Игра в беглеца

Из-под, казалось бы, плотно закрытых штор всё равно пробивались редкие лучики солнца. Они ласкали собой стены, обрисовывали рельефы небольшой общажной комнаты, как настоящий художник запечатлевая даже самые маловажные детали, словно без них вся композиция не имеет и шанса на существование. Парень, чьи ноги дрожат, а тело не слушается, к великому несчастью не может насладиться красотой Аполлоновых творческих потуг. Грудь, на которой затвердевшие соски-бусинки так и манили примкнуть к ним губами, не была прикрыта даже самой невесомой тканью.  Оливер уязвим. Привязанный к стулу, с разведенными в разные стороны бедрами, не имеющий возможности свести колени и спрятаться от жгучего позора, на который обрек себя сам, — он может только тяжело дышать и внемлить вопросам, ответов на которые не знает.  — Ну же, — бархатистый голос Эллиота глубок; Брум и подумать не мог, что Лафар способен возбуждать одним лишь шёпотом, — как ты, крыса, пробрался в Ромус?  Рука Команданте сжимает златые волосы и силой заставляет Оливера запрокинуть голову. С алеющих после множества дразнящих поцелуев губ срывается новый глубокий стон — Брум поддается чужой власти, не отрицает ее — плывёт по её витиеватому течению. Ему кажется, что в мире не осталось ничего, кроме Эллиота, его ласки и стула, сидя на котором в неудобной позе, Оливер с каждой минутой приближает себя к мольбам о пощаде. Переминаясь, он особенно остро чувствует, как стоящий колом член нуждается в разрядке. Мурашки— жгучие муравьи, кусающие изнеженную кожу; нет, даже если он кончит, ему всё равно будет пугающе мало.  — Не помню, — видок у Оливера, откровенно говоря, жалкий. Он зарёванный после легких пощёчин, лишенный возможности видеть — шелковая лента плотно прилегала к глазам, — доброй части Эллиота очень хотелось пожалеть Брума, развязать, приласкать. Вот только — Лафар уверен — стоит ему дать слабину, как Оливер взвоет, что тот испортил всю игру своими сентиментальностью и открытостью. Ролевые игры, какими бы они не были, должны продолжаться до тех пор, пока с распухших губ не сорвется стоп-слово, а не когда сам Эллиот этого захочет. С чужому счастью, приносить удовольствие Оливеру — его единственное желание.  Заплетённые в тугую косу волосы он убрал назад, чтобы те не мешали ему наблюдать за чужими страданиями. Одетый в деловой костюм, совсем разительно отличающийся от привычной формы Соларуса, Эллиот даже потрудился надеть кожаные перчатки, которые Оливер всей душой обожает. Жилет плотно прилегает к груди, а галстук немного душит — завязан слишком туго, но от этой легкой асфиксии Лафар только больше возбуждается. Есть что-то прекрасное в том, что он одет, а Оливер перед ним полностью обнажен — игры на контрасте Эллиот любит, находит их интригующими, возбуждающими.  — Да кто тебе поверит, — свою жестокость он не выдавливает: даже не старается казаться холодным. Всю жизнь наблюдая за отцом и его работой, младшему Лафару не нужно прикладывать усилия для хорошей сцены. — Жалкий полукровка. Все вы — лишь пыль у ног чистокровных.  Он жёстче сжимает кудри, прежде чем с силой впиться губами в открывшуюся шею. О том, что оставит засосы, Лафар не переживал — они с Оливером крайне редко прятали «стыд» и не чурались показывать окружающим уровень их отношений. В конце-концов, встречаются они достаточно давно и могут себе позволить не прятаться. В начале отношений, конечно, было нелегко, но со временем их семьи обо всём узнали, затем — оба поделились подробностями с друзьями, а далее скрывать поводов вовсе не осталось. Эллиот укусами ласкает чужую шею, Оливер шипит от боли, но послушно терпит. Умница. Так и должно быть — полукровные, определено, обязаны пресмыкаться перед теми, кто выше них.  Сам Эллиот, конечно, считал иначе, но раз сегодня Брум изволил поиграть в «допрос с пристрастием», то пусть будет так. Странные желания Оливера Лафар был готов исполнить все до одного, даже если некоторые из них не входили в его привычную картину мира. Будь то секс в публичных местах или абсолютно нездоровый бдсм; для Эллиота ничего не имеет значения, пока Брум в его объятиях кончает от удовольствия. В конченом итоге и сам Эллиот входит в раж, находя в этом опыте новые, ранее закрытые возможности.  — Нет... — жалобно тянет Брум,  пытаясь вырваться; ножки стула заёрзали в разные стороны, но грубые руки Эллиота схватили Оливера за бёдра, ногтями впиваясь в молочную кожу. Челюсти на шее сжались сильнее; после нескольких лет отношений Лафар безошибочно определял, когда чужое «нет» означает «да», и наоборот, когда за неуверенным «да» скрывается попытка угодить и не обидеть.  Ногти у Эллиота по-аристократически длинные, ухоженные, крепкие и, естественно, острые. Красивый юноша, золотая молодёжь Октавии, одним его ликом можно описать заповедь, известную каждому. «Чистота крови — чистота помыслов,» — слышал каждый и в Ромусе, и за его пределами. Первое, чему учат детей. И не важно: живёшь ты в столице или в Запретных землях, — правило едино для каждого. Длинные, музыкальные пальцы вцеплялись в нежную кожу с ощутимым напором, страстью, желанием оставить рваные полосы — то, что так любит Оливер, то, что приносит ему оглушающую волну удовольствия. Брум стонет, распахивая персиковые губы. Их хотелось ласкать, кусать и наслаждаться их вкусом, трепетно и аккуратно зажимать в зубах, а затем облизывать, покуда всё действо не повторится вновь.  Наконец, отстранившись, Эллиот может оценить оставленный на чужой шее след от зубов — ровный, с кровоподтёками и наверняка отвратительно болючий. Нужно не забыть обработать мазью; не хватало подцепить инфекцию, это не шутки. Внешне Эллиот остался невозмутим — всё то же беспристрастное выражение лица, сжатые в натянутую линию бледные губы и тяжелый отцовский взгляд, настолько цепкий и проницательный, что ускользнуть от него невозможно. Внизу живота неожиданно потянуло болью, медленно перетекающей в удовольствие; член Лафара нуждался во внимании, но успешно игнорировался на протяжении всей игры. Эллиоту плевать на свое удовольствие.  — Ты отвратительная чернь, — пренебрежительно изрёк Эллиот, — но если ты скажешь правду, я тебя награжу.  Оливер что-то промямлил, еле заметно переминаясь на неудобном сиденье. Ноги изрядно затекли и болели; он вновь пытается свести колени, но верёвки больно врезаются в кожу, не давая парню пошевелиться. Брум горячо вздыхает, запрокидывая голову к потолку и позволяя Эллиоту увидеть насколько сильны засосы, оставленные им на шее. Внутри всё свело блаженной судорогой.  — Нет, — вновь отказывает Оливер, за что тут же получает пощечину. Никто не смеет отказывать мистеру Лафару, в особенности грязные полукровки, не знающие своего места.  — Тебя не спрашивали, чернь, — голос Эллиота как сталь холоден, однако он знает точно — Брума подобная жестокость возбуждает только больше, — ты вынуждаешь меня прибегать к крайним мерам.  Грубым движением руки Эллиот рвет веревки, которыми Оливер был привязан к кровати — Брум удивлённо ойкнул в тот момент, когда Лафар подхватывает его за талию и закидывает к себе на плечо.  — Быть может так ты научишься ценить моё время, — недовольно буркает команданте, кидая ношу на широкую кровать. Нависать сверху не спешит; желание проверить, чем же займется Оливер в первую очередь после высвобождения велико. Будто чуя, что реакция Брума его не разочарует, Лафар скрещивает руки на груди, внимательно рассматривая развалившегося на простынях чистокровного — нет, полукровного беженца, — и благо, он оказался более чем прав в собственных выводах.  Оливер блаженно вдыхает, выгибаясь в спине, и рефлекторно сжимает одеяло между ног; член приятно потёрся о ткань — хоть какая-то стимуляция за прошедшие полчаса допроса. Он гладит себя по волосам и спине, представляя кого-то другого, кого-то, кто в отличии от него не настолько мягкий и податливый, кого-то с сильными руками и энергетикой, способными взять над ним верх в любой момент. Представляет Эллиота. Призрачно ощущает его взгляд и внимание, хочет завладеть ими ещё больше, хотя прекрасно знает — Лафар смотрит только на него. Дрожащими пальцами он доходит и до округлых ягодиц, но вовремя одергивает себя, не позволяя ласкам перейти границ; приглашает или ждет реакции? Провокация, да и только. Эллиот почувствовал бьющуюся в висках кровь, что так стремительно хлынула вниз, обжигая, и концентрируясь в паху. Дыхание сбилось от невозможности прильнуть к нежной коже прямо сейчас. Кончики пальцев покалывало от необходимости прикоснуться, потребности провести по гибкой спине вместо тонких ручек, что плавно скользнули к ягодицам, но так резко были убраны. Лафар бы не убрал. Он бы трогал Оливера везде, докуда дотянется, долго-долго наслаждаясь чужими прерывистыми вздохами и нежными притираниями. Причин отказать себе в удовольствии прикоснуться к драгоценности Эллиот не видит — тихо садится на кровать, приближается и почти вдавливает Брума в матрас, радуясь, что на «пленнике» повязка на глазах, не разрешающая ему посмотреть Лафару в краснеющее от желания лицо.  Оливер  рефлекторно переводит взгляд на команданте, уже готовый подластиться к нему — такому желанному, приятному, но всё возбуждение спадает, стоит ему вспомнить: игра, вообще-то, всё еще не закончена. Мистер Лафар на порядок выше, сильнее и — как знал перебежчик — очень горячий на руку; он навис над ним, и запах его одеколона приятно мазнул парня по носу. — Я всё еще не помню, — его голос сладок и соблазнительно горяч, — но может вспомню, если увижу ваш строгий лик, мистер Лафар?  Это обращение... Это что-то новенькое.  Эллиот отстраняется, выпрямляясь, зажмуривается и мысленно считает до десяти, стараясь дышать через рот, чтобы — не дай Бог — Оливер услышал насколько часто и тяжело он это делает. Только на него он так реагирует. Только на Оливера, но с завидной регулярностью — нельзя дать себе испортить игру. Нужно успокоиться. Меньше всего на свете Эллиот хотел расстроить Оливера, да еще и в такой сокровенный момент. Брум был самым дорогим его сердцу. Всегда, ещё с самого знакомства — всё его существо тянулось к нему. — Позорник, — на выдохе отвечает ему Эллиот, беря себя в руки.  Эллиот придвинулся чуть ближе, взял руку Оливера и порывисто прижался нежным поцелуем, ведя носом выше, отчего по почти прозрачной молочной коже парня побежали мурашки. Язык широко прошёлся у сгиба локтя, собирая капли пота, и Лафар еле сдержал довольное урчание от сладости во рту. Он не любил сладкое, но Оливера хотелось вкусить, распробовать как следует и поглотить целиком. Опустившись чуть ближе, от внимания команданте не ускользнуло, как дыхание Брума стало прерывистым, а сам он стал тише, словно боялся спугнуть и вернуться в тот миг, когда не мог потрогать себя. Такой милый. Собственный член дёрнулся от болезненного возбуждения, и он немного прикусил кожу, чем вызывал слабую дрожь.  Оливера же бросает в жар от такого Эллиота. Ни за что в жизни он не думал, что паренёк, отчаянно жаждущий заполучить его внимание, спустя два года будет занимать собою каждую, даже самую банальную, мысль. Язык Эллиота шершавый и в сравнении с горячим телом Оливера донельзя холодный — он вызывал табун мурашек; Брум шумно вздыхает, отводя смущённый взгляд, но вовсе не торопится вырваться. «Как плохо, Ливи, — думает Эллиот, но не на секунду не останавливается, — выходишь из роли.»  А оно и понятно — Лафар знает, было в нём нечто такое, что тяжело игнорировать — буйное, красочное, очень возбуждающее.  Брум переминается с ноги на ногу, наверняка спазмы и боли сводят судорогой его спину и живот — организм требовал большего, и Оливер вряд ли может контролировать это желание. Он чувствует себя снежинкой, пойманной кем-то очень горячим. Ему хотелось растаять, пуститься в плавание, дать себя целиком, полностью, позволить опустошить до последней капли. Чертова игра не даёт ни видеть, ни насладиться.  И всё же он его хочет. Как два любящих друг-друга сердца — по-настоящему, глубоко и страстно. От мысли, что Оливер хочет его ничуть не меньше, Эллиот теряет самообладание.  Нахер эту игру, он отъебет его так, что Брум и не вспомнит. В голове послышался отчётливый щелчок — все предохранители слетели; Эллиот навис сверху, подминая парня под себя, и с силой вжал его в смятые простыни. Поцелуй вышел жадный, словно изголодавшийся зверь поймал добычу — так и было — влажный и настолько тягучий, что оба утонули в нём. Нежные дрожащие бёдра легко распахнулись, подпуская ближе. Лафар несдержанно толкнулся, низко простонав в унисон с Брумом. Руки блуждали по всему телу — скользили по ногам, сжимали бока и оглаживали хрупкие плечи — изучали, стараясь запомнить каждый миллиметр драгоценного тела. Когда Оливер стал задыхаться от нехватки кислорода, Эллиот плавно перешёл к шее, втягивая и покусывая тонкую кожу, с нажимом проходясь языком по бьющейся артерии. Желание впиться в изгиб шеи заострившимися клыками, словно помешательство, заполнило разум. Хотелось оставить побольше следов, чтобы все знали, что Оливер — его. Всегда был его.  Но, сдави он челюсти слишком сильно, и последствия могут быть непоправимыми; иногда риски не оправдывают целей.  Он резко отстранился. Не ощущать Оливера было почти физически больно — невыносимо. Моментально успев соскучиться, Лафар припал к чужой груди, выцеловывая, втягивая и прикусывая соски, пока попутно пытался расправиться с собственной одеждой — руки совсем не слушались. Предвкушение и неудовлетворённость витали в воздухе, будоражили и без того кипящую кровь. Наконец освободившись, Эллиот вновь прильнул к животу Оливера, спускаясь к маленькому аккуратному члену, отчаянно дёргающемуся и истекающему. Сильные руки подтащили парня ближе, слегка приподнимая и разводя ягодицы шире. Лафар с неприкрытым наслаждением провел языком вдоль члена от основания до розовой головки, задерживаясь на ней губами и слегка посасывая. Хотелось испить его, вылизать до последней капли, но отчаянный стон сверху напомнил: главное — удовольствие Оливера. Собрав всю волю, с большим трудом Лафар отстранился и, поднявшись, быстрым шагом направился к тумбочке, судорожно что-то ища. Крохи здравого рассудка вопили — без презервативов нельзя. И он был как никогда рад, что запасся ими сполна. Найдя резинки почти в самом низу, Лафар не медля вернулся к Бруму, разрывая упаковку по пути к кровати. К своему недовольству он обнаруживает Оливера, нагло трогающего себя: пальцы одной из его рук ласкают ягодицы — слишком уж те нуждались во внимании, — и этот вид отчаянно помогающего себе Брума заводил до предела. Эллиот определенно хочет понаблюдать за этим, но не в этот раз. Оказавшись рядом, Лафар вмиг перехватывает пальчики, что тёрлись у самого входа, и хлёстко бьёт по ягодице, не слишком грубо, но досточно, чтобы через мгновение на нежной коже заалел отпечаток ладони. Полностью перевернув парня на живот и чуть приподняв его бёдра, он навис сверху, придавливая тушу почти всем своим весом. — Решил начать без меня? — низко прорычал команданте у самого уха, притираясь членом меж разгоряченных ягодиц, — Какой нетерпеливый у меня пленник. Задница приятно горела от шлепка, когда Брум повел плечами, не зная на что он надеется больше —  что Эллиот немного отстраниться или что он окончательно вдавит непокорного преступника в матрас?  Капля смазки падает на пальцы и тут же растирается меж ягодиц. Уделять этому слишком много внимания — нет смысла; с момента последнего секса прошло не больше полудня. Уже сам находясь на пределе, Эллиот плавно толкнулся — благо успел надеть презерватив по пути — прикусывая плечо забившегося под ним юноши, он млеет от окутавшего его жара. Брум блаженно закатывает глаза, сжимая подушку одной рукой, а одеяло – второй. Так влажно, так горячо, его буквально затягивало в самое пекло — Оливер принял его так откровенно, так податливо. Хотелось отдаться инстинктам окончательно, трахать любимого до изнеможения, пока он не забудет собственное имя и будет смотреть только на своего избранного — на Эллиота Лафара, патриция дома Соларус, и ни в коем случае ни на кого-то другого. Тело под Элли мелко задрожало. Перед глазами фонтанами заплескались искры, Брум прерывисто застонал, насколько это возможно прогнулся в спине и поёрзал И всё же Лафар сдержал звериный порыв. Начиная плавные, медленные, но глубокие толчки, Эллиот не мог перестать целовать младшего, физически не мог от него оторваться, осыпая засосами каждый участок влажной кожи, до которой только мог дотянуться. Брум дрожал, неосознанно сжимался, выбивая хриплые вздохи из самого Лафара, и прогибался сильнее от мощных толчков, что вскоре стали чаще и несдержаннее. Бёдра обоих были в смазке, что так обильно текла и непристойно хлюпала от каждого движения. Лафар движется медленно, размеренно, дает привыкнуть, но Оливер под ним уже не может сдерживаться – с слабым всхлипом утыкается лицом в подушку, когда стыдливо кончает через пару десятков толчков. Эллиоту это льстит — хотелось быть ещё ближе, слиться в единое целое, неразделимое, вечное. Лишь ненадолго  он замедлился, но лишь затем, чтобы перевернуть Оливера на спину и сразу втянуть его в глубокий поцелуй, что был необходим сейчас больше кислорода. Накрывая собой, отгораживая от всего мира, он прикладывает немало усилий, чтобы не застонать от наслаждения после очередного, особо удачного толчка.  Заметив, что Оливер старается сдержать голос, Эллиот прикусывает раскрасневшееся ушко, проходясь языком по всей раковине — он хочет его слышать — а затем отстраняется и подхватывает стройные ноги под коленками, толкаясь под новым углом, не сбавляя темп. Оливер был так прекрасен в этом беспорядке: влажные спутавшиеся волосы, румянец, расползшийся до самых плеч и груди, маленькие розовые соски набухли, весь живот и бёдра в разводах семени и смазки.  Лафар жадно вглядывался, запоминая каждую мелочь, каждый судорожный вздох и отчаянный скулёж, каждое плавное движение навстречу, подрагивающие ресницы и капельки пота, стекающие по вискам. И метки. ЕГО метки были главным украшением на теле ЕГО возлюбленного. — Ты свёл меня с ума, Ливи, — прохрипел чистокровный, не осознавая, что сам постанывает от удовольствия. После брошенных слов Брум резко сжался, и Лафар не выдержал — рвано толкнувшись он кончил,почти теряя сознание, — всё тело свело сладкой судорогой, в голове оглушительно стучал пульс, перекрывая сбитое дыхание. Рассудок возвращался медленно. Осыпая всё тело Оливера поцелуями, Эллиот аккуратно вышел. Он всё ещё мог — и собирался — продолжать, ведь вряд ли Брум насытился, да и он сам тоже был готов отдать этому малышу все свои силы и время. Руки дрожали как у пьяницы, когда он стаскивал и завязывал презерватив, затем бросив его в мусорку у тумбочки. Теперь нужно было отыскать оставшиеся в скомканных одеялах. — Господин Лафа-ар, — блаженно протянул Оливер, улыбаясь во всё лицо, — я всё равно ничего не вспомнил.