через все запятые

«Лишь тот, кто познал ужас ночи, может понять сладость наступления утра», — Тайлер перечитывает эту строчку еще раз и закрывает потрепанную книгу. Он взял ее с полки только для того, чтобы оттянуть время до момента, когда ему придется взяться за дело. Айседора настаивала, что ему нужно это сделать. «Это эффективный инструмент. Он поможет тебе разобраться в своих чувствах, проследить их истоки». Тайлер помнил, как она сделала паузу, прежде чем добавить: «И еще это поможет простить». Он не понял тогда, говорила Капри о самопрощении или о том, что он сможет наконец отпустить свою обиду на Уэнсдей Аддамс. Тайлер уже три месяца живет в Колонии. Он уже и забыл, что жизнь может быть такой простой и понятной. У него есть четкое расписание, немного обязанностей, связанных с поддержанием общины в порядке. У него снова есть своя комната, а не камера. Довольно уютная, хотя и небольшая. Стопка писчей бумаги ждет его на столе рядом с обычной шариковой ручкой. Тайлер нервно постукивает указательным пальцем по обложке «Дракулы», и, вздохнув, откладывает историю о злоключениях Джонатана Харкера на потом. Садится за стол, смотрит на чистый разлинованный лист. Берет ручку, крутит ее между пальцев. Нервничает так, будто ему предстоит реальная встреча с адресатом. Пишет: «Дорогая Уэнсдей». И тут же отправляет листок в ведро для мусора. Ерзает на стуле, как школьник, которого оставили после уроков за хулиганство. Стучит пяткой по полу. Пишет: «Уэнсдей». Пишет: «Мне жаль». Пишет: «Мне жаль, что в ночь Фестиваля Урожая я не увез тебя на станцию в Берлингтоне». Почерк у него неаккуратный, быстрый. Это все не то. Тайлер проводит пятерней по листу и мнет его. Смотрит на пейзаж, расстилающийся за окном. Пишет: «Я в жизни не видел столько снега, хотя всю жизнь прожил в Вермонте. Если выйти в долину без снегоступов, можно утонуть. Иногда я думаю об этом. Но выхожу не за ворота, а ищу Чарли, своего ментора. Я до сих пор не знаю, какую именно форму он принимает, когда оборачивается. Знаю только, что это что-то невыразимо страшное. Хотя по нему этого и не скажешь. Чарли под пятьдесят, у него усы, хмурый взгляд и вечная чашка кофе в правой руке. Он называет меня «парень» или «сынок», но это почему-то не раздражает. Долг ментора в том чтобы направлять и поддерживать, и в том, как это делает Чарли нет ни жалости, ни осуждения, ни вкрадчивости. Смешно, но иногда мне кажется, что его главное средство воздействия — это гриль-сэндвичи с сыром. Типа: «обдумываешь как бы замерзнуть насмерть в этой глуши? Пойдем сначала поедим», «плохо от того, что вся твоя жизнь полный кавардак? Как насчет выпить по стакану местного сидра. Тебе — безалкогольного». Он — это самое близкое к семье, что у меня когда-либо было. Ирония еще в том, что он бывший коп. Хороший коп. Так что думаю, он видит меня насквозь. И следит за мной своими темными глазами, за которыми прячется тот, второй. Ни я, ни Хайд не хочет с ним встречаться. Это все не имеет отношения к тому, что я собирался написать, но, знаешь, ты ведь никогда этого и не прочтешь. Терапевтическое письмо или сжигают, или рвут. Это кажется мне такой ерундой. Но я знаю, что Айседора будет допекать меня с этим, и соврать я ей не смогу. Чарли эту ложь почует. Поэтому я продолжу писать». Тайлер берет следующий лист, продолжает: «Не все люди заслуживают второй шанс. Не все люди заслуживают доброты или даже завершения. Но я здесь. И ты тоже живешь дальше, как будто ничего не случилось. Мы не из тех, кто проявляет милосердие или хотя бы снисхождение, и я до сих пор думаю, почему ты ударила топором по наручнику. Ты освободила меня. И не в физическом смысле. Ты позволила мне остаться собой, и за это мне пришлось заплатить высокую цену. Когда я думаю о своей матери… Боже, она ведь была практически незнакомым мне человеком. Но я все равно так страшно по ней горюю. Так страшно, Уэнсдей». Он прерывается, чтобы быстро, как будто в пустой комнате кто-то может это заметить, утереть глаза. «Да, сейчас бы не помешал сэндвич от Чарли. Черт. Черт». Он дырявит бумагу слишком сильным нажатием стержня. «Айседора говорит о прощении. Но я знаю, что ты не примешь его, даже в таком виде. Ты не простила меня. Ты меня переросла. Еще там, в камере Уиллоу-Хилл. Я на самом деле увидел это. Все, что случилось между нами, ты восприняла как жизненный урок. Ты сама поставила себе оценку за прохождение материала, занесла ее в табель и перевернула страницу. Окей, окей. То, что ты назвала меня посредственностью было отстойно. Ты подвела черту над моими попытками очаровать тебя. Может моя речь тебя не впечатлила, но не забывай, что через мои мозги прошло столько электричества, что им впору было спечься. Сейчас бы отмазаться этим от того, что я выбросил тебя в окно, да?.. Состояние аффекта, прочее дерьмо. Но вообще-то Хайд сделал это с удовольствием. С меньшим, чем когда протыкал Лорел, но все же. Мы мстительные, злобные натуры. Так говорит Чарли, который перевидал на своем веку многих помешанных оборотней, котолаков-серийников и Хайдов, потерявших контроль». Тайлер начинает новое предложение с красной строки. «Ты была моей идеей фикс. Я хотел достать тебя. О, неважно во что бы это вылилось в итоге. Мне нужно было твое внимание. Это как туннельное зрение: ты не видишь ничего, что находится за пределами того, на что направлен твой взгляд, и теряешь ориентацию. Будь я поискусней в писанине, я бы обыграл это и тот факт, что сам почти две недели прожил в коллекторе. Смерть не спешила разлучать нас. Я ждал. Знаешь, первая медсестра, которую я попросил передать тебе букет, покосилась на него с непередаваемым отвращением и сказала, что внизу в киоске продаются свежие цветы. Какая пошлость, правда? Я бы рыкнул на нее, но не хотел привлекать внимания. Такая глупость, ты не представляешь: крадешь форму, цепляешь на лицо маску и ходишь по больнице, как у себя дома, всем плевать». Он тянется к бутылке с водой, делает глоток. «Мое состояние ухудшалось. Мне нужна была информация о том, кто я есть и как предотвратить надвигающееся сумасшествие. Ко мне стал приходить призрак отца. Да, как к долбаному Гамлету. Я проник в Управление шерифа (они так и не поменяли код электронного замка для черного входа, а я знал его, еще когда отец был на должности), чтобы поискать среди вещдоков дневники Лорел. Не найдя, решил попытать счастья в ее особнячке на краю Неверморского леса. Можешь представить мое удивление, когда я понял, что теперь его занимают твои родители. Я там немного огляделся, но снова ничего не нашел. Я решил, что записи или уничтожили, или потеряли, или их забрала ты. Мы должны были встретиться. Я позволил тебе «заманить» меня в ловушку. Твое предложение… Ты правда думаешь, я позволил бы посадить себя на поводок, едва сбросив руку прошлой Хозяйки?.. Уэнсдей, это скорее сюжетный поворот для романов твоей матери. Да-да, я в курсе. Она оставила рукопись на столе в кабинете. Очень неприлично для домохозяйки из Нью-Джерси». Тайлер жирно выводит следующее предложение: «(Для справки: если бы ты дала мне хоть намек на настоящую взаимность, я бы сам, добровольно пошел бы за тобой хоть в огонь, хоть в воду, хоть в преисподнюю)». «Но нет смысла обсуждать то, чего не случилось. Моя мама воскресла из мертвых, стала моей новой Хозяйкой, под нашим домом оказался вырыт бункер, потом объявился немертвый родственник, со временем превратившийся в невыносимого засранца. А, да. Меня снова посадили на цепь. И накормили панкейками. Фантомный вкус счастливого детства. Твоя мама или твой дворецкий пекли тебе панкейки на завтрак? Может, украшали ежевикой или паутиной, собранной на чердаке? Какого черта вы полезли в Уиллоу-Хилл, Уэнсдей? И с каких пор девчонки меняются не только шмотками, но и телами?». Тут ему приходится выдохнуть. Все дальнейшее будет вызывать у него еще меньше восторга. «Айзек был заносчивой сволочью. Может он и говорил о том, что единственное о чем он думает — это спасение сестры, но он бы все равно пришел за своей правой рукой. Дамы и господа, занимайте свои места, карусель «убей их всех» снова делает оборот». Тайлер вертит ручку между большим и указательным пальцем. «Когда Айзек посвятил меня в свои планы, я решил, что мне они нравятся. Почему бы и нет, подумал я. Хороший способ разрубить петлю, в которую я попал, возвращаясь к тебе снова, и снова. Я думал, что хотел убить тебя. Нет, не так. Я хотел этого. Хотел. До того самого момента, как твое тело скрылось под шестью футами земли, я хотел этого. У меня отняли даже это. Возможность самому с тобой покончить. Помню твой взгляд: «я же говорила». Я считал, что все человеческое, нормисовское умерло во мне ещё тогда, той осенью. Но я ошибался. Окончательно человек умер во мне, когда я позволил опустить тебя в вырытую мной же могилу. И остался только Хайд. Я не знал, что и его собираются у меня забрать. Если бы это случилось, от меня бы осталась лишь оболочка. Тело без души и сердца, не знающее куда себя деть». Он снова бросает взгляд в окно. «Знаешь, я листал буклет Невермора, пока ждал твоего пробуждения от комы. Читал раздел, посвященный оборотням. Безопасные клетки, антистресс игрушки, расслабляющая музыка, двойная порция тартара и ягодное желе на утро после Полнолуния. Хотел бы я, чтобы мое первое обращение прошло подобным образом. Или чтобы рядом был кто-то, кто мог бы объяснить, что теперь делать. Ты и представить себе не можешь, какое это облегчение — поговорить с теми, кто тебя понимает. Понимает, а не бежит от тебя прочь. Понимает, а не пытается забраться в голову, чтобы размазать твои мозги на страницах новой книги. Понимает, а не пытается переписать твою судьбу. Своих я встретил только здесь, в Колонии. На одном из последних занятий мы разбирали механизмы подчинения Хайдов, разбуженных Хозяином. Первый этап: физиологические потребности. Как ты думаешь, зачем нужны были кандалы, вбитые в свод пещеры?.. К концу первого дня я умолял о глотке воды — яд Лорел выжег мне все внутренности, и я продал бы душу за то, чтобы освободить запястья. Второй этап, безопасность: ты подчиняешься, чтобы выбраться из ситуации, в которой оказался. Знаю, знаю, сейчас ты поджимаешь губы и смотришь на меня как на недоумка. Как на ребенка, который сел к незнакомой тетке в машину, потому что она поманила его приключениями и конфеткой. Ладно. Я сбился. Я вовсе не думал о том, чтобы вызвать у тебя жалость». Тайлер ставит точку в последнем предложении. Возвращается к той части текста, где упоминал могилу. Перечитывает. «Чарли говорит, это неправда. Говорит, человеческая суть никогда нас не покидает. Точно так же, как звериная часть никогда не определяет нас полностью. Я — Хайд, который выбросил тебя из окна третьего этажа. Я — человек, который не сошел с ума, будучи запертым в подвале Уиллоу-Хилл, потому что думал о тебе. Я тот, который до последнего времени не знал, что любовь не обязательно должна оставлять шрамы». Тайлер откладывает ручку. Для первого раза достаточно. Спустя пять минут в дверь стучат, и, когда он открывает, то видит на пороге своего ментора. — Привет, парень. Не занят? Нужна твоя помощь. — Нет, я… — Тайлер пытается подобрать слово для того, что только что произошло. — Примирился с чем-то? — усмехается в усы Чарли. И Тайлер вдруг впервые видит его Тень: словно сотканный из хмурых туч силуэт Древнего. Смаргивает, растерявшись, и видение проходит. — Я на пути к этому, да, — кивает он, выходя из комнаты. — Хорошо, — Чарли треплет его плечу. — Хорошо. Письмо, запечатанное в один из конвертов Айседоры, остается лежать на краю стола. Тайлер думает о том, как позже сожжет его и развеет пепел на ледяном ветру.