекрасно отдавал себе отчёт: если бы Мори по-настоящему хотел его удержать, то пришлось бы намного тяжелее. Вот как сейчас, например: множество цепей окутывали его, как металлический кокон, оставляя возможность шевелить лишь кончиками пальцев и делать микроскопические повороты головы. Стальная пластина на глазах обручем сжималась вокруг головы и поглощала, казалось, даже само понятие света. Кляп во рту — сложная отвратительная штуковина из кожи и металла — лишал речи и сводил на нет любые попытки закончить всё разом, откусив язык. Он пропускал лишь тонкие струйки воды, когда кто-то решал, что пленник пока не должен умереть от жажды. Дазай отсчитывал время по циклам боли. Сначала онемение, потом ноющая ломота в мышцах, переходящая в огненные иглы, а затем снова онемение. Практически не имея власти над своим телом, молодой мужчина контролировал свое дыхание, делая его мелким и ровным, экономя кислород. Он прислушивался. Шаги тюремщиков были грубыми и предсказуемыми. Они приходили, чтобы влить в него воду, и их визиты сопровождались парой пинков для порядка. Но были и другие шаги. Легкие, почти бесшумные. Знакомые. Дазай мысленно улыбнулся. Дверь скрипнула, но не так громко, как обычно. Кто-то явно смазал петли. Шаги приблизились, и он почувствовал, как воздух немного движется от чужих движений. Не было ни слов, ни издевок в духе «картина на миллион долларов». Только тишина. Затем — прикосновение. Возможно, он хотел обмануть Дазая, сняв перчатки, но, если так, то попытка была напрасной: ритм шагов, запах, сам звук дыхания были настолько знакомы Дазаю, что он узнавал их даже сейчас — и всплывал из глубин разума, возвращаясь в собственное тело. Чуя. Чуя, который приходил тайно. Чуя, который нарушал приказы Мори. Чуя, который все эти дни не говорил ни слова. Чужие пальцы коснулись его запястья, исследуя замок на наручниках. Прикосновение было осторожным, будто человек боялся сделать больно, но при этом точно знал, как обращаться с такими механизмами. Раздался тихий щелчок, и давление на одно запястье ослабло на миллиметр. Нет, человек, надеющийся остаться неизвестным, не собирался освобождать пленника — не в этот раз, когда пособничество побегу гарантированно обернётся казнью. Просто небольшое проявление милосердия к тому, кто, как наверняка думал пришедший, уже обречён. Просто желание немного облегчить муки, позволить разогнать застоявшуюся кровь и избежать некроза тканей. Та же процедура повторилась с другим запястьем, с лодыжками. Затем сильные пальцы принялись аккуратно растирать его онемевшие мышцы через щели в слегка обвисших цепях. Дазай глухо застонал — это было больно. Но боль была хорошим сигналом возвращения к жизни окоченевшего тела. Сегодня, после массажа, Чуя сделал нечто новое. Пальцы коснулись защелки кляпа. На секунду воцарилась напряжённая пауза, будто Накахара взвешивал риски. Затем — еще один щелчок. Дазай почувствовал, как давление на его челюсть и язык ослабло. Он всё ещё не мог бы говорить, но, возможно, смог бы шире открыть рот или даже лишить Мори последнего удовольствия пытаться каким угодно способом использовать Дазая против воли самого Дазая. Губ внезапно коснулось что-то металлическое, и что-то тёплое, ароматное полилось в рот. Не безвкусная жижа, которую обычно вливали через трубку, а, похоже, протертый суп. Чуя кормил его аккуратно, давая время проглотить, и промокал капли мягкой тканью. Наверное, это должно быть унизительно: быть накормленным с ложечки, испачкаться… Дазай оценивал ситуацию чисто прагматично. Еда давала силы. Силы были нужны для плана, а потом и для побега. После еды Чуя снова вставил кляп на место, но не защелкнул до конца, оставив едва заметный люфт. Затем Дазай почувствовал укол в плечо. В его мозге, в котором бесконечно раскручивались вероятности, на мгновение стало тихо. Пленник попытался понять, насколько опасно введённое вещество и с какими целями… Судя по тому, как тупая боль начала отступать, сильное обезболивающее. И снова воцарилась тишина. Но Чуя ещё был здесь, и тишина только позволяла острее ощутить его присутствие. Дазай чувствовал, как бывший напарник смотрит на него. Представлял себе его выражение лица: сосредоточенное, возможно, даже слегка хмурое. Лицо человека, который решает сложную головоломку. «Интересно, о чем он думает? — размышлял Дазай. — Проклинает ли он меня за то, что я снова впутал его в свои игры? Или подсчитывает шансы на успешный побег? Или просто… ждет?» Он почувствовал легкое движение воздуха. Чуя поднес руку к его лицу. Пальцы едва коснулись металла, но не стали его снимать. Это был бы слишком большой риск. Вместо этого они на секунду задержались у его виска, и это мимолетное, почти не случившееся прикосновение сказало Дазаю больше, чем привычные яростные крики бывшего напарника. В нем было всё: молчаливый гнев на ситуацию, какая-то бесконечно упрямая, характерная лишь для Чуи верность, которая пережила даже предательство Дазая, и странная, искалеченная забота, которую они оба не знали, как выразить. Снова зазвучали шаги и быстро отдалились, тихо закрылась дверь. Дазай остался один в темноте, но теперь это не была прежняя, давящая пустота. Тело, получившее передышку, больше не кричало от боли, отвлекая его. Ум, подпитанный пищей и лекарствами, работал с удвоенной скоростью. Мысленно нарисовал карту подвала, вспомнил расположение каждого выступа, каждую щель в стене, анализировал циклы обходов, интервалы между визитами Чуи. Его план обретал форму. Они не обменялись ни словом. Но Чуя не просто дал ему еду и лекарство: он словно встряхнул Дазая, выводя его разум из оцепенения. Время. Надежда. Готовность снова сыграть на одном поле, как это было сотни раз до ухода Осаму из мафии с самого первого дня их знакомства. И когда Дазай снова услышал вдали знакомые шаги, на его губах, скрытых кляпом, появилась тень улыбки. Игра была в разгаре. И он никогда не проигрывал.