Амбре дождя и желания

Нью-Йорк плакал за стеклом. Дождь, не грустный, а яростный и живой, стучал в огромные панорамные окна лофта в Челси, за которым простиралась мокрая, сияющая огнями Таймс-сквер. Внутри было тихо, если не считать этого ритмичного стука и прерывистого дыхания двух женщин. Ава стояла у стены, прислонившись к холодному бетону ладонями. Ее темные волосы были растрепаны, а на щеках играл румянец. Она смотрела на Имоден, которая медленно, как хищница, приближалась к ней. Имоден была ее противоположностью: хладнокровная блондинка с глазами цвета зимнего неба, чья карьерная лестница вела прямиком на вершины арт-сообщества Манхэттена. Ава — пылкий, вспыльчивый художник, чьи картины только начинали привлекать внимание. Сегодня на вернисаже Имоден их купила. Все три. А потом, подойдя к Аве с бокалом шампанского, сказала тихо, так, чтобы слышала только она: «Я купила не картины. Я купила доступ к огню, который их создал». И вот они здесь. В стерильном, идеально спроектированном пространстве Имоден, где пахло кожей, дорогими духами и напряжением. — Ты дрожишь, — голос Имоден был низким, бархатным. Она остановилась в сантиметре от Авы, не касаясь ее. — От ярости, — выдохнула Ава, но ее глаза выдавали совсем другое. — Ты думаешь, всё можно купить? — Всё, что продается. А твой огонь, Ава? Он продается? Пальцы Имоден скользнули по воздуху у виска Авы, едва касаясь выбившейся пряди. Затем опустились к ее шее, обхватывая горло. Жест был не грубым, но властным. Полным обладания. — Он просится ко мне в руки, — прошептала Имоден. Их губы встретились не в нежном поцелуе, а в сражении. Это было столкновение, взрыв. Ава впилась пальцами в белоснежную рубашку Имоден, сминая дорогой шелк. Имоден ответила ей тем же, прижимая ее к стене всем телом, ее колено впивалось между бедер Авы, вызывая тихий, сдавленный стон. Они срывали с друг друга одежду, не заботясь о целостности ткани. Пуговицы, отлетевшие в сторону, звучали как дробь дождя по стеклу. Ава отбросила пиджак Имоден, та сорвала с Авы платье. Дышали прерывисто, губы были влажными и распухшими от поцелуев. Когда они оказались обнаженными, Ава на мгновение застыла. Имоден была совершенством — холодная, резкая мраморная статуя, но с горящими, живыми глазами. Ава, с ее холстом веснушек на плечах и чертами, в которых читалась бунтарская страсть, казалась ее полной противоположностью. — Ты так красива, когда смотришь на меня с вызовом, — сказала Имоден, проводя кончиками пальцев от ключицы Авы вниз, к груди, задерживаясь на упругом, напряженном соске. Ава вздрогнула, но не отстранилась. Вместо этого она сама шагнула вперед, заставив Имоден отступить к огромному кожаному дивану. — А ты так красива, когда теряешь контроль, — бросила она в ответ, толкая Имоден так, что та упала на мягкую кожу. Теперь Ава была сверху. Она пригвоздила запястья Имоден к дивану, впиваясь в ее губы, ее шею, ее грудь. Она оставляла следы — нежные, розовые отметины на фарфоровой коже. Имоден сначала сопротивлялась, пытаясь перевернуться, но потом сдалась, издав долгий, глубокий стон, когда губы Авы закрылись вокруг ее соска, а язык принялся выписывать влажные, пламенные круги. — Ава... — это было не приказание, а мольба. Мольба, которую Ава никогда раньше не слышала от Имоден. Она отпустила ее запястья, и ее руки, грубые от работы с красками, поползли вниз, по плоскому животу, к самой сути. Имоден изогнулась, когда пальцы Авы коснулись влажного, горячего треугольника между ее ног. — Я хочу слышать, как ты просишь, — прошептала Ава ей в ухо, кусая мочку. — Не приказывай. Проси. Имоден зажмурилась, сражаясь с собой, с собственной гордыней. Но тело брало верх. — Пожалуйста, — вырвалось у нее, тихо и срываясь. — Ава, пожалуйста... Это было все, что нужно было Аве. Ее пальцы, нежные и уверенные, нашли чувствительный бугорок и принялись ласкать его, сначала медленно, наслаждаясь каждой реакцией, каждой судорожной волной, пробегавшей по телу Имоден. Потом быстрее. Настойчивее. Она наблюдала, как лицо Имоден искажается от наслаждения, как ее идеально уложенные волосы растрепались по подушке, как губы, обычно поджатые в надменную усмешку, теперь были приоткрыты в беззвучном крике. Она слышала, как ее собственное имя превратилось в мантру, в молитву на устах Имоден. Ава наклонилась и поймала губами пик ее наслаждения, заменив пальцы языком. Имоден вскрикнула, ее бедра взметнулись навстречу, ее пальцы впились в волосы Авы, прижимая ее ближе, глубже. Мир за окном перестал существовать. Остались только они — горячее дыхание, соленый вкус кожи, влага и пьянящий аромат страсти. Волна нарастала, неотвратимая, как прилив. Тело Имоден напряглось, изгибалось, а потом ее крик, низкий и хриплый, разорвал тишину лофта. Она трепетала в объятиях Авы, цепляясь за нее, как за единственную опору в рушащемся мире. Когда спазмы стихли, Ава медленно поднялась, встречая взгляд Имоден. Зимние глаза растаяли, в них плескалось море уязвимости и благодарности. Она потянула Аву к себе, и их губы встретились снова — на этот раз мягко, нежно, почти с робостью. — Теперь ты, — прошептала Имоден, перекатывая Аву на спину и покрывая ее тело поцелуями. Ее прикосновения были уже не властными, а исследующими, благоговейными. Она словно читала карту ее тела, запоминая каждую веснушку, каждый шрам. Ее рука скользнула между бедер Авы, и та ахнула, закинув голову назад. Напряжение, копившееся неделями, месяцами взаимного влечения и скрытой борьбы, вырвалось наружу. Прикосновения Имоден были безошибочными — она знала, где замедлиться, где ускориться, как играть на теле Авы, как на самом дорогом инструменте. Ава не просила. Она требовала, ее тело говорило за нее. Она впивалась ногтями в спину Имоден, прижималась к ней, шепча обрывочные, нецензурные слова, мольбы и проклятия вперемешку. Ее оргазм накатил внезапно, ослепляющей вспышкой, заставившей ее закричать в рот Имоден, пока волны удовольствия перекатывались через нее, смывая всё, кроме ощущения этой женщины, ее кожи, ее запаха. Они лежали, сплетенные, прислушиваясь к затихающему дождю и бешеному стуку сердец. Одежда валялась на полу, как свидетельство битвы. Или как трофеи. Имоден первой нарушила тишину. Она провела рукой по щеке Авы, смахивая слезу, которую та сама не заметила. — Я не купила твой огонь, — тихо сказала она. — Я только поднесла к нему спичку. Ава повернулась к ней, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый вызов, но теперь в нем была капля нежности. — Это была не спичка, Имоден. Это был греческий огонь. И ты знаешь, что? — Она улыбнулась, по-кошачьи, победоносно. — Ты уже горишь. И за окном, в промокшем до нитки Нью-Йорке, внезапно блеснула молния, озарив на мгновение их сплетенные тела. Две противоположности. Две стихии. Нашедшие друг в друге и страсть, и покой, и начало новой, непредсказуемой истории.