Согласен умирать

***

      — Здравствуй, Джеймс, — Феррата узнала его просто по шагам, даже не оборачиваясь.       Хотя, признаться честно, это было трудно — ни одна личность Джеймса Бьюкенена Барнса себе такого не позволяла: шарканье, скрежет, звон бионических пластин… тот ходил обычно собранно, почти беззвучно, непрерывно держа под контролем своё тело, не совершая лишних движений и даже дыша порой через раз, чтобы себя в засаде не выдать. А тут… нет, то, что сзади Ферраты стояло, определённо Барнсом не было. Живым Барнсом.       Однако слух у суперсолдат всё же работал лучше — сопоставить весь грохот и перемещения бывшего «Призрака» было можно.       Феррата жутко не хотела поворачиваться. Знала, что увидит: полуразложившееся тело Джеймса, движимое мутировавшим зомби-вирусом и магией Алой Ведьмы. Хотя, впрочем, не только магией — Феррата знала, что его сюда привело. Сюда, к ней, на заброшенную автозаправку у Мэнсфилда, полную разлагающихся трупов.       Чутьё суперсолдата. Прежде оно сообщало Зимнему, что рядом — особь женского пола его биологического вида, союзник или соперник, равный по силам, а сейчас тупо гнало устранить её, как конкурента. Также, как гнало мёртвого, надвое распиленного щитом Стива, которому два дня назад она, понимая, что тому уже не помочь, раздробила сгнивший череп.       Феррата знала, что эта встреча состоится. Знала и всячески оттягивала. На заправку заехала, казалось, на секунду: прошариться и найти то, что можно употребить в пищу или использовать в быту.       Зомби-Барнс не то чтобы выслеживал её — скорее, упорно шёл по пятам, гонимый инстинктами суперсолдата, которые были сильнее всякой магии. Сама магия, пусть и выкрученная поражённым мозгом Ванды на максимум, прожигала разум нещадно, давя на двигательные и координационные центры тела. Это для простых смертных. Суперсолдаты же, как и большинство других мета-людей, в «простых смертных» не числились давно, а поэтому сохраняли остатки воспоминаний, разума и биологии своего вида.       Всё же Феррата обернулась.       У входа на заправку, сдерживаемый только закрытыми дверями с сломанным датчиком движения, стоял зомби с причёской Джеймса Барнса, в его одежде и с его металлической рукой. Пустые глазницы горели адским алым огнём, а за спиной темнело пятно щита. Конечно, это был сам Барнс.       Феррата сжала зубы. Она уже потеряла всех из-за этого вируса. И друзей, и врагов. Некоторых пришлось убить своими руками. И вот теперь рядом с ней стоит то, что осталось от единственного человека в этом мире, за которого она бы умерла.       Драться с ним, как когда-то давно, когда он был живым, не хотелось. Казалось, что даже бездушный Зимний Солдат, Призрак, Актив, машина для убийств, был в тысячу раз живее настоящего зомби.       Сдерживали двери его недолго. Дёрнувшись, зомби-Барнс рывком достал щит и выбил уже и так изрядно треснувшие стёкла. Феррата мельком пожалела заправку, которой неслабо досталось за последние пять лет, и расстегнула кобуру пистолета.       После двух ударов щита стёкла рухнули, и зомби-Барнс в считанные секунды достиг Ферраты, которая даже не пыталась скрываться. Только защитные очки стянула со лба на глаза и плотнее прижала к коже и так хорошо сидящую на лице маску. Вовремя. На неё даже сквозь плотный пластик пахнуло сладковатым тошнотворным запахом мертвечины. Феррата подняла взгляд.       На самом деле, зомби-Барнс сохранился неплохо. Тот же трупно-серый цвет кожи, слегка подгнившие участки лица, разрушенные эрозией лицевые связки и торчащие жёлтые зубы, но в целом, выглядел он относительно того же Стива неплохо.       «Ах если бы только существовало лекарство!»       Зомби-Барнс, и живой весивший немало, а сейчас ощущавшийся как килограмм двести мёртвого груза, тычком повалил Феррату на пол и с чувством впился острыми зубами ей в шею, в единственный неприкрытый участок кожи.       Ничего не произошло. Как не происходило те несколько раз за эти годы, когда её пытались заразить другие.       Её блять пули не брали, так почему должны прокусить гнилые зубы мертвяка?       Феррата, терпеливо дождавшись, когда зомби слегка ослабит хватку, ногами обхватила его тяжёлый торс и радикально поменяла их положение в пространстве, оказавшись сверху. Приставив пистолет к выходу нервов шейного сплетения, спустила курок.       Конечно же, не убила. На Джеймса — даже на то, что уже по сути давно им самим не было, а являлось лишь его подгнившей физической оболочкой, — у неё бы никогда не поднялась рука.       Она знала, что убить зомби можно только путём лишения его головы. Но сейчас в её руках был не любимый глок, а модифицированный технический ствол с полыми капсулами. Да, зомби не жили в классическом понимании, но вирус, разлагающий их плоть, убивший лимфатическую и кровеносные системы напрочь, полностью зависел от нервных импульсов. А значит, зомби можно парализовать на время, перегрузив ЦНС. Содержащийся в капсуле биохимический состав, разработанный в лабораториях Мадрипура, прекрасно выполнял эту задачу.       Только что теперь с ним делать? Умом Феррата понимала, что даже если лекарство будет найдено, то большей части зомби оно не поможет — слишком сильные повреждения вирус нанёс организму. Откатить их назад во времени мог бы только доктор Стрэндж со своим медальоном, но ни его, ни находившимся в глазе Агамото Камня Времени уже не было. Хотя возможно, регенерация суперсолдата справилась бы… только при условии оживления всех мёртвых тканей.       — Полежи пока! — сухо велела обмякшему зомби-Барнсу Феррата и, найдя среди нетронутого апокалипсисом ассортимента заправки бечёвку, туго связала бывшего напарника.       Пока связывала, машинально обыскала. Изъяла только щит, портупею, боевой нож и металлические жетоны с шеи. Почти сорвалась, уколовшись об воспоминания, связанные с этими двумя старыми пластинками, но сдержалась и молча сунула цепочку к себе в карман. Огнестрела при зомби не было — видно, патроны закончились, и оружие за ненадобностью было отброшено. Феррате не хотелось думать, что вирус проел мозг бывшему Зимнему Солдату так сильно, что тот просто растерял боезапас по дороге.       Вакандскую вибраниумную руку отстегнуть аккуратно не смогла. Пришлось оторвать. Феррате было почти физически больно это делать со своим бывшим напарником — она ещё помнила, как Зимнему Солдату во время Корейской войны Гидра чинила другую, серебристую руку, с советской звездой. Та ей нравилась больше, и сколько Феррата, бывшая тогда ещё просто Солдатом Шестой, во время спаррингов не пыталась её вырвать — не выходило. Только повредить. А эта, чёрно-золотая, лёгкая… с щелчком отошла!       — Вот так, — закончив связывать однорукого зомби, сказала Феррата и тихо, почти себе под нос добавила, — теперь из нас двоих вибраниум есть только у меня…       Зомби-Барнс ничего не ответил. Только бестолково дёргал головой и клацал челюстями, тараща пустые глазницы на женщину, которую когда-то любил.       — Посидишь здесь, — сгрузив связанного зомби-Барнса в маленький чуланчик, Феррата отряхнула руки. Развернулась и, бросив через плечо прощальный взгляд, тихим вздохом прошелестела, — прощай, Джеймс…

***

      Семьдесят девять лет назад, Италия.              Наспех разбитый военный лагерь СНР съедали вечерние сумерки. Уже прозвучал отбой, поздний по меркам армии США и стратегического научного резерва в частности, но сегодня было можно. Сегодня очень многое было можно — легендарный 107-й пехотный полк, пусть и не в полном составе, вернулся из плена. Привёл их Капитан Америка, попутно разгромив ближайшую базу Гидры.       Часовые, вышедшие на ночную вахту, вели себя собранно, но на нарушения дисциплины, вроде шатаний бойцов вне палаток к друзьям, смотрели сквозь пальцы. Филлипс на радостях махнул на это рукой — ребята очень много пережили для того, чтобы просто разойтись после отбоя по палаткам. Джеймс «Баки» Барнс знал это, а потому шёл по хлюпающей под ногами грязи, почти не скрываясь, засунув руки в карманы и насвистывая примитивный мотивчик. Несмотря на то, что ему не так давно пришлось пережить, настроение у него было прекрасное. А хорошо знавший друга Стив уже выучил: прекрасное настроение Баки может обеспечить лишь две вещи — премия от босса, сварливого мистера Хогса, и предстоящая встреча с женщиной. Премий ему пока никто не выписывал, но вот женщина… Да, она была вполне конкретной, причём довольно давно, носила вполне конкретный белый медицинский передник, и ждала его сейчас на вполне конкретном бревне у старой сосны, высившейся за медицинским пунктом.       Обогнув по дуге часовых, и так не жалующийся на зрение снайпер Баки, сейчас видел вообще отлично (с чего бы это….?), и потому хорошо различил маячившую у поваленного дерева женскую фигурку. Глупая улыбка расползлась по лицу Баки, ноги сами быстрее понесли его к той сосне. Ведь там сидела самая лучшая девушка на планете Земля! Сидела и ждала его!       Он хотел подкрасться, обнять со спины и легко напугать, и ему почти это удалось, однако в последний момент девушка развернулась, являя ему осунувшееся, но всё такое же хорошенькое личико с россыпью веснушек. Рыжие волосы, на рабочий день собранные в строгую причёску, сейчас мелкими кудряшками свешивались ей на лоб. В тёмных оленьих глазах при виде Баки заплескалась искренняя радость.       — Джеймс!       И видели бы сейчас Баки сослуживцы, которым он как-то пожаловался, что его раздражает его первое имя! Он заулыбался как идиот, вообще не обращая внимание на то, как девушка к нему обратилась. Потому что ей было можно. Никто и никогда не произносил его первое имя с такой интонацией и таким голосом, что Баки просто млел как влюблённый подросток. И это в свои двадцать шесть!       — Тесси!       В следующую секунду его уже обнимали, настойчиво сопя куда-то в грудь. И абсолютно неважно было, что они уже виделись несколько часов назад, когда до Джеймса дошла очередь проходить медосмотр. И абсолютно неважно было, что тогда Барнса помогающая Тессе в медблоке миссис Эботс чуть ли не пинками выгнала, чтобы тот «девочку не отвлекал, у нас после тебя ещё двадцать человек, а вы ещё наговоритесь!». И абсолютно неважно было, что Барнса всё ещё потряхивало после плена и циркулирующих в его крови химикатов, а ещё тот банально устал после долгой дороги до базы СНР.       Всё это представлялось ему сущими мелочами. Важно было лишь то, что они с Тессой не виделись почти полгода, а на кушетке в изоляторе Золы Джеймс почти похоронил надежду выжить, вернуться домой, к семье: к братишкам и сестрёнке, родителям и, конечно же, к ней. В родной Бруклин. Не самый спокойный район, да, но там — Джеймс себе это пообещал — никогда не прогремят артиллерийские канонады, не хлопнут сигнальные ракеты, не загрохочут гусеницами танки, не застрекочет пулемётная очередь, не будут присваивать живым людям номера и пинками армейских сапог выгонять на тяжёлую лагерную работу… Там навсегда будет его дом.       И вот сейчас они с Тессой снова вместе. Самый кошмар был позади. Его счастье стояло рядом, обнимало его, кутаясь в тёплый платок, и отпускать не думало.       Баки аккуратно подхватил Тессу, усадил её на поваленное дерево и сам сел рядом, прижимая её к себе. С искренним наслаждением втянул тягучий, пропитанный хвоей воздух. Здесь ёлок и сосен ещё было мало, а вот под Аззано, где их взяли в плен, такие деревья редкостью не являлись. Но конечно, тогда его природные красоты не интересовали.       — Дыши-дыши, — сказала Тесса, тоже принюхиваясь. — Тут конечно не южный берег Чёрного моря, но тоже неплохо для твоих лёгких.       — Почему?       Он был готов говорить с ней о чём угодно. Его сейчас интересовали все её слова — потому что они были связаны с тем далёким домом, который он почти что потерял.       — Хвойный воздух в таком жарком климате при твоём бронхите — лучшее лекарство.       — Сейчас зима, — оглядев окружавшую их слякоть, отозвался Джеймс. — Жарой и не пахнет…       — Это зима по-твоему? — подняла рыжие брови Тесса. — Не смеши меня! По погоде максимум начало осени.       — Прости, я забыл, что в России такая погода может быть и летом, — фыркнул Джеймс. Его легко пихнули в локоть. — Ой, ладно! Ты ж десять лет в Бруклине прожила, у нас тоже не очень холодно!       — У нас хотя бы снег идёт. А тут так, одно название от зимы. Так что дыши и не выпендривайся!       — Ладно…       Джеймс был согласен на всё, что она считала нужным в плане его здоровья. Особенно после того как нечаянно в письме с фронта написал, что его мучает кашель. Тесса мгновенно сослалась на бронхит и засыпала его наказами типа утеплиться, пить побольше горячего и желательно как-нибудь побыстрее оказаться в медпункте. Но как-то у Джеймса не вышло соблюдать все её предписания, кроме, разве что, последнего — в изолятор он в плену угодил, да. Только там его бронхит (изрядно запущенный к тому времени) перерос в полноценную пневмонию, о чём Тесса узнать не успела. И не узнает. Джеймс перестал кашлять напрочь. Сначала связывал это со своим чудесным освобождением, потом с долгой дорогу на базу по влажному итальянскому климату, а потом забыл вовсе. Сейчас Тесса ему про это напомнила, но Джеймс понадеялся, что она не станет допытываться о его самочувствии.       Ага. Как же. Помнящая наизусть абзацы лекций из школы медицинских сестёр, Тесса забывчивой дурочкой тоже не была. Послушав ровное дыхание Джеймса и поняв, что характерных бронхитных хрипов и свистов там нет, она слегка напряглась, но промолчала.       Джеймс не знал, почему, но предполагал. Тесса сегодня уже видела последствия плена на базе Гидры, уродливыми шрамами лёгшими на его кожу. Часть зажила и выглядела вполне прилично, но было там кое-что не очень приятное. Джеймс их ненавидел и в последнюю очередь желал, чтобы любимая девушка видела всё это. Но не получилось — на медосмотре шила в мешке не утаишь. Пришлось раздеться. Джеймс слышал, как она вскрикнула, когда он стянул лагерную робу. А затем тихо поразился твёрдости и стойкости своей маленькой Тесси — она нахмурилась и молча принялась обрабатывать ему раны. Даже самые отвратно выглядевшие, вроде стёсанного и никак не заживающего куска кожи чуть ниже лопатки, и огромной гематомы на всё правое плечо, и даже загноившийся ожог от электричества, который ему Зола устроил. Тесса ни звука не издала, пока не закончила. Побледнела вся, да, но не пикнула, не охнула, не стала причитать и падать в обморок, плакать и кривиться. И в тот момент Джеймс зауважал её ещё больше.       Ему было с ней хорошо. Молчать — хорошо, говорить — хорошо. Просто одно её присутствие делало Джеймсу часть настроения в этот день. Шагая сегодня со Стивом рядом, он и не представлял, что на базе встретит её. И Стив, поганец, словом ведь не обмолвился! Он столько думал, что будет ей говорить, когда они встретятся, а сейчас молчал. Все слова в голове перемешались, когда она, ставшая для измождённого пленника синонимом счастья, сидела рядом и просто была. Была живой, осязаемой, не бредом от той химозной дряни, которой выжигали Джеймсу мозги, не глюком сознания, которое просто мечтало вырваться из этого ада. Была собой. Хорошенькой рыжеволосой девушкой из бруклинского квартала, русской эмигранткой Тессой Найтингейл. Девушкой, в которую он влюбился три года назад и навсегда потерял для себя других. Девушкой, которая пообещала стать его женой — когда война кончится.       Эх, когда уже….?       Они молчали и слушали звуки ночного лагеря. Тихо переговаривались часовые, скрипели замаскированные грузовики, шлёпали грязью патрульные, в лесу шумели деревья, а где-то далеко, километров за пятнадцать, грохотала канонада — бои продолжались. Да, частей Гидры тут не было, но силы Третьего Рейха равномерно рассредоточились по всей Италии. Союзникам стоило тяжких усилий прорывать их оборонительные линии, выстроенные на пути к Риму. Пока что на фронт их не гнали, но Джеймс знал, что это не за горами. Да и Сопляк рвётся на войну, как бультерьер за кошкой. Чего ему дома не сидится, а?       — Как ты попал в плен? — внезапно спросила Тесса.       Джеймса будто током ударило. Он вздрогнул, замер, а потом нахмурился. Видимо, Тесса тоже звуки артобстрела услышала, и от них уже пошли ассоциации…       — Попал и попал, ничего интересного, — буркнул он.       Как и любой военный человек, выживший и выбравшийся из вражеского плена, Джеймс ни вспоминать, ни рассказывать про это не хотел. Тем более из него сегодня уже выжали все соки на допросе — где был, что делал, что спрашивали, где была база, кого видел, что с тобой делали и всё в таком духе. Офицеру контрразведки именно Барнс показался особенно интересным — он единственный выбрался из изолятора, откуда до него не выходил никто. Джеймс рассказал всё, что помнил, всё, что ему кололи, как экспериментировали, что делали с другими подопытными, про что рассказывали и как пытались промывать мозги в таких подробностях, что даже у профессионала из CIC волосы на голове зашевелились. Его показания были записаны и, как Джеймсу сообщили, переданы в доказательную базу военных преступлений армии Рейха. Ещё офицеров заинтересовал Зола — такой гений на поводке у Шмидта! В общем, Барнса пропустили через хорошую такую бюрократическую мясорубку. Даже её вспоминать не очень хотелось.       Тесса от его бурчания только вздохнула.       — Не подумай, я читала газетные сводки. Про «экспресс марш на Рим», про город-крепость, про то, как немцы ваше кольцо прорвали, про то как очевидцы говорили, что видели огромные танки, стреляющие неземными пулями…. Просто, понимаешь, слухи ходят, что Шмидт….       — Договаривай, — медленно попросил Баки.       — С дьяволом договор подписал, — тихо сказала Тесса.       Джеймс невесело усмехнулся. Стив его уже просветил насчёт истории Шмидта — первый опыт Эрскина, неудачный суперсолдат… Хоть тот и похож был на демона без хвоста и копыт, оставался всё таким же жадным и корыстолюбивым человеком. Пусть и обтянутым красной кожей, безносым как сифилитик. Но вот танки…       — Я просто хочу понять, с чем тебе пришлось столкнуться, — продолжила Тесса, виновато потупившись. — Почему легендарный 107-й сдался в плен? Что вы там видели, Джеймс?       На последних словах она отстранилась и заглянула к нему в лицо, внимательно следя за реакцией. Ей действительно было интересно. А Джеймс молчал. В его голове всплывали одна за другой жуткие картины, всколыхнутые Тессой воспоминания почти полугодичной давности: паническое бегство армии союзников от Рима.       Историки потом так это и обзовут. Выживут немногие. Подавляющее большинство солдат сдастся в плен. И даже пленным покажутся санаторием лагерные условия по сравнению со смертью на поле боя.       Джеймс снова посмотрел на обрамлённое рыжими кудряшками лицо Тессы. В её взгляде плескалось сопереживание и сострадание к пережитым им событиям. Она знала, что Судьба за последние полгода, с высадки на Сицилию, протащила Джеймса через жуткое дерьмо — благо, письма с фронта получала часто — и ещё знала, что бывалых солдат, взявших в блокадное кольцо некогда имперский город, простыми танками не напугать. Тесса не была суеверной, к байкам и страшилкам про помощь немцам оккультных сил, как коммунистка, относилась скептически, но даже ей показались странными все эти рассказы про небывалую мощь нацистов.       Джеймс вздохнул.       — Что мы видели? — переспросил он, поднимая взгляд к небу. Картинки пережитого ужаса вновь заплясали перед глазами. — То, что может очень скоро отправиться на восточный фронт: танки, работающие на действительно неземной энергии. Я… да никто такого раньше не видел! А за три месяца мы хорошо изучили повадки фрицев и их манеры ведения боя. Но тут…. Просто в наглую на огромных танках пёрли прям по трупам… Те, кто попадал на прицел, от синих выстрелов рассыпались пеплом. Нет, так себя могла вести только элита армии Рейха. Они знали, что идут с жутким оружием на простых солдат с пулемётами, которые ничего им не противопоставят, и упивались своей мощью. Аззано разгромили. Не осталось никого и ничего: всё стёрли с лица земли.       Тесса слушала, и на её бледнеющем лице Джеймс замечал всё больше ужаса. Конечно, одно дело — читать газетные сводки, где были скупые цифры и констатации фактов, вроде «…блокада Рима была прорвана превосходящими силами немецких войск…» и «…наступательная операция «Рубикон» была свёрнута…», а другое — своими глазами видеть и бежать сломя голову от Великого Города, потому что за тобой по пятам идёт смерть в лице офицеров Гидры. И даже приказ «отступать» был не так важен, как животное чувство, глодающее всю твою душу и умоляющее бежать.       Да, Аззано уничтожили. Небольшую деревушку, с местными стариками, женщинами и детьми, со скотом, с милыми провинциальными домиками и палисадниками, стёрли в порошок всего несколько прицельных выстрелов. Итальянцев, бывших союзников, немцы не щадили — после того, как был свергнут Муссолини, а сама Италия вышла из войны, у нацистов будто сняли стопор по отношению к жителям оккупированных территорий. Зацвели пышным цветом мародёрство, насилие…. И это у рядовых солдат, а 107-й разгромила элита Рейха — Гидра.       — Это так страшно, ты бы знала… — Джеймс поёжился, но не от холода — его он в последнее время особо и не замечал. — Я бы никогда не хотел погибнуть так, в чужой земле, без всяких следов… Только пепел один, и того уже нет. Нет, лучше уж всё как надо: могилка, гроб, американский флаг, прощальные речи и куча наших с тобой детей. Все взрослые, с внуками… провожают деда в последний путь. Я только так умирать согласен!       Он вспоминал лица сослуживцев, которых живьём смяли эти кошмарные танки, которых испепелили синие смертоносные выстрелы, которые погибли по пути на Рим, при его осаде… Их было столько, что все эти смерти сливались перед лицом у Джеймса в одну большую страшную кровавую кашу. В голове каждый раз вставал вопрос:       Господи, да за что всё это? Чем они это заслужили?       Слёз не было. Только жалость — чистая, добрая человеческая жалость, что не сумел им помочь вовремя. Но и та уже почти выветрилась. На войне все чувства рано или поздно выветривается. Даже к самому кровавому ужасу привыкаешь. Однако, Джеймс изо всех сил старался не превращать войну в часть самого себя. Не становится циничным солдатом, с лёгкостью и злым сарказмом истребляющим живых людей, потому что «работа такая». Он до конца хотел остаться человеком.       Что касается слёз… окончательно плакать Джеймс разучился в изоляторе Золы, где его за две недели искололи всякой дрянью вдоль и поперёк. Мозг от этой гадости то и дело выключался — и спасибо ему на этом, — он не помнил половины того, что там происходило. Но ужасное, до прилипших к позвоночнику кишок противное состояние полузабытья, в котором его ломало, рвало кровью и желчью, выворачивало наизнанку и всё это под идиотские звуки немецких маршей, Джеймс не забудет никогда.       Только, опять-таки, Тессе этого знать не обязательно. Нет, она, конечно, уже поняла, что его там отнюдь не пряниками кормили, но всего ужаса он ей не расскажет никогда. И никому не расскажет, кроме тех огрызков информации, которые записал офицер контрразведки сегодня на допросе.       — Прости меня, — вдруг сказала Тесса. — прости… Я не подумала про то, как тебе будет тяжело это вспоминать…       И калачиком прижалась к нему, легко поглаживая ладошкой по спине и обходя забинтованные места. Такая простенькая ласка заставила Джеймса гулко выдохнуть и вымученно улыбнуться.       Ничего. Она имела право спрашивать. Ей можно.       Джеймс повернулся, опустил голову и легко пунькнул её по носу.       — Все-то тебе надо знать!       В ответ об его плечо только понуро потёрлись, снова вздохнули и забормотали что-то извиняющееся. Джеймс внезапно вспомнил, что Тесса по сравнению с ним ещё девочка — двадцать ей исполнилось всего полгода назад! Ребёнок она, хоть и тоже окунувшийся в кровавый водоворот войны. Наплыв жалости к ней заставил его сильнее прижать Тессу к себе.       Никто из них этого не заслужил.       Тут он почувствовал, что левой рукой Тесса нашла висевшие на его шее жетоны с выгравированными инициалами, номером подразделения и группой крови. Легко очертила их указательным пальцем, качнула на металлической цепочке, словно маятник, а потом притянула Джеймса к себе за шею и поцеловала в недавно выбритую щёку.       — Закончится война, пройдёт сто… нет, двести лет! И всё будет так, как ты сказал… — тихо проговорила Тесса.       — Конечно, Солнышко, — мягко улыбнулся Джеймс, целуя её сам — в макушку, пахнущую медикаментами и совсем чуть-чуть какими-то летними цветами.       После этого они проговорили почти до утра, не упоминая никак ни плен Джеймса, ни недавние военные события.       Джеймс травил армейские байки и довольно пошлые анекдоты про немцев, рассказывал про своих сослуживцев и про то, как они сдружились, когда вместе со Стивом возвращались на базу… Невдомёк было ему, что не пройдёт и года, как Джеймс Бьюкенен Барнс опять попадёт на прозекторский стол, но уже в качестве прямого кандидата на роль Зимнего Солдата — супер-оружия Гидры, её кулака и лучшего оперативника. И станет им. И на следующие семьдесят лет забудет, что он умеет что-то кроме выполнения приказов.       И следа не останется от его человечности.       Тесса рассказывала про свою дружбу с читавшим у них в колледже лекции Эрскиным, про то, как она благодаря его рекомендациям со своей родословной чудом попала в СНР, про обстановку дома, про с головой ушедшего в работу отца-дипломата, про самочувствие Барнсов-старших, про то, как Стив готовился стать суперсолдатом, про смерть Эрскина и про многое другое. Она тоже ещё не знала, что через несколько лет забудет про эту мирную жизнь напрочь, и Соловьёва Таисия Михайловна станет Солдатом Шестой, а потом и Ферратой из-за просто чудовищного стечения обстоятельств.       Для неё война никогда не закончится.