Ты и марихуана

Шумная музыка, что своими тембрами била по ушам, по удивлению затихла, стоило Адаму приблизиться к VIP-комнате. Ни популярные биты, ни завывания подвыпившей толпы не имели значения; кровь мигом прильнула к голове, и та налилась свинцом, моментально тяжелея на массивных плечах. Не привыкший к лишним волнениям, он крепко сжал кулаки, не решаясь потянуть за ручку — ему совсем не свойственно колебаться, однако именно сейчас Шерр изменял принципам, впервые за долгое время включив человечность. Вернее, чувство некой ответственности, скорее даже — вины. В этом жестоком мире нет никого способного воззвать к совести монстра, что собственными руками сворачивал людские шеи и ни о чем не жалел... Или был?  Кэмерон Клебер, этот гадский Кэмерон Клебер. Чёрт бы побрал его — слишком уж он важен, слишком уж большое место занял в никчёмной жизни Адама Шерра, и слишком уж много нервов делал. Последняя их ссора была горячей. Во всех смыслах: в порыве гнева Кэмерон чуть не вылил на него кипяток; Клебер быстро заводился, становился буйным и неуправляемым — творил вещи, плохо совместимые с жизнью, и иной раз Адам радовался, что Кэмерон в довесок ко всему быстро успокаивался. Впрочем, было бы куда лучше, не злись он вовсе.  Дверная ручка в огромной руке маленькая и неудобная, а ее холодный метал на теплой коже вызывал раздражение; то ли дело горячая кровь ублюдков, которых он избил часом ранее — та была приятнее, грела и душу, и ладони, а запах металла, коим теперь от Шерра шманило за версту, давно смешался с табаком в совершенно новый одеколон. Их ссора с Кэмом не давала Адаму покоя. Брошенные в порыве гнева слова, агрессивные выпады и едкое желание убивать — мама Клебера вновь пыталась свести сына с другим парнем. И не то, чтобы Адам не понимал ее, дело в другом — в том, что это происходит не в первый раз, в том, что сам Кэмерон постоянно отказывается, но делает это достаточно мягко, чтобы Мэгги подняла тему снова, но чуть позднее. «Она не отступит,» — говорил Адам, на что Кэмерон всегда отвечал: «Мы тоже, она не разлучит нас.» Однако, в жизни всё выходило наоборот. Каждая попытка — новая ссора, новая травма, иногда — новые шрамы, за каждым из которых таятся не высказанные обиды, проглоченные эмоции и отошедшие назад планы. Адам вспыльчивый, импульсивный, местами — агрессивный и жестокий, однако на фоне Кэмерона всегда казался спокойнее и отстранённее. Потому что в их паре последнее слово всегда говорит Клебер. Потому что Адам готов уступать, даже если никогда ранее этого не делал. Потому что «извини» — слово, которое услышать достоин только по настоящему дорогой человек.  Открывая VIP-комнату, Шерр ожидал наткнуться на пьянку в сомнительной компании, возможно даже в той самой, которую Мэгги услужливо рекламировала последние несколько недель. Кальянный дым ударил в ноздри; угли давно прогорели, а сам по себе запах показался Адаму смутно знакомым. Когда Кэмерон хотел погрустить, он уезжал в сторону брошенных заводов и отводил душу на полигоне, иногда зачитывался книгами, но чаще всего... Собственные догадки показались Шерру убийственной правдой. — Кэм? — недовольно проворчал он, проходя внутрь. Помещение не отличалось особой яркостью красок: полумрак и неоновые вывески, небольшой столик. На нём стояло несколько бутылок виски; на полу разбитые роксы, у стены — обтянутый кожей диван, на котором развалился Клебер. Спит? Адаму очень хотелось, чтобы это было так. Конечно хотелось: если его подозрения верны, то дело дрянь.  Шерр аккуратно спутает, пытаясь обойти осколки стекла и при этом не разбудить парня. Спит тот чутко, почти всегда слыша каждый посторонний шорох — когда ты вырос в Запретных землях, подобное становится привычкой. С каждым шагом сердце волнительно замирает в ожидании, и с каждым мгновением догадки кажутся явью. Его взгляду предстал Кэмерон, но не такой, каким он хотел бы его видеть — подрумяненный, тяжело дышащий, но весёлый. Лежит себе и смотрит в потолок со взглядом настоящего пьяницы;  зрачки огромные, а сознание замутненное. — Кэмерон, — серьезно проговорил Адам, невольно хмурясь, — что ты употребил и сколько?  — Мг, — протянул Клебер, кажется, только сейчас замечая, что остался в VIP-комнате не один. Задорный вид сменился недовольным. Кажется, узнал, — Пришёл таки! Поздно пришёл, выметайся.  Адам бросил блуждающий взгляд на настенные часы. И впрямь. Шерр опоздал на два часа: чувство досады жвачкой прилипло к затылку, а вина похлеще инъекции протянулась вдоль вен пополам с бурлящей злобой кровью. Кэмерон баловался марихуаной. В ней он топил обиды, растворял ненависть, курил её вместе с кальяном или разжёвывал свежей, что было, конечно, не настолько часто. Зависимым Клебера не назвать, и Адам, если не забивал полностью, то просто спускал с рук. Употребляет Кэмерон всегда с ним, под его чутким присмотром, только в компании и только до тех пор, пока Шерр не посчитает, что пора завязать; как говорится: один обязательно должен быть трезв и контролировать.  Вот только сегодня Кэмерон не стал следовать старым правилам. То ли из-за обиды, то ли из-за собственной гордыни, посчитал, что подобная опека ему ни к чему. Показывает характер, выёбывается, хочет дать понять — он самостоятелен, ему не нужны ни мнение матери, ни постоянное недоверие к себе. Резво встав с дивана, он почти утыкается в широкую адамовскую грудь, ничуть не страшась, что Шерр толкнет его назад на сиденье. Знает: с ним так не поступят. Когда он под кайфом, Адам становится мягким, хоть это слово и тяжело сопоставимо с его крайне противоречивым характером.  — Кэм. Нам надо поговорить.  — Надо, — соглашается Клебер, обходя его стороной. Адам занимал много места, а сам Кэмерон, нажравшийся в хлам, шатался, еле перебирая ногами, — но сейчас я хочу танцевать. Пошел нахуй, в общем.  Глубоко вздохнув, Шерр внимательно следит за чужими действиями. Покачиваясь и еле придерживаясь за стенку, Кэмерон неловкой, но гордой походкой засеменил к двери, только каким-то чудом минуя валявшиеся стёкла. В первую очередь думалось: кому он что-то пытается доказать? Себе? Или Адаму? Не Шерр ли многие годы наблюдает за ним, не он ли выучил каждую, даже самую маленькую, привычку Кэмерона и не он ли принял все его недостатки так, как если бы они были его собственными? Они часто разговаривали о проблемах, искали решения, стремились выйти из дерьма вместе и держась за ручку (как это было в чёртовых слащавых женских романах, которыми Кэм зачитывался перед сном). Так для чего весь этого спектакль? — Нет, — грубо отрезает Шерр, хватая Кэмерона за руку, — никаких танцевать. Ты угашен в хлам, хуя с два я тебя пущу в таком виде вниз. И он не шутит. Говорит серьезно, почти так же, как когда убивал неугодных мистеру Эну людей, а держит крепко, словно в ладони сжимается запястье не близкого человека, а вора или предателя.  — Не о чем нам говорить, — огрызается Клебер, пытаясь вырвать руку. Раз. Два. Каждый новый рывок — столкновение волны о камень, попытка выбраться — переминание в зыбучих песках, утаскивающих глубже, — Не хочу я с тобой разговаривать!  Его голос дрожит, но лица не видно. Стоя в пол оборота, он бессмысленно дергал запястье, не решаясь посмотреть на Шерра даже на миг. Адам в курсе: будь Кэм серьёзен, он бы давно напал с оружием или хотя бы помогал себе свободной рукой, однако он медлит, а Шерр лишь сильнее заводится.  — Ну и зачем тебе танцевать? — Найду себе парня, с которым поебусь. — выпаливает Кэм, — А потом другого. И еще парочку в довесок, ты же так хочешь, чтобы я под кого-то лёг.  Кровь медленно закипает, а гнев, пережитый ранее, тараном врывается в сознание; Адам тянет Кэмерона на себя, через мгновение припечатывая того к стене. Ревность — то чувство, которое он презирает больше всего. Она обжигает лёгкие, она вызывает мурашки и она же треморит руки, когда Адам удерживает запястья Клебера над его головой. Они много раз проходили это, много раз решали, как бороться с сжигающим дотла чувством собственничества, как доверять чуть больше, чем раньше, но каждый раз их отношения давали трещину о ситуации, когда рецидив невозможно предотвратить. Кэмерон не напуган. Даже пьяный и обдолбанный, он знает — Адам не причинит вреда, не позволит себе поднять руку, не сделает больно, сдержится и успокоится. Укороченная футболка задралась, оголяя живот. К нему хотелось примкнуть губами, расцеловать, покусать, а затем собственнически вылизать; сам по себе Клебер взывал в Шерре чувство неподдельного желания. Но сейчас есть вещи важнее: — Я НЕ хочу, чтобы ты ложился под кого-то. Вся эта ссора потому что я НЕ хочу этого, — рычаще проговорил он, — а вот Мэгги хочет.  — Какая разница, чего она хочет?! — упорно парировал Кэмерон, — мы проходили это много раз, Адам. Я люблю тебя, а ты ведёшь себя, как конченный мудила. Еще немного и скатишься на один уровень к Лоу. Мама пытается нас рассорить, а ты только помогаешь ей.  Адам, мягко говоря, не нравился Мэгги. Она упорно считала, что тот плохо влияет на её сына, что он ввязывает его в мафиозные разборки, лишая Клебера сначала спокойного детства, а затем и жизни вовсе. Отчасти, Шерр был с ней согласен: он не знал, каким был Кэмерон до их знакомства, но был уверен — тропа, на которую оба встали, вымазана кровью, а по краям валяется гора трупов. Одни лишь регулярные разборки с ранее упомянутым Скэриэлом Лоу могли свести одного из них если не в гроб, то в больницу точно, однако... Кэмерон сам желал идти с Адамом бок о бок. Ведь пока их двое, спины обе прикрыты, пока они вместе, делить полученные пули можно пополам.  Тяжело вздыхая, Адам не торопится убирать руки. Он приближается к чужому лицу, внимательно всматривается в Кэмерона, в его большие зрачки и сердце неминуемо кольнуло обидой. Нет, не на Кэма. На себя. Не стоило ему тогда с горяча вступать в перепалку. Наверняка, о кипятке, который только чудом не ошпарил Адама, Кэмерон тоже глубоко сожалел.  Их лбы касаются друг-друга, когда Адам оставляет захват, позволяя другому полукровке чуть расслабиться. — Прости меня, — слова давались тяжело. Он знает, что подобное повторится снова, знает, что с каждым разом отпустить будет тяжелее, а привыкнуть он не сможет никогда, — прости меня, Кэм. — Идиот, — Кэмерон неловко похлопал Адама по плечу, прежде чем потянуться за объятиями, — мы семья. Я и ты. Только лишь. Мама не может заставить в нее войти кого-то третьего, и уж тем более не в состоянии выгнать тебя отсюда.