Игра на выживание

Возвращение в мир было похоже на погружение в ледяную воду. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака над набережной, казался неестественно ярким, кричащим. Звуки города — гул машин, голоса прохожих, звон трамвая — резали слух после гробовой тишины номера. Аня шла рядом с Глебом, сохраняя дистанцию в полметра, достаточную для соблюдения приличий. На ней был её второй деловой костюм — тёмно-синий, строгий, подобранный с обычной для неё безупречностью. Но под пиджаком её кожа пылала, будто обожжённая. Каждый шаг отзывался лёгкой, но отчётливой болью между бёдер — немым напоминанием о том, что произошло. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и неотрывный, но сама смотрела прямо перед собой, на спину впереди идущего профессора Орлова, который время от времени оборачивался, чтобы улыбнуться ей и что-то сказать. –Блестящее выступление, Анна, просто блестящее! Ваша интерпретация модальности приватности задала тон всей конференции! Аня заставляла свои губы растягиваться в благодарную улыбку. –Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Я очень ценю ваше мнение. Её голос звучал ровно, почти естественно. Она поражалась собственной способности к лицемерию. Внутри всё было разорвано в клочья, перепахано бурей стыда, боли и странного, неприкаянного чувства, но её внешняя оболочка оставалась безупречной. Идеальная студентка Соколова. Маска приросла к лицу. Глеб шёл молча. Он отвечал на вопросы коллег кивками или короткими фразами, но его внимание было целиком сосредоточено на ней. Он видел малейшие трещины в её броне — как она чуть дольше, чем нужно, смотрела в сторону, прежде чем ответить Орлову; как её пальцы непроизвольно сжимали ремешок сумки; как она слегка прихрамывала, стараясь этого не показывать. Каждый из этих признаков был ножом в его совесть. Он тоже играл свою роль. Холодный, собранный профессор Морозов. Он делал замечания по ходу дискуссии, его комментарии были точными и безжалостными, как всегда. Но внутри него бушевала война. Он ловил себя на том, что анализирует не юридические казусы, а изгиб её шеи, запомнившийся ему с прошлой ночи, или то, как солнечный свет играет в её ещё влажных волосах. Они снова вошли в здание конференции. Зал был полон. Запах кофе, старых книг и дорогой бумаги. Аня заняла место в первом ряду, Глеб сел через два кресла от неё. Приличная дистанция. Достаточная, чтобы их не заподозрили в особой близости. И бесконечно огромная. На сцену поднялся следующий докладчик. Аня уставилась на него, стараясь вникнуть в смысл произносимых слов, но они отскакивали от её сознания, как горох от стены. Всё её существо было настроено на мужчину справа. Она чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное дыхание. Ей казалось, что все в зале видят их тайну, что на них обоих огромные, невидимые буквы, кричащие о том, что они были вместе. О том, что он был внутри неё. Глеб, в свою очередь, чувствовал её напряжение, как физическое давление. Он видел, как она сидит неестественно прямо, как будто боится расслабиться. Он знал, что ей больно. И знал, что не может ничего сделать. Не может протянуть руку, не может коснуться её, не может даже посмотреть на неё с сочувствием. Они были в клетке собственных ролей. Во время перерыва их окружили коллеги. Аня стала центром внимания — молодое дарование, восходящая звезда. К ней подходили, задавали вопросы, восхищались. Она отвечала, улыбалась, её ум работал на автопилоте, выдавая умные, проницательные комментарии. Она была блестящей. И совершенно несчастной. Глеб наблюдал за ней из своего угла, где он беседовал с группой профессоров. Он видел, как она бледнеет под слоем тонального крема, как тень под её глазами становится темнее. Он видел, как один из молодых аспирантов из МГИМО, привлекательный парень лет тридцати, что-то оживлённо ей рассказывал, склонившись к ней. И Глеб почувствовал укол чего-то тёмного, горячего и абсолютно иррационального. Ревности. Это чувство было настолько неожиданным и сильным, что он на мгновение потерял суть разговора. Он всегда владел своими эмоциями. Всегда. А теперь... теперь он смотрел на этого аспиранта и представлял, как тот касается её руки. И ему хотелось подойти и оттащить его прочь. Она твоя студентка, Морозов. Ты её преподаватель. У тебя нет на неё прав, — сурово напомнил он себе. Но это не помогало. Право или нет, он чувствовал её своей. После прошлой ночи это ощущение въелось в его плоть. Аня, тем временем, чувствовала на себе его взгляд. Она не видела его, но знала, что он смотрит. Его внимание было тяжёлым, почти осязаемым. Оно заставляло её кожу гореть. Она старалась не смотреть в его сторону, сосредоточившись на аспиранте, который говорил что-то о европейской судебной практике. Но её мысли были там, с Глебом. С тем, как он смотрел на неё этим утром. С тем, как он держал её, пока она плакала. Она уклонилась от дальнейшей беседы под предлогом, что нужно позвонить, и ушла в холл. Прислонившись к холодной мраморной колонне, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ей казалось, что она сходит с ума. Одна часть её наслаждалась своим успехом, другая — была раздавлена стыдом и болью. А третья, самая тёмная и пугающая, жаждала снова оказаться с ним наедине. Несмотря ни на что. Она услышала его шаги, прежде чем увидела. Он подошёл и встал рядом, тоже прислонившись к колонне. Они смотрели не друг на друга, а на суетящихся в холле людей. –Ты держишься? — тихо спросил он. –Сложно,— так же тихо ответила она. —Я чувствую, что все смотрят и знают. –Никто ничего не знает, — его голос был твёрдым. —Это только в нашей голове. –Аспирант из МГИМО... он пригласил меня на ужин сегодня вечером, — вдруг выпалила она, не глядя на него. Она почувствовала, как он замер. Воздух вокруг них сгустился. –И что ты ответила?— его голос стал низким, опасным. –Я сказала, что у меня уже есть планы, — она рискнула посмотреть на него. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Он смотрел на неё с такой интенсивностью, что у неё перехватило дыхание. –А есть?— спросил он. Она поняла, что это не вопрос. Это было требование. Новый вызов. Новая грань в их странной, извращённой игре. –Зависит от тебя, — прошептала она. Он медленно, почти незаметно для постороннего взгляда, протянул руку и коснулся её пальцев, лежавших на мраморе. Мимолётное, скрытое прикосновение. Но его достаточно, чтобы по её коже пробежали мурашки. –Планы есть, — тихо сказал он. —Вечером. После всего этого. Он отстранился и ушёл обратно в зал, оставив её одну с бешено колотящимся сердцем. Маскарад продолжался. Но теперь у неё была причина его терпеть. Было ради чего ждать наступления вечера. Вернувшись в зал, они снова заняли свои места, но напряжение между ними изменилось. Теперь оно было заряжено не только болью и стыдом, но и тлеющим огнём ревности и обещанием, данным в полумраке холла. Аня уже не просто выдерживала это испытание — она ждала его окончания. Каждая минута тянулась мучительно долго. Глеб, сидя от неё в двух креслах, казался спокойным. Но его пальцы нервно барабанили по колену, а взгляд, будто радар, постоянно сканировал зал, всегда возвращаясь к ней и к тому аспиранту из МГИМО, который теперь казался ему личным оскорблением. Он ловил себя на примитивных, почти животных мыслях. Он не смеет к ней подходить. Она моя. Эта мысль — «моя» — пугала его своей интенсивностью и нелогичностью. Он никогда никому не принадлежал и не считал никого собственностью. Но с Аней всё было иначе. Прошлая ночь, её боль, её слёзы, её невероятная сила — всё это создало между ними связь, которую он не мог разорвать, даже если бы захотел. Когда председатель объявил об окончании утренней сессии, Аня быстро поднялась, надеясь проскользнуть к выходу незаметно. Но аспирант — его звали Артём — снова оказался рядом. –Анна, вы так спешите! — он улыбнулся ей ослепительной, слишком белой улыбкой. — Я как раз хотел предложить присоединиться к нашей компании на обед. Мы идём в отличное место недалеко отсюда. Аня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она видела краем глаза, как Глеб замер, собирая свои бумаги. Его спина была напряжена, как у тигра перед прыжком. –Я... я не уверена, — растерянно сказала она, чувствуя, как горит лицо. Её гордость кричала внутри: «Прими приглашение! Докажи ему, что ты независима!» Но всё её существо, уставшее от борьбы, от масок, от одиночества в толпе, рвалось к тому единственному человеку, который видел её настоящую — сломленную, сильную, живую. –Анна уже обедает со мной, — раздался спокойный, металлический голос прямо за её спиной. Глеб подошёл так бесшумно, что она вздрогнула. Он стоял рядом, его плечо почти касалось её плеча, и смотрел на Артёма ледяным, безразличным взглядом. —У нас запланирована рабочая встреча по её исследованию. Артём смутился. –А, понимаю. Конечно, Глеб Александрович. Тогда в другой раз. Он ретировался, и Аня почувствовала, как воздух снова стал поступать в её лёгкие. Но её собственная гордость была уязвлена. Он снова взял контроль. Решил за неё. Они вышли из здания, и Глеб, не глядя на неё, коротко бросил: –Идём. –Куда? — спросила она, едва поспевая за его длинными шагами. –Обедать. Я же сказал. –Я не нуждаюсь в твоих приказах, — огрызнулась она, но в её голосе не было прежней силы. Была усталость. Он остановился и резко повернулся к ней. Его глаза горели. –Хочешь вернуться к нему?— его голос был тихим и опасным. —Хочешь, чтобы он прикасался к тебе за обедом? Смотрел на тебя так, как смотрю я? Говорил комплименты, не зная, какой ты бываешь, когда теряешь контроль? Его слова обожгли её. Они были грубыми, собственническими, невыносимыми. И откровенными. Такой откровенности между ними ещё не было. –Это не твоё дело! — выдохнула она, чувствуя, как по щекам ползут предательские слёзы. —Ты не имеешь права! –Имею, — он шагнул вперёд, заставляя её отступить к стене здания. Прохожие обтекали их, не обращая внимания. —Имею, потому что ты отдала мне это право прошлой ночью. Ты отдала мне себя. Всю. И я не намерен делиться. Она смотрела на него, и её гордость, та самая, что держала её на плаву все эти недели, начала давать трещины. Она так устала бороться. Так устала от одиночества в этой войне. А он... он был здесь. Он был сильным, властным, невыносимым. Но он был реальным. И он хотел её. Не идеальную студентку, не анонимного шантажиста, а её — плачущую, злую, живую. –Ты чудовище,— прошептала она, и в её голосе не было обвинения. Было признание. –Знаю,— он не стал спорить. Его рука поднялась, и он большим пальцем стёр слезу с её щеки. Жест был неожиданно нежным. —Но я твоё чудовище. По крайней мере, сейчас. Он не стал ждать ответа. Он взял её за руку — не за запястье, как раньше, а за ладонь, — и повёл за собой. Она не сопротивлялась. Её пальцы сомкнулись на его, и в этом простом жесте было что-то окончательное. Капитуляция. Признание. Он привёл её не в пафосный ресторан, а в маленькое, почти пустое кафе в глубине двора-колодца. Пахло кофе и свежей выпечкой. Они сели в углу, за столиком, скрытым от посторонних глаз высокой спинкой дивана. Молчание между ними теперь было другим. Оно было тяжёлым, но не враждебным. Они сидели, изучая друг друга при дневном свете, без страсти и ярости ночи, без масок конференции. –Я не хочу, чтобы ты общалась с ним, —наконец сказал Глеб, разбивая тишину. Он говорил тихо, глядя на свои руки, сжатые вокруг чашки с эспрессо. –Потому что ты ревнуешь?— спросила Аня, и её собственный голос удивил её —он звучал спокойно, почти нежно. Он поднял на неё взгляд. –Да. Ревную. Это иррационально, глупо и непрофессионально. Но это так. Его честность обезоружила её. Она ожидала оправданий, логичных объяснений. Но не этого. –Мне... было приятно, что он пригласил меня, —осторожно сказала она. —После всего... что было... это заставило меня почувствовать себя нормальной. Простой девушкой, а не... –Не тем, кем ты стала со мной, — закончил он за неё. Она кивнула. –Ты не простая девушка, Аня, — его голос приобрёл странную, несвойственную ему мягкость. —И я не хочу, чтобы ты была простой. Я не знаю, что мы делаем. Не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что не хочу делить тебя ни с кем. Не сейчас. Она смотрела на него, и её защитные стены, выстроенные из гордости и гнева, окончательно рухнули. Не потому, что он их сломал. А потому, что за ними ей стало нечего прятать. Она устала. –Я не пойду с ним на ужин, — тихо сказала она. —Я... я хочу быть с тобой. Он протянул руку через стол, и его пальцы сомкнулись на её. Его ладонь была тёплой, сильной. В его прикосновении не было страсти. Была благодарность. Было облегчение. –Спасибо,— прошептал он. Они доели обед почти молча, но атмосфера была мирной. Когда они вышли из кафе, он снова взял её за руку, и на этот раз она сама переплела свои пальцы с его. Они шли по питерским улицам, два одиноких человека, нашедших друг в друге странное, болезненное, но необходимое пристанище. Маскарад был окончен. По крайней мере, на сегодня. Впереди был вечер, и он принадлежал только им.