Золото на лепестках Лотоса

Сегодняшняя прогулка не могла не сказаться на повидавших необыкновенное творение художниках. Чересчур многое отпечаталось в памяти - образ свисающего трупа, словно неживой шарнирной куклы то и дело вспыхивал в памяти словно яркий фейерверк. Конечно, Хвэй был под бо́льшим впечатлением, это задело его, возможно, даже травмировало первым шоком, потому Джин даже несколько завидовал ему. Какого было увидеть подобную сцену впервые? Чистая, незамутненная реакция, лишенная его собственной, годами наработанной пресыщенности. Эта первозданность потрясения была для него утраченным раем. С момента возвращения в комнату Хада либо расхаживал по ней бесшумными шагами, либо лежал на кровати, уставившись в потолок, где в воображении проецировались контуры тела и гравировка лотоса. Изредка он возвращался к своей картине — формально, натюрморту. Отпечатавшиеся органы располагались на полотне четко и неестественно притягательно, словно тщательно вымытые, сочные фрукты на праздничном столе. Кровавые подтеки и брызги расползались по холсту, добавляя динамики: где-то интенсивным, почти черным алым, где-то — разбавленным, полупрозрачным розовым краплаком, впитавшимся в фактуру нарисованной столешницы. Джин держал палитру, подобранную с математической точностью, и наносил второй слой, накладывая поверх «кровавой» подложки масляные мазки для объема, добиваясь максимального сходства с оригиналом. Это была не живопись, а таксидермия в красках. В один из душных, воздушных летних вечеров, когда запах красок в комнате стал густым и сладковатым, Виртуоз закончил работу с тихим, удовлетворенным выдохом. Он вывел последнюю, особенно густую, пастозную линию — финальный акцент, решающий штрих. Его миссия здесь, в этой комнате, была завершена. Ощутив привычную смену бурного, почти лихорадочного вдохновения на спокойную, терпкую усталость, он даже не заметил, как время провалилось в ночь, обнажив за окном бледный полукруг луны. И эта ночь, эта тишина, наполненная памятью о совместном времяпровождении в лесу, пробудила в нем новый интерес. Тихий, но настойчивый. Он прибавил ему достаточно сил, чтобы покинуть комнату. Джин знал - Хвэй не спал. Он чувствовал это. Так же, как чувствовал незавершенность их сегодняшнего разговора, прерванного необходимостью молчать и действовать. Лукай Хвэй сейчас был там, в своей студии, наверняка борясь с теми же образами, что и он, но иными инструментами. И Джину не терпелось увидеть, во что выльется этот первый, шоковый урок. Какой отклик родится в душе его Лотоса на посеянное зерно. В ночное время дежурных было немного, и Джин сильно сомневался в их бдительности. Какой смысл сторожить миролюбивый храм, где веками не случалось ничего криминального? Их присутствие было скорее ритуалом, формальностью, соблюдением дисциплины и того самого комендантского часа. Да и наказание за его нарушение вряд ли было бы суровым — не тюрьма и не порка, а максимум выговор или дополнительная работа. Риск был ничтожен, почти призрачен. Окунувшись в полумрак спящего коридора, он ступал осторожно и бесшумно, как тень, отбрасываемая луной. Каждый шаг был выверен, каждый вдох — контролируем. Он позволил себе спуститься на третий этаж, скользя вдоль стены, сливаясь с глубокими тенями в углах. Остановившись возле знакомой двери, он не поднял руку, чтобы постучать. Стук мог бы прозвучать гулко, как набат, в ночной тишине. Вместо этого его пальцы обхватили холодную ручку. Он не стал её поворачивать резко - лишь слегка опустил, создав тихий, почти неосязаемый звук: лёгкий скрежет металла, едва слышный щелчок замка, не до конца защёлкнутого. Потом замер, прислушиваясь не ушами, а всем существом, всем своим хищным вниманием. Он не стучал, потому что знал. Знал с той же уверенностью, с какой знал, как ложится краска на холст. Лукай Хвэй не спал. Не мог спать. Не после того, что они видели. Не после того, что он теперь носил в себе, как спрятанный клинок. И Джин ждал у двери, не как гость, а как соучастник, возвращающийся на место преступления, чтобы разделить не сон, а бессонницу, рождённую их общей тайной. Хвэй действительно не спал. Душная летняя ночь, сухая, без намёка на прохладу, словно была создана специально для бессонницы. Но истинная причина лежала глубже - куда глубже, чем просто духота. Увиденное оставило на наследнике слишком сильное, глубокое потрясение, которое требовало пережить наедине, с самим собой и со своим искусством. Он принял решение никому не говорить. Ни словом, ни делом, ни малейшим намеком. Эта правда, оброненная в тихий пруд храмовой жизни, могла породить волны паники, смывающие всё на своём пути. Нет, лучше он сам и Джин во всём разберутся. Молча. Тайно. Если Ноксус действительно проник на Койен, то это значит, их шпионы уже могут быть в храме. Выходит, их надо найти. И Хвэй был уверен, что подобная задача - по силам его магическому искусству. Не той его части, что рисует спокойные моря и розы, а другой, более глубокой и тёмной. Ему не хотелось, чтобы его наследие погибло под железным топором Ноксуса. И в то же время в его голову закрадывалась мысль, чтобы самому утопить его. А если они пришли за одним человеком? Если большая часть старых мастеров была сочтена ими слишком престарелой, а ученики - слишком неумелыми и заурядными… Что ж, эта мысль льстила той самой тёмной стороне его души. Хотят лишь его одного. Похитить. Принуждать. Вытаскивать из него его же умения, обращая их в орудие разрушения. Хорошо. Он первым разрушит тех, кто пришёл сломить его. И при должном подходе, та тёмная часть вырвется наружу неудержимой волной чистой ярости. И последнее, что они увидят, будет именно она - золотом в его глазах. Пока их крики отчаяния не сгорят в пламени, которым он будет управлять. Другая часть его души, та, что отчаянно цеплялась за свет, была потрясена до самого основания. Хвэй давно ощущал свою двойственность. Пожалуй, одна его часть могла бы наблюдать, не моргнув, за всем действием - от распоротой плоти до изъятия органов, с холодным, клиническим интересом художника-анатома. А другая билась бы в истерике, крича, что так нельзя, пока сознание не отключилось бы, лишь чтобы потом, в кошмарах, пережить всё снова. Это не по-человечески. Но сейчас он творил. Писал то, что увидел. Только та девушка в лесу, на его полотне была ещё жива. Её губы на холсте шевелились, и это была не игра теней от свеч. Кровь, написанная густым алым и марсом, стекала с поверхности картины на пол вполне себе явственно, оставляя влажные, тёмные капли на деревянных досках. Хвэй уверенно держал её в рамках одного полотна, но внутри этих рамок позволял всему двигаться почти как угодно: крови - течь интенсивнее, губам - двигаться в беззвучном стоне и застывать в немом крике, мышцам - сводиться от боли при каждом новом прикосновении клинка с выгравированным лотосом к плотной, белой, грунтованной ткани. Ткани, которая под его рукой и волей становилась нежной, живой кожей. Он творил не память. Он творил продлённое мгновение. И в этой жуткой, живой картине, в этом алхимическом превращении краски в плоть, а холста - в жертву, он искал ответ. Ответ на вопрос, который задал ему тот вечер. И на вопрос о том, кто он такой на самом деле - наследник света или ученик тьмы, ждущий только подходящего учителя. Столь глубокой ночью Хвэй не ожидал визитов, а потому, едва услышав бесцеремонный звук поворачивающейся дверной ручки, его тело отреагировало раньше сознания. Он резко, почти панически, развернул мольберт холстом к глухой стене, к окну, за которым была лишь ночь, и набросил на него первую попавшуюся под руку простыню, скрывая живое полотно. Если это мэтр… - пронеслось в голове ледяной волной Его снова накажут. В следующий раз надо будет писать вообще при одной свече, в полной темноте. Коря себя за сегодняшнюю забывчивость запереться и повернув к двери напряженное, бледное лицо, он поджал губы - привычный жест, когда он злился или нервничал. Почему вдруг все в последнее время решили заходить без стука? Джин, стоя с той стороны, ещё раз надавил на ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, мягко отворил её. Стоять в коридоре и ждать приглашения не было ни времени, ни смысла. Ответа с другой стороны не последовало. Только звук - скрежет массивных ножек мольберта по деревянному полу. Виртуоз без спроса скользнул внутрь, закрывая дверь за собой с той же бесшумной осторожностью, с какой подкрадывался. Щеколда сдвинулась следом с тихим, но однозначным щелчком, отрезая их от остального мира, предотвращая любое вторжение. Пламя свечей на мгновение вздрогнуло, побеспокоенное движением воздуха и тенью вошедшего Демона. Если в такой час, - подумал Джин, - комната наследника не заперта, значит ли это, что он ждал кого-то? Хвэй перестал поджимать губы. Из его груди вырвался едва слышный, облегченный вздох и тихий шелест выдоха, выпустивший напряжение из переполненных легких. Не мэтр. Хорошо. - Так и думал, - глаза Джина, хищные и алые, упали на Хвэя, замершего посреди комнаты как на месте преступления. Взгляд его был пронзительным, но в углах глаз читалась странная, почти отеческая доброта. - Не спится? Он мгновенно оценил обстановку: наследник стоял у мольберта, ножки которого указывали на недавний резкий поворот, а холст был скрыт тканью. Хвэй явно не хотел, чтобы его работу увидели. - Неужели клинок разговаривал с тобой? - тихо спросил Виртуоз, сделав шаг вперед. В зрачках его алых глаз, словно в двух крошечных зеркалах, на мгновение отразилось то самое оружие, схваченное тонкими, худыми руками, явно никогда не державшими ничего смертоноснее кисти. Пройдя вперед, иониец внимательно изучал владельца помещения, остановившись так близко, что они почти соприкоснулись. Он смотрел прямо в переменчивые глаза, в глубине которых бушевала целая буря оттенков. Каждое мимолетное изменение цвета было для Джина открытой книгой, страницы которой он листал с почти самодовольным вниманием. Он видел Хвэя насквозь. Видел эти капли на полу, еще не высохшие. Видел следы алой краски на подаренном лезвии, набранной свежо, только что. Каждая деталь складывалась в кристально ясную картину. Хвэй писал то, что видел. И не просто так, не кистью и не мастихином, а найденным ноксианским клинком, используя его как инструмент не по назначению, но наверняка - с безупречной точностью. Это говорило больше любых слов. - Не клинок, - тихо произнес Хвэй, опустив взгляд на грудь Джина, почти прижатую к его собственной. Он сделал едва заметное движение навстречу. И был уверен, что видит очертания мышц под тканью, отмечает вздымание груди от дыхания, а там, за клеткой ребер, слышит - или ему только казалось? - учащенное, неспокойное биение сердца. Как хорошо, что ты здесь. Как хорошо, что ты закрыл дверь. Я сам совсем забыл о щеколде. - Та сцена, что я видел... не выходит из головы. Он поднял взгляд на Джина - теперь его глаза горели чистым, насыщенным алым, как сама краска на полу. Переводил с глаза на глаз, на носогубную складку, на тонкие губы, и снова возвращался к глазам, словно пытаясь прочесть в них ответ. - Я испытываю что-то вроде благоговейного... вос... кошмара, - выдохнул он, осекаясь и переходя на полушепот. - Я понимаю, - отозвался Джин, его голос был тихим, почти ласковым. Он проследил за тем, как взгляд Хвэя скользит по его губам. - Ты испытал желание выместить свои эмоции в творчестве. Как настоящий творец. Медленно, не спуская с него глаз, Джин дотянулся до руки Хвэя, в которой всё ещё была зажата кисть - необыкновенная, но такая привычная для него. Его пальцы мягко обвили запястье художника, а затем переплелись с его пальцами, зажимая рукоять между двумя ладонями. Он поднял их сцепленные руки на уровень груди, так, что острое лезвие оказалось направлена в пространство между ними. Казалось, стоило сократить и без того крошечное расстояние, и сталь коснётся одежды, оставив нестираемый след. В этом жесте они были абсолютно равны - и в силе, и в уязвимости. - Почему именно этот инструмент? - спросил Джин, не отпуская. Его алые глаза сверлили взгляд Хвэя. - Ты представлял, как им воспроизводили линии? Из-за вертикального положения лезвия, с его поверхности соскользнула розовая струйка жидко разбавленной краски. Она затесалась в лабиринт переплетенных пальцев, окрашивая кожу в теплый, живой оттенок, вовлекая их в нечто сокровенное, словно древний ритуал кровного братства. Теперь оба были испачканы. Крепкая рука Джина покрылась мурашками не от холода, а от чистого, электризующего вдохновения. Он выдохнул - резко, с подавленным возбуждением, ощутив прохладную влагу на своей коже. - Да, представлял, - прошептал Хвэй, и его голос был густым, как сама краска. - Хотел бы я увидеть... того, кто это сделал. Посмотреть в его лицо и узнать, что бы он хотел показать этим. Если бы ты видел меня, Лотос, ты бы ужасался и восхищался. Ты бы боялся и желал повторения. Ты знаешь это, - промелькнула мысль в голове Джина, но губы остались сжатыми. От алой краски на пальцах, быстро сохнущей и липкой, возникло особенное ощущение. Правда общей тайны. Интимность, далекая от всего пошлого и привычного. Это создало еще один, невидимый слой завесы между ними двумя и окружающим, таким несовершенным миром, который теперь можно было переписать заново. Хвэй ощутил, как его пальцы прилипают к пальцам Джина. Он слегка согнул фалангу, проверяя прочность этого кровавого узла, ощущая натяжение кожи, но не допуская ее разрыва. - Ох... - вырвалось у него, когда ответное сжатие руки Джина стало чувственным и твердым, не отпускающим. Пальцы ионийца сжались еще сильнее, удерживая фаланги Хвэя в плену. На секунду в его глазах проскользнуло что-то глубокое, почти болезненное. Хада задумался о том, как хотел бы раскрыть правду, сорвать все маски сразу - и свою холодную, и все остальные, что скрывались под ней. Но не сейчас. Не таким образом. Это должно было стать спектаклем, а не исповедью. - Подобное любопытство может быть опасным, Хвэй, - произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная, но двусмысленная забота. Задержавшись в тактильном контакте еще на мгновение, Джин опустил ладонь Хвэя с почти бережной нежностью. Затем, уверенным движением, он развернул мольберт с холстом, все еще скрытым простыней. Вся натура, вся сущность Виртуоза разрывалась от любопытства. Увидеть отклик, произведение, рожденное под влиянием его искусства - с таким он сталкивался впервые. Хвэй был первым и единственным. Следом за мольбертом Хада мягко, но неумолимо повернул и самого Хвэя, поставив его спиной к себе, лицом к скрытой картине. Сам же Джин встал сзади, так близко, что их тела соприкасались, не оставляя пространства для бегства. Он не предоставил выбора. - Хотел бы я увидеть то, что сокрыто, - прошептал он прямо в ухо Хвэя, и его дыхание обожгло кожу. Хвэй понял, что не способен сопротивляться, когда Джин развернул его. Все его тело оказалось сладко парализованным - от прикосновения, от властности, этого толчка в неизвестность. Он заставлял двигаться вперед, велел руке с острой кистью медленно, почти ритуально, приподнять край простыни, словно дорогой, табуированный полог, скрывающий самое сокровенное. То, что блуждало в его разуме, всё равно так или иначе будет выплеснуто на бумагу или холст. Сопротивляться было бесполезно. На полотне была она. Та самая девушка. Почти в той же позе, почти в том же положении, но преображенная, переосмысленная. Страшная, зияющая рана была заменена огромным, неестественно ярким окровавленным цветком, словно проросшим сквозь плоть. Он не раскрывал органов, а заслонял их. Явил новую, жуткую анатомию, прекрасную и отталкивающую одновременно. Кровь стекала с лепестков вниз, по холсту, через нарисованные бедра и живот, туда, где Хвэй предусмотрительно обрезал композицию, не давая взгляду уйти в сторону. Взяв себя полностью под контроль в последний миг, художник заставил картину онеметь. Заставил краску не течь, формы не шевелиться, дыхание не сбиваться. Она застыла, как прекрасная, безжизненная фальшь. Джину не стоит этого видеть. Это - та тьма во мне, которой боятся мэтры. Если он увидит живую правду… его реакция - страх, паника, крик - разбудит весь храм. Глаза Джина блеснули сокрушительным интересом, стоило ему лишь увидеть нижний край холста. А когда простынь спала окончательно, обнажив этот гибрид цветка и плоти, это прекрасное, бледное, уязвимое тело, иониец потерял дар речи. Это было не разрушительное природное явление, как вулкан. Это был взгляд в самую суть. Взгляд на искусство в его самой чистой, пугающей форме. Его искусство, отраженное и преломленное через призму другого гения. - Это… поразительно, - выдохнул он из-за плеча Хвэя, и в его голосе не было ни капли фальши. - Представляю, как она кричит. Словно живая, - отозвался Джин о мертвом, но таком живом теле. В этот момент Виртуоза накрыло чувство, которого он никогда не испытывал, - головокружительная, почти болезненная близость. Не физическая, а куда более глубокая — близость душ, смотрящих в одну бездну. Его ладонь, двигаясь будто сама собой, приобняла Хвэя за низ живота, мягко, но властно притягивая его к себе. Тело подалось вперед, полностью соприкасаясь со спиной художника. Губы почти коснулись шеи, оставляя на коже лишь призрачное тепло дыхания. Взгляд метался между картиной и профилем Хвэя, жадно ловя каждую его реакцию на этот двойной контакт - с искусством и с ним самим. - Не думал, что это может быть настолько красивым… - прошептал Хада, и было неясно, говорит ли он о картине, о Хвэе, или о том странном, новом чувстве, что связало их воедино перед этим полотном. И Хвэй почувствовал это - эту невероятную, всепоглощающую близость. Тепло человека, прижимающегося к нему сзади, не как любовник, а как союзник, как единственный свидетель. Никогда он не чувствовал себя так спокойно, раскрывая работу, в которой выразил самые темные свои эмоции. - Ты правда видишь в этом красоту? Так же, как и я? - его голос прозвучал тихо, почти с мольбой. - Да, Хвэй. Так же, как и ты. Если Джин сейчас отреагировал таким сдержанным, но подлинным восхищением, что бы он сказал, узнай весь спектр его умений? Если бы эти волосы на картине колыхал ветер, если бы губы шевелились в беззвучном стоне, если бы глаза расширялись от боли при каждом новом воображаемом касании лезвия… Какой экстаз испытал бы он тогда? Как художник. Как тот, кто способен понять без осуждения. Ведь он уже представил, как она кричит. Хвэй ощутил, как его тело расслабилось, сдавшись этому ощущению. Неосознанно, он накрыл своей ладонью руку Джина, лежащую у него на животе, и слегка откинулся на мужчину, позволив тому принять часть своего веса, почувствовать расслабленность его мышц и доверие. Может быть, можно прижаться еще сильнее. Повернуться, взять в охапку рук, накрыть своим телом. Или быть накрытым его. Мысли путались, растворяясь в теплоте контакта и в молчаливом диалоге их взглядов, устремленных на одно и то же - на прекрасный, ужасный цветок, проросший из тела их общей тайны.