Кайна

      Удушающая жара.       Эрен едва видел перед собой дрожащее марево, раскаленный воздух рябью плыл над песчаной дорожкой. Болезням и травмам было неважно, снег или зной, но сегодня как будто даже все чахлые и тщедушные решили прятаться в тени, поэтому во дворе больницы было слишком безлюдно. Только Эрен да еще пара человек рискнули выйти наружу и теперь осоловело разглядывали пожухлую зелень двора.       Душно. Даже повязка на плече растянулась и все норовила сползти. Забинтованная культя чесалась сильнее обычного. Но Эрен только приглаживал сбившиеся бинты и сжимал костыли сильнее.       Он думал, что такие мелочи уже не будут иметь значения. Но его все равно раздражала жара, раздражала прилипшая рубашка, раздражало то, как вдох пылал в легких, раздражало обжигающее дерево костыля, который он нелепо оставил на солнцепеке.       Даже нахождение в этом проклятом месте не раздражало его так сильно, как сущие мелочи в тот день.       Зазвенел вдалеке колокол. Полдень. Зик назначил встречу в их постоянном месте — у заброшенной аптеки, которую люди из-за суеверий обходят широкой дугой.       Эрен уже ничего не желал, не хотел и не ждал, но все же был самую каплю рад тому, что жара разогнала всех людей с улиц.       Хотя бы меньше будет на пути тех живых, кто в будущем неизбежно будут убиты им.       Лавочника с округлым и постоянно проспиртованно-красным лицом задавит до смерти паникующая толпа. Нелепо подвернется пухлая лодыжка, потому что засмотрелся на секунду дольше на надвигающихся титанов — и весь людской поток будет идти уже по нему. Бугристо-фиолетовые пятна на щеках заместо красных, вывалившийся язык из-за пробитой челюсти.       На женщину, что стыдливо прятала синяк на шее за платком, куталась в ткань и неосознанно прятала от всех младенца на руках, рухнет стена дома, что расшатался еще до того, как титаны дошли сюда. Ниже пояса все раздроблено, не подняться, не сбежать. Она умрет только в тот момент, как передаст орущего младенца бежавшей мимо девочке. Лишь бы спасти, лишь бы дать шанс на жизнь лучше.       Новорожденную девочку беженка доведет до обрыва и рухнет вместе с ней в пропасть. В массовой могиле столько крови, что там уже никого не различить.       К тому моменту до Эрена доберется Микаса.       Этого мужчину раздавит насмерть. Вороватый ребенок погибнет при атаке на Либерио.       Эрен видел смерть каждого элдийца, что попадался на его пути. Неизбежную, неотвратимую судьбу, и хотел бы он наконец-то смириться с тем, что должно случиться.       Он проведет атаку на Либерио. Он активирует гул Земли. Он убьет большую часть человечества.       Микаса отрубит ему голову.       Все будет окончено. Лишь одно будущее, к которому они придут так или иначе.       Но каждый раз, как Эрен случайно заглядывал в слишком человеческие глаза чудовищ-за-морем, внутри него поднималось отвращение. Он видел еще живые трупы, которые непонятно почему ходили, смеялись, ели, даже ясно разговаривали. Эрен обязан был смириться еще несколько лет назад, но смутный ужас не оставлял его ни на мгновение.       Он убьет большую часть человечества. Микаса отрубает ему голову. Он заставил титана оставить Бертольда и съесть его мать.       Потому искалеченный Эрен наловчился ходить по этим улицам как можно скорее и не смотрел никому в лицо. Только на нелепые цветные повязки со звездами, чтобы не забывать, чем были эти люди на самом деле.       Даже на его плече торчала такая же, красная как знамя с криво подшитой звездой. Эрен испытывал особенное презрение к клейму, которое эти нелюди носили добровольно и с гордостью. В любое другое время он бы его сорвал и растоптал. Но все эти годы он видел, как носит (будет носить?) эту повязку в Либерио. Поэтому он отчужденно перевязывал ее каждое утро, разве что не трогая эти потрепанные белые стежки.       Противно. Раздражает. Случайные прохожие на пути нет-нет да пялились на калеку, который ловко перескакивал разбитые улочки, и эти взгляды были липкими.       Он бы согласился сейчас выдрать каждый угол пыльного подвала под надзором капитана, лишь бы избавиться от липкого удушья.       Его путь каждый раз проходил через местную церковь. Отгороженная от остального гетто площадью, она и правда было чем-то отчужденным, чужеродным здесь. Купол высился над серостью разваливающихся домов яркой золотой кляксой, торчащий крест было видно из любой точки. Чтобы каждый помнил о божественном наказании.       Имир совершила грех, за что наказаны ее потомки.       Эрен и этого знать не хотел, но постоянно слышал о грехе в молитвах, которые впечатлительные верующие обязательно проговаривали под нос, как только он проходил мимо. Некоторые даже считали его прокаженным, пришедшим в церковь за помощью, хватали за руки и тащили внутрь. Сердобольными, благословенными словами его пытались привести туда, помочь, словно пройти в этот темный свод, как явится господь и принесет спасение каждой заблудшей душе. От них так мерзко несло тяжелым ладаном, как и от всей церкви, что Эрен едва сдерживал тошноту.       Как иронично, что единственная, кто хоть немного напоминал бога, была лишь жалким рабом.       Он не понимал религии еще с детства, странно косился на лоснящихся проповедников в рясах, которые обещали помощь всем страждущим. Как могли богини набить голодный живот, если лишней еды нигде не было? Культ Стен казался глупостью, но даже он не стоял рядом с верой этих. Фанатичное унижение, ненависть к себе и своему народу, доходящая до безумия.       Странно, что Зик никогда не ходил в церковь, но при этом воплощал её идеального мученика своим планом вымирания всех элдийцев.       Церковь Эрен старался избегать всеми путями, да только другой дороги не было. Шел как можно дальше от паломников, которые с выпученными, влажными глазами собирались перед площадью в ожидании службы. У них даже взгляды особенно неприятные — слишком безобидные и жалостливые, а внутри все равно скользит безумие веры, словно каждый из них готов безжалостно прирезать все греховное.       Костыль неловко затрещал и соскользнул с брусчатки, когда Эрен потерял равновесие из-за выскочившего наперед прохожего. И надо же было Зику все назначать на время полуденной службы?       Людей не останавливало палящее солнце и что-то собралось их уж слишком много. Стоило остановиться и перевести дух, натренированные руки уставали только так. Эрен оглянулся, понимая, что он уже неизбежно в толпе и просто так не выскочит.       И среди гвалта разношерстных голосов услышал тонкий, ритмичный звон.       Только он отвлекся, как все-так попал в поток, несущий его к этому непонятному лязгу, все громче и громче. Он и не сразу понял, что не для благословений люди собрались на этот раз — все как будто и забыли про службу, всех охватило любопытство.       Почему-то вспомнилось, как целую жизнь назад они с Микасой залезали на ящики, чтобы хоть чуть-чуть разглядеть разведчиков. Тот день стал концом всего, но Эрен не мог жалеть ни о чем, что он тогда сделал.       Оглядываясь назад, за то, что тогда решил пройти мимо этой церкви, он себя проклинал.       В самом центре, прямо перед массивными резными дверями, отплясывало пламя.       Ему, конечно же, это показалось из-за палящего солнца, пришлось проморгаться, прежде чем он разглядел одинокую фигуру в резких всполохах, но в то мгновение он готов был поклясться, что почувствовал кожей жар беснующегося огня.       Пускай это и были всего лишь её ярко-красные одежды и блеск золота на тонких руках.       Пламя оказалось девушкой, совершенно чужачкой даже для чужого Эрена — чем-то она напоминала те фетровые шляпы, что приняли разведчиков в лагере беженцев, то ли вышитой тканью, то ли смуглой кожей. Лицо закрыто тканью по глаза, только и оставалось гадать, о чем она думала, когда ударила по бубну еще сильнее. И толпа затихла по ее велению.       Никто не рисковал войти в ее круг, хотя она и застыла с вскинутыми к небу руками — будто в неистовой молитве, хотя даже он заметил дикую издевку в страдальчески прикрытых глазах. Не молитва, а проклятие всех богов. Ни один праведник не рискнул вмешаться в это таинство.       Он знал, сам не понимал откуда, но знал — прямо сейчас тонкая вуаль скрывала торжество.       Ее танец был диким, не похожим ни на что, что Эрен видел когда-либо, праздничные толкания на городских ярмарках Парадиза и близко не походили на это. То гибкой змеей она скользила вдоль собравшихся, едва касаясь (даже его чуть не задел темный тяжелый локон, когда она резко повернулась рядом, и как же глупо то, что он это запомнил), то резво отдалялась от людей обратно к зданию, еще чуть-чуть и провалится в темный зияющий проход. И звон, звон, звон сопровождал каждое ее действо. Звякнули браслеты, пояс с зашитыми монетами шумел с каждым ее шагом, и бубен издавал все тот же лязгающий ритм. В этом не было смысла, но все вместе: и танец, и каждый звук, даже задушенные вздохи рядом, когда она прогнулась в спине и всем открылась тонкая полоса ее живота и тут же исчезла — имело смысл только так.       Танец ее посвящался всем и никому одновременно, взгляд скользил над толпой, которая была ниже ее внимания. Чем-то древним несло от ее шагов, языческим безумием рядом с храмом господним. Над ее головой, прямо над дверьми, в назидание всем потомкам первой грешницы, висели искусно выточенные языки адского пламени, подойди и обожжешься, а потом и вечно будешь гореть за неискупаемый грех рождения от народа Имир. И это наказание теперь выглядело лишь потухающей искрой, мучительные гримасы грешников не более чем фарс, ведь вот он, прямо перед ними. Свободный, неукротимый огонь, который не разделит малодушно людей на грешников и праведных, а спалит весь мир.       Эрен хотел отвернуться и уйти, напоминал себе, что Зик уже должен быть на месте, но не мог отвести глаз от пылающего на площади огня. Дрожь в раскаленном воздухе делала все похожим на сон, разве что не хватало пустынных дюн под ее ногами.       И все закончилось также резко, как и началось, теперь уже свистом. Военный нарушил круг резким шагом и схватил ее за протянутую кисть. Наваждение ушло. Возня рядом разбудила Эрена, который только и успел увидеть тощую детскую руку с плотным кошелем с пояса его соседа, да мелькнувший в толпе расписанный жилет.       Вышивку он узнал. Все, что останется от мальчика, на которого рухнет Колосс.       От военных стоило держаться как можно дальше, и пока не заметившая стайку карманников толпа не очнулась, он начал пробираться против рвущегося потока своей дорогой. Забыть, словно ничего и не было, и вернуться к прежним делам. Смотреть вниз, чтобы никого из них не узнавать.       Случайно, неосознанно, но он один раз оглянулся назад. Только хотел подтвердить, что это было не очередное видение. Сержант крепко сжимал оба ее запястья, его напарник оглядывался зорко вокруг. Вуаль с лица сорвали.       А Эрен в один момент осознал две вещи.       Первое — ее лицо было слишком знакомым. Этот колючий, непримиримый взгляд он уже видел однажды, она хмурилась, вытягивала шею, лишь бы не смотреть на громил снизу вверх.       Второе — он слишком хорошо знал взгляд офицера, который заламывал ей кисть. Сальный, облизывающий со всех сторон и предвкущающий что-то омерзительное.       Однажды он заметил, как их бригадир на полевых работах внутри стены Роза то и дело случайно кидал такой же взгляд на подросшую Микасу. Он и не понял, что это тогда, но каждый раз, как он замечал его просаленные свинячьи глаза рядом, внутри что-то проваливалось от беспокойства.       Те пару недель до призыва в кадеты они с Армином спали по очереди, лишь бы не оставлять Микасу одну, и Эрен постоянно держал кривой перочинный нож под рукой.       Зря он обернулся. Потому что теперь он знал, где он должен ее увидеть.       До места встречи с Зиком остается лишь поворот, одна подворотня между разваленными домами. И в этой подворотне Эрен видит обезглавленное тело. Еще свежие следы истязаний, даже багровые синяки и следы ножа видно под разорванной красной юбкой. Смерть мучительная, жестокая, и как последняя издевка, голова лежит на коленях сидящего тела, замотанная в странную сеть, как будто монеты пришли. Закатившиеся глаза с все еще красными белками, уже мутнеющие, отрезаны губы.       Эрена не ужаснула эта смерть, страшных трупов он видел достаточно. Только и отметил, что даже после смерти взгляд жертвы был жесткий, колкий, словно до последнего она проклинала своего мучителя.       Зик ждет его, в руках едва подрагивает сигарета. Он хорошо делает вид, что ничего и не увидел, и словом не упоминает тело, но Эрен видит его насквозь — его пробрало до костей. То резко щелкает ногтем по окурку, раскидывая искры, то пылко начинает рассуждать о милосердии эвтаназии и самом лучшем пути для элдийцев.       Даже этот изуродованный труп элдийки пусть и пошатнул его, все равно не задел достаточно, чтобы он понял весь ужас плана эвтаназии. Зик в самом деле теряет связь с реальностью в тюрьме, которую начал строить еще их отец.       Эрен же только думает о том, что милосерднее — изувечить и изнасиловать или превратить в безмозглого титана на долгие годы? Вспоминая, с каким отвращением их Имир говорила о том времени, может и первое.       Вот их встреча. Будет. Или уже была? Судя по тому, что стынущее в его воспоминаниях тело было еще вполне теплым, живым и еще как сопротивлялось, может он именно туда и идет. Чтобы найти уже известную ему танцовщицу в подворотне.       — Ну и что тут у нас? — долговязый дернул ее на себя, она поморщилась. Резко мотнула головой, сказала что-то нечленораздельное.       Все-таки фетровые шляпы, они говорили с таким же странным «Х» в каждом слове, как хриплые выдохи.       — Черт бы побрал этих… Их, значит, всех здесь собрали, а нам разбирайся, — его напарник помладше раздосадованно оглядывал редеющую толпу, где уже вовсю решали, кто чей кошель упер и каких крыс надо ловить и наказывать.       У дверей церкви остановился монах, поглазеть с безучастным лицом на наказание святотатцев.       Она их не понимала и все мотала головой, пыталась вырвать руки из крепкой хватки. Бесполезно, Эрен уже ясно видел, что ее эти уроды не отпустят. Бубен жалко звякнул под ногой сержанта.       — Эй… — старший снова дернул, еще сильнее заламывая ей запястье, она вскрикнула от боли и была вынуждена встать еще ближе, почти прижимаясь к нему. У того даже лицо побагровело, — это ж разве не элдийка?       — А кому ж тут еще быть? А ну, цыц, — второй поморщился и влепил пощечину, голову бедняжки мотнуло в сторону, она замолчала, поврежденное лицо закрылось волосами. — Беспорядок такой устроила на площади, еще и наглости хватает что-то трещать.       Эрена чуть не вывернуло от отвращения, когда жирные пальцы старика легко пробежали по плечу девушки.       — Так повязки и нет. А, милочка, где твоя повязка? — елейно, чуть ли не облизываясь сказал великовозрастный ублюдок. Нашел, нашел, за что зацепиться и как увести ее в подворотню, да даже так бы увел, но это ведь еще проще. И оттянул невзначай ворот ее верха в сторону, вынуждая ее снова повернуться к ним.       Ублюдок помладше не отставал и теперь голодными глазами пялился на открывшуюся грудь.       Она не отвечала, лишь попыталась махнуть освободившейся рукой, и то тщетно.       Гибкие как лозы руки будут переломаны в нескольких местах и торчать под неестественными углами. Очень и очень скоро.       — Разве ж ты не знала, что твои люди должны носить эти повязки? Как нам иначе узнавать, монстр ты или человек? — он постучал по плечу, там же где у Эрена и остальной толпы торчало клеймо, и указал рукой на расходящуюся постепенно толпу. Элдийцы гетто хорошо знали, что от военных надо держаться подальше и лучше бы им не обращать на тебя внимания. И Эрен знал, но развернуться и идти своей дорогой уже не получалось.       Смерть жестокая и бессмысленная, неизбежная судьба. Если до этого ему и было наплевать, то сейчас увидеть, каким мясным месивом станет она, которую Эрен сначала принял за живое пламя, было сокрушительно. Вся жизнь уйдет, до последнего вдоха она будет сопротивляться и гореть, да и то тщетно — ее изнасилуют, замучают и не оставят в покое даже мертвое тело. Элдийцы не люди, а чудовища и людского отношения не получат.       Сопротивляйся, не сопротивляйся — тщетно.       Танцовщицу сегодня изуродуют в подворотне.       80% человечества погибли под ногами титанов.       Эрен Йегер будет обезглавлен Микасой Аккерман.       Титан съел его маму. Дина должна будет съесть его маму.       Эрен смотрел на нее и вместо живого человека видел только переломанный труп. И впервые ему было настолько омерзительно это видеть, настолько неправильным это все было.       Он сдался. Сдался еще в ту безлунную ночь, когда отвел Микасу в сторону и надеялся, что хотя бы она, хотя бы ее любовь к нему предложит ему сбежать. Убежать как можно дальше от её стального клинка, но даже там он услышал ровно те слова, что слышал уже тысячи раз.       Ничего не менялось. Ничего не могло поменяться. Ему нужно было смириться.       Отвернуться от танцовщицы он уже не мог. Она смотрела с ненавистью не только на марлийских стражей порядка, все вокруг было достойно лишь ее глубокого презрения, он понял это, когда она бросила случайный взгляд на жмущихся подальше элдийцев, что парой минут раньше готовы были молиться на неё. И люди это презрение почувствовали, и только и смогли что возмутиться, как дикая беженка вообще может так смотреть на благочестивых граждан Марлии. И вообще, накажите эту ведьму — кто-то малодушно выкрикивал позади. Словно и не было момента, когда он на одну короткую мысль почувствовал себя человеком, а не вечным средоточием всего зла, чему его учили всю жизнь и что он с радостью принял. Лишь бы не трогали, лишь бы замолить грехи, лишь бы наказали других за эти потаенные мысли.       Ведьма, да никак иначе, колдунья — перешептывались люди.       А-А-А, да пошло оно все к черту, к черту, к черту!       Второй пощечины не случилось, хотя полицейский помоложе уже замахивался. Просто Эрен смог оказаться рядом настолько быстро, что ткнул девушку костылем под коленями, и оттеснил всем телом в сторону. От неожиданности её выпустили, она рухнула на землю как подкошенная за спиной. Момент был наконец-то прерван.       Костыль с жалобным треском надломился, но он удержался.       — Что за…       — Мне очень жаль, — Эрен смотрел в землю, не на них, опасался, что взглядом все выдаст. — Моя жена безумна, она не хотела.       Думать времени не было совсем, и думать так быстро на ходу не было его сильной стороной. Был бы на его месте Жан, уже нашел бы сто причин, схватил бы девушку за руку и свалил в закат еще до того, как все бы опомнились.       Все, что Эрен мог придумать, — звучать так жалко, как только возможно. Даже если это было противно до глубины души.       — Жена? Чумазка эта? — от старика несло кислым потом, дышать приходилось через раз.       Он — элдийский воин, он — элдийский воин, он смиренно носит их повязки и соблюдает закон, даже когда этот закон покалечил его и выплюнул.       — Я ее забрал из-под Келлера, — не зря он слышал про этот бой особенно часто, полицаи понимающе переглянулись. — Она одна в своей деревне выжила, да и у меня родных не осталось. Там всех перебили, вот она на ум и нездорова немного, хотя в остальном ладная.       Смотри вниз, не смотри на них.       — Так что ж ты свою бабу порядку не научишь? — его хлопнули по плечу, да так, что едва устоял. Проклятый костыль. Он запоздало подумал о том, что эти двое могут и его с собой забрать, лишь бы жертву так легко не отпустить.       — Да боится она, — Эрен мотнул подбородком на повязку. — Иногда как начинает выть и срывает ее, сама потом не помнит. Говорю же, нездорова.       Он хотел звучать жалко, но постепенно в голосе пробивалась угроза. Его тошнило от жары, от мерзкого запаха, ему было противно опускаться так низко перед этими ублюдками, и Эрен никогда не был лучшим лжецом.       Бессмысленно, все бессмысленно, не хватало еще кровавый след за собой оставлять.       За спиной раздался хриплый, булькающий смех. И это спасло их обоих.       Её щека уже опухла, а губы были вымазаны красным, прямо под стать ее одеждам. Она легко поднялась расправленной пружинкой и теперь подхватывала его под руку, что-то ласково лепеча на своем языке и заглядывая ему в глаза как побитая псина. И так же охрипше смеялась между словами, будто совсем не замечая, как из разбитой губы просачивается кровь на подбородок.       Глаза у нее ядовито-зеленые. Что-то напоминало из далекого детства, очень-очень старого.       Мужчины опасливо отшатнулись, долговязый, сам того не замечая, брезгливо тряхнул рукой и случайно оттолкнул Эрена. Его удержала танцовщица, ногти глубже вонзились в его плечо, пока она, не меняясь в лице и голосе, что-то ему рассказывала и рассказывала. Кровь капнула на ее расшитый верх, прямо на вплетенную золотую нить.       — Ты тоже не местный. Сам-то откуда будешь? — все еще с подозрением спросил тот, что помоложе, ищейкой чуя их подвох.       Из Шиганшины, которую вы, ублюдки, разнесли.       — Из Дортмута. Сюда комиссовали после… — Эрен очень надеялся, что не прогадал, ведь слышал лишь про этот город в их первый приезд сюда от зевак у местной газеты. Угадал — в глазах обоих мелькнула искра узнавания. С жалостливым отвращением они взглянули на его культю впервые за стычку, до этого старательно обходя ее вниманием.       Это отвратительно. Он должен выглядеть жалко, но до чего отвратительно. Дышать тяжело.       — А… — он не хотел их отпускать, но второй неожиданно, не зная куда еще посмотреть, заметил торчащий над головами деревянный крест на куполе. Из темноты церкви все так же безмолвно наблюдал монах, который может и был не против того, чтобы наглую дикарку наказали, но полицейский его лица толком разглядеть не мог. Зато вспомнил пастора, который надлежал, что каждый верующий марлиец обязан наставлять сирых и убогих, даже элдийцев, которым грешны лишь по природе своей, не по намерению. А он ведь был постоянным прихожанином, на службе каждое воскресенье, неистовая молитва богу всегда перед сном. Боже, спаси да помоги нам, не дай совершить грехов.       Куда уж более убогих найти, чем этих двоих? Калека да юродивая, оба даже глаза боятся поднять.       Неожиданно и чуть ли не впервые в жизни прожженному садисту стало кого-то жалко. И в порыве душевного милосердия он решил дать им второй шанс, пусть исправляются. Лишь бы дальше каждый раз тешиться своим великодушием перед будущими жертвами, которые, конечно, такого наставления заслужить не смогут, подлые чудовища.       — Проваливайте, хер с вами. И так делов хватает. За женой приглядывай, в следующий раз так легко не обойдется, даже если сумасшедшая, — старший махнул на них рукой, и, резко оправив фуражку, отвернулся и ушел. Второй с непонимающим лицом пару раз оглянулся между ними и старшим, сомневаясь, что сейчас вообще случилось. Так и не решившись, он быстрым шагом кинулся догонять ушедшего напарника.       Эрен почувствовал, как воздух наконец-то выходит из легких. Сработало.       Он не знал, получилось ли ему поменять хоть что-то, обезглавленное тело все еще маячило перед глазами. Не факт, что все случилось бы сегодня, но он хотя бы сделал все, что мог, хотя бы попытался.       Девушка все еще держала его под руку, когда они вместе уходили с площади, чтобы не привлекать еще больше к себе внимания. На треснувшем костыле балансировать было тяжело, Эрен шел медленно и только и ждал, когда проклятая церковь наконец исчезнет за поворотом. От жара или от всего случившегося начинала кружиться голова.       Ее ладонь была неожиданно прохладной. Она все безмятежно улыбалась, пока наконец-то! они не вышли с площади и рядом не было столько наблюдательных глаз.       — Я бы и сама справилась, — все с той же охриплостью, но неожиданно почти без акцента, только с резкой «р», сказала девушка. А он уже сам поверил, что общего языка она не знает.       Не справилась, а спр-р-равилась.       Видел он, как она сама спр-р-равилась.       — Достаточно простого спасибо, — ему и не нужна была ее благодарность, хотелось лишь забыть все, что сегодня случилось. Ничего не поменялось, его все так же ждет Зик у аптеки.       Она сплюнула накопившуюся во рту кровь и уже спокойно мазнула рукавом по лицу, не убирая, а скорее размазывая засохшие пятна. Посчитав, что они уже далеко, отпустила его и отошла в сторонку, открыв свое лицо здоровому глазу Эрена.       Едва ли старше него, ну может лет на пять. Округлое еще лицо с высокими скулами, на немного смуглой щеке уже багровым расцветал синяк. Неловко дернулась ее розовая губа, она поморщилась от боли.       И глаза огромные, ядовито-зеленые, Эрен все не понимал, что именно они ему напомнили, но цвет мог назвать только таким, никак иначе. Зеленые, а как будто в них пылает пламя.       Девушка смотрела на него с колючим недоверием, и он хорошо понимал такую отстраненность. В конце концов, незнакомый мужчина пусть и стащил ее от военных, но мало ли что у него в голове творилось.       Его это не обижало, не задевало и вообще не беспокоило. Он только и хотел разойтись уже своими дорогами, но предательский костыль соскользнул с кочки и Эрен едва не рухнул.       Вздох он почувствовал плечом, когда она придвинулась ближе и подхватила его за пояс, помогая сохранить равновесие. Ледяной лентой скользнуло ее прикосновение по спине, но где-то вдалеке Эрен отметил, как наконец-то голову отпустил жар.       — Спасибо, — она говорила искренне, это было ясно слышно. — Далеко тебе идти?       На непонимание девушка кивнула ему на свою руку и расколотый костыль. Нет, с таким хвостом идти нельзя, надо ее оставлять здесь.       — До больницы доктора Йегера, — достаточно долго, чтобы ей не захотелось идти с ним.       — Путь далекий, — задумчиво ответила она. Только он собирался распрощаться с ней и идти своей дорогой, как она предложила раньше. — А может лучше к нам? Наш лагерь куда ближе, да и там костыль добыть можно. На том разойдемся, без обид и долгов.       — Нет никаких обид, — он ответил раньше, чем вообще подумал об этом. Она встала перед ним.       — У меня есть. Ты помог мне, а я помогу тебе. Оставить своего спасителя без помощи на улицах будет… — девушка посмотрела наверх, пытаясь подобрать нужное слово, но сдалась, — неправильно.       Он видел ее лицо сейчас, а не труп, которым должна стать в будущем. Эрен видел ее живой.       До него не сразу дошло, что вместо предсмертной агонии, которую он постоянно видел на лицах элдийцев, он видел ее вполне живой, даже с прохладными касаниями она все еще была теплой на ощупь. Как и должна была. Будущее в той злосчастной подворотне не менялось, но что-то там стало зыбким, плывущим, словно на краю глаза что-то постоянно смазывалось.       Но впервые за четыре года Эрен почувствовал эту небольшую неопределенность, самую каплю.       Что будет, если он сейчас не откажется и пойдет с ней? Что, если встреча с Зиком не состоится, потому что он примет другое решение?       Она могла и не случиться сегодня, даже заглядывая в будущее он не знал точных дат, только цепь событий. Может для нее так ничего и не поменялось, и судьба так и свершится, как и должна и лишь Эрен решил, что это сегодня. Не последний раз же он увидит Зика.       Эрен заставит Гришу убить всех Рейссов. Он заставил его передать Координату.       Все поколения разумных титанов сражаются за его спиной. Капитан рубит Зику голову.       Но ее смерть от чужих рук уже казалась совсем другой. Непостоянной.       Она протягивала ему руку. Он ждал, надеялся, что Микаса потащит его за собой, дал себе тогда последний шанс уйти с этого пути, но все шло именно так, как и должно было. Теперь же ему протягивает руку незнакомая чужачка, делая наконец выбор за него. И Эрен уже не хочет, но в глубине души все равно теплится надежда, что может их судьба не высечена в камне.       Что он свободен выбрать сам. Что у него есть хотя бы мизерный шанс остаться со своими друзьями.       Четыре года он втайне ожидал, даже когда смирился, что у него будет хотя бы шанс. Микаса и Армин вмешаться не могли, но незнакомка так свободно и легко решала за него и за их судьбы. Он не мог отпустить эту шаткую возможность.       — Ты даже меня не знаешь, а уже называешь спасителем. Может я что похуже военных задумал? — кидаться в неизвестность оказалось неожиданно страшно, Эрен сам не понимал, почему он тянет время.       С усмешкой девушка отпустила его и отошла в сторону, он пошатнулся, теряя равновесие. Не упал только, потому что вновь ее рука оказалась на поясе, с усилием она удержала его вес.       — Я трезво оцениваю свои шансы, — она сдула мешающую прядь со лба. — И хорошо разбираюсь в людях.       Была-не была.       До лагеря они шли в тишине. Она едва упиралась ему в плечо, но даже в лице не менялась, только на лестнице резко пару раз выдохнула, помогая ему перепрыгнуть. Стояла так близко, что Эрен едва-едва мог различить тянущийся от ее волос запах пряности, о которой он впервые узнал именно здесь, в их первой разведмиссии. Булка с этой специей пахла тогда одуряюще аппетитно, что он даже не удивился, когда ее почти изо рта выдернула Саша. Она тогда извинялась, чуть ли не рыдала и божилась, что сама не поняла, как это случилось, но другой булки уже не было, поэтому голодный Эрен только и мог вспоминать запах.       Аппетита сейчас не возникало, но на жаре даже пахло приятно. Наконец-то его отпустил удушающий ладан.       Палатки показались быстро, оба пусть и страшно вспотели за этот путь, но отдыхать не стали, лишь бы скорее закончить эту неловкую дорогу.       На встречу ей высыпали дети. Один из расшитых жилетов Эрен узнал, тот самый худощавый воришка с площади.       Кайна, кайна — все что он мог различить, пока мелкая гурьба наперебой говорила с ней. С напуганными, удивленными лицами они смотрели на нее, а после ее отрывистых ответов поворачивались к нему с огромными глазами, и снова все продолжалось по новой. Голоса не утихали. Чумазые девчонки глазели на него с неприкрытым восхищением, что уже начинало напрягать Эрена, который ни слова не мог понять в их разговоре. Наконец, ей все это надоело, и она резко остановила бесконечные возгласы детей, отправив их куда-то. Самый старший, которым и был тот самый, больше похожий на растрепанного воробья, воришка помахал им следовать за ним.       После этого гула тишина была оглушающей. Наконец, Эрен не выдержал и спросил, пока они ковыляли до самой большой палатки в центре.       — Что ты им сказала?       — Что ты мне помог, — со смешком сказала она. — Дети очень испугались, когда меня поймали на площади, боялись, что я больше не вернусь. Теперь ты для них не чужак, а самый настоящий герой, поэтому возможно они уже идут за нами! — продолжила она еще громче, а потом резко обернулась — пойманная парочка с писком скрылась.       — Хотя я попросила их предупредить старейшину, чтобы нас встретили.       — Для чего?       — Ты наш гость и ты мне помог, — отрезала она, словно это должно было объяснить все на свете.       В тени палатки их дожидался уже знакомый дед, который встречал их еще тогда, когда всем отрядом они напились в стельку в этом же лагере. К счастью, за бинтами Эрена было почти не узнать, поэтому тот и не сомневаясь, поприветствовал гостя и несколько раз ломаным языком поблагодарил его за помощь их кайне.       Это ее имя?       Девушка, наконец-то освободившаяся от тяжелой ноши, теперь аккуратно разминала руки, легко поднимая их над головой и потягиваясь вверх. Даже это было похоже на танец.       Разговор их продолжался уже в прохладном шатре, где Эрена посадили на почетном месте (он не сознавался, но ногу свело еще полчаса назад, и он дожидался любой возможности сесть) к столу. В шатре уже собирались на обед соседи. Те, кто знали общий язык, старались говорить на нем, пусть часто он их понять не мог из-за жуткого акцента. Те же, кто язык не знал, просили помощи Кайну, которая на месте не сидела — то уходила, то возвращалась в другой одежде, то с странным инструментом в руках, очень отдаленно похожим на гитару.       Эрену пришлось вспоминать всю свою легенду — комиссованный солдат, которого искалечило в последнем бою, теперь доживает свои дни. Семьи не осталось, никого не осталось. Кайна теперь уже сидела рядом, едва касаясь его бедром и вполголоса переводила все, что к нему обращалось.       Еда оказалась настолько острой, что он пожалел об этом сразу после первого куска. Мясо с фасолью, а горело так, будто он целый перец проглотил. Эрен сразу предпочел остановиться только на воде, наотрез отказавшись от настойчивого предложений вина.       Разум должен был оставаться трезвым, чтобы не потерять эту зыбкость будущего.       Солнце лениво перекатывалось по небу. Зик уже наверняка отправил Елену, проверить, где мог затеряться его младший брат.       Эрен и раньше пробовал сопротивляться будущему, даже в мелочах, например, надевал шляпу, когда очевидно знал, что будет без нее, поворачивал направо вместо налево и все в таком духе. Но судьба неизбежно возвращала его обратно: шляпу сдувало, справа его невзначай перехватывал кто-то и вел влево. Все сбывалось именно так, как он это видел, и тем страшнее и отчаяннее было то, что в будущем он должен сделать сам.       Гриша убьет семью Хистории. Карла погибнет в титаньей пасти.       Он дает шанс Бертольду пробить стену Мария.       Оставалось только удивляться, как за годы жизни во всех временах разом Эрен не начал сходить с ума. Может, и начал, поэтому ему начинает казаться, что судьбу можно развернуть в другую сторону.       Он все ждал, каким образом судьба погонит его на встречу с Зиком. Сигарета, милосердие, наставление. Или это и правда не сегодня? Она сейчас надела другой верх, зеленый под цвет глаз, но не носила же она одежду по одному разу.       Ожидание неизвестного момента могло свести с ума.       За столом громко расхохотались, и Эрен неожиданно обнаружил, как Кайна весело машет руками, шутливо ссорясь с хохочущими собеседниками. На его непонимающий взгляд она хитро сверкнула глазами и протянула:       — А я им рассказала, как ты притворился моим мужем.       Снова взрыв смеха. Он все понять не мог, что такого смешного было в том, как именно он вытащил их подругу из передряги. Старейшина, поправляя усы и гулко посмеиваясь, попытался объяснить ему:       — Да кто же на кайне-то женится?       Не слишком ли резко, вроде девушка обычная… Эрен покосился на нее, она поймала его взгляд, и сама рассмеялась в ответ. Голос пусть и хриплый, но смех чистый, плечом он чувствовал, как она мелко подрагивает, пытаясь сдержаться. Наконец, с покрасневшим лицом она вздохнула, собралась и наклонилась ближе к его уху.       — Кайны — это певицы и танцовщицы. А меня зовут Рания.       Горячее дыхание тонко лизнуло открытую щеку. Тяжелый каштановый завиток случайно мазнул по его носу, и он, наконец, вспомнил, что это был за запах — корица, эта пряность называлась корицей.       Вблизи ее немного смуглая кожа поблескивала изнутри. Краем мысли он отметил, что она все-таки была посветлее остального народа здесь и одна с таким цветом глаз.       Ядовитый зеленый.       Красный платок на ее запястье, когда она поднесла руку, чтобы ее было лучше слышно. Он перевел взгляд на наливающийся синяк на тонкой руке, она поняла все быстрее.       — А, заживет.       И тут же отодвинулась обратно, лицу сразу стало слишком холодно. Обед заканчивался, но люди еще по делам не расходились. Пара человек раскурили за мирным разговором трубки. В шатре копился сизый дым, голову постепенно, совсем незаметно дурманило.       Рания тоже расслабилась, сложила хитро ноги, спиной откинулась на деревянную опору палатки. Она перебирала лениво струны, случайными щипками вызывая резкие, но едва слышимые прозвоны. Кто-то рядом подсказал название — саз.       Ему не нужен был переводчик, чтобы понять, что ее просили спеть. Она благосклонно улыбнулась, перехватила инструмент удобнее, и раздался первый аккорд.       Эрен не понимал ни слова. Да и не надо было — достаточно было смотреть на нее, как она перемещает пальцы по струнам, как со своим тягучим голосом словно оказывается в другом мире, вне всего мирского и земного. Снова она была для всех и для никого, смотрела своими яркими глазами насквозь каждого. А каждый будто и хотел получить хоть каплю ее внимания, даже он занервничал, когда коснулся ее взгляда.       Песня была тянущейся, лиричной, он не знал, грустной или нет, но все больше и больше походящей на колыбельную со своим мягким ритмом. Он не знал, раскуренный дурман ли это был или просто её мягкий тон так легко обволакивал за собой, но голова будто погружалась все глубже и глубже в воду. Где не было слышно больше ничего, только ее голос, зовущий следовать за ним хоть на край света.       Эрен и не подозревал, что песни или танцы могут быть настолько привлекательными.       Рания все же посмотрела на него, на мгновение он разглядел колкий блеск глаз. Цвет как бутылочное стекло.       Отец хранил в таких зеленых пузатых бутылочках лекарства.       Он был еще совсем ребенком, может лет четырех-пяти. Услышал случайно, как мама нашла на столе эти мелкие бутылки и ругалась, что опять он свои яды по дому оставляет. Бутылки были спрятаны, но слова Эрен запомнил. И на следующий день подошел к отцу и напрямую спросил, какие яды он составляет и кого ими собирается отравить.       Он как сейчас помнит, как Гриша опешил и огромными глазами смотрел на сына, который честно не понимал, в чем вообще проблема, и потом сто раз спросил, откуда его сын вообще слышал про отравления. Потом, конечно, рассмеялся, смеялся долго и с восторгом и водрузил на стол саквояж. Эрену даже близко нельзя было подходить к медицинскому саквояжу, удивительно, как он вообще забыл про этот день, ведь сейчас-то он помнил, с каким восторгом он ходил вокруг кожаной коричневой сумки отца и все гадал, что такого страшного медицинского может туда помещаться. Он был уверен, что там жуткие щипцы, однажды увиденные им в больнице.       Реальность была куда проще — бинты, шприцы, и пара стройных рядов тех самых зеленых бутылок.       В малых дозах — лекарство, а в больших уже яд, поэтому твоя мама так и сказала — отец протянул ему пузырек, в детских руках довольно тяжело было его удержать. Плотное зеленое стекло, через него даже свет тускло рассеивается — Эрен сразу попробовал подержать у окна, донеслись лишь позеленевшие зайчики. Тугая защелка, а внутри болтается что-то, цвет не разобрать, только покачаешь и сразу по стенкам медленно сползает жидкость. И вокруг скачет зеленеющий свет.       Гриша редко рассказывал ему о медицине, он видел, что сыну это всего-то неинтересно. Почему он в тот раз рассказал о тех лекарствах — Эрен мог лишь гадать, даже в прошлом он не мог найти этот момент так легко, и вычленить из него что-то. Да и зачем? Пусть остается приятным воспоминанием.       Яд в зеленом пузырьке. Ядовито-зеленые глаза. Разве что солнце не просвечивает. Вот что он пытался вспомнить.       В тени шатра, в эту жару уснуть было проще простого. Эрен их последних сил держал глаза открытыми и теперь наблюдал, как ловко тонкие пальцы летают над струнами. Снова как будто стояло жаркое марево, фигура Рании дрожала в воздухе. В красной повязке можно было разглядеть следы золотой нити, совсем такие же, как были на испорченной тунике.       Будущее всегда повторялось до мельчайших деталей. Труп был одет в красную одежду с золотым шитьем.       Можно, можно же было предположить, что порченную ткань она пустила на платки…       Соскальзывая в сон за ее голосом, Эрен понял, что больше не видит того будущего. Не сломанное тело, а Рания совершенно живая и здоровая сидела напротив него и напевала песню.       Сработало. Получилось.       У него появился шанс на свободу.       В полудреме ему мерещилось, как на голове Рании сияет корона инфернального безумия.