Зависимость

      В этом городе каждый от чего-то торчит, кто-то от крэка, кто-то от выпивки, кто-то от Иисуса. Эй, пойми меня правильно, я вожу библию в бардачке, она в джинсовой обложке, там где права, бумажник и презервативы. Я не какой-то там безбожник, у меня просто другой кайф. Я зависим от улиц, часами наматываю мили без всякой цели. Заправки, забегаловки, бесконечные эстакады и горячий асфальт.       И шлюхи. Они замковый камень и первое причастие, то общее, что есть между между мной, вон тем копом, черным барыгой, пастором из пригорода и офисным клерком. Та бледная девчонка под мостом, настоящий нерв города, телефонный кабель, а сигнал это бесконечная агония мужской плоти между ее губ.       Я останавливаю фургон, она поворачивает голову. Я смотрю в ее пустые темные глаза, она трогает повязку на лбу. Ее обломанные ногти царапают пеструю бабочку у виска, я опускаю стекло. Она отлипает от стены, я высовываю локоть в окно. Она приближается покачиваясь на высоких каблуках, я задерживаю дыхание.       Я знаю, что не каждая шлюха сядет в фургон, но ее бордовые губы как раз под цвет моей тачки, это не случайно. Она открывает рот, так что сигарета чуть не падает на асфальт. Я уже знаю ее слова, отсосать в машине за двадцать, трахнуть за тридцать, в мотель за пятьдесят.       Она садится, она хочет денег, я везу ее в мотель. Она молчит, потом спрашивает есть ли у меня доза. Я говорю, что да. Она впервые смотрит на меня так, как будто ей не все равно. Прости нас Господи ибо мы согрешили, отец лжи дьявол и мы солгали. Дряхлый мотель, мог бы сойти за заброшенный, но половина неоновой вывески еще подавала признаки жизни. Мы зашли, человек за стойкой похоже давно сросся с креслом и едва повернул жирную шею.       Она рухнула на кровать, я включил телевизор. Она лежала в чем зашла, белая майка, туфли и короткие шорты. У шлюх тоже есть скромность, они ничем не хуже других. Я подошел к ней. Она заговорила.       Я слушал историю ее жизни, почти такой же жалкой как и моя. Ей было 19, хотя едва ли 16 на вид. У нее был ребенок, она работала официанткой и полицейские ее били чаще чем сутенеры. Почти такая же как моя мать.       Потом она сказала, что хочет умереть. Я положил руки ей на горло. Она смотрела на меня будто в полусне, ее огромные черные зрачки затопили радужку словно нефть из тонущего танкера. Я сжал пальцы, так что почувствовал под кожей пульсацию артерий. Она дернулась, жесткие черные кудри кольнули мою кожу. Я душил ее под Дэвида Боуи, старый телевизор определенно знал чего мне сегодня нужно. По ее телу пробежала судорога, потом еще одна. Она потеряла сознание, но так и не закрыла глаза, рот распахнулся. Песня закончилась, я услышал тихий хруст у нее под языком.       Она умерла. Я сидел рядом. Она молчала. Мне было жалко, что между нами не было секса, что все случилось так быстро и как-то неправильно. Она ничего не сказала. Я подумал, что если я трахну ее сейчас, она будет не против. Стало противно, я не из тех больных уебков, что насилуют трупы.       Я знал, что нужно делать, сперва съездил купить большую сумку. Она ждала меня, еще готовая делиться теплом своего тела. Я вынес ее и бросил на стойку ключи, живая опухоль в кресле даже не стала смотреть на меня. Мы ехали молча и долго, я докуривал ее сигареты, она не возражала. Мы остановились на мосту далеко за городом, внизу сжимала свои змеиные кольца темная река. Хорошее место. Я стянул цепями и старый газовый баллон. Неожиданно тихий плеск, словно что-то совсем незначительное уходило на дно, собака или крыса, уж точно не человек.       В том городе каждый от чего-то торчит, его нервы каждый день умирают, осыпаются как осенние листья, утекают в канализацию вместе с мочой. Но сейчас, до него не меньше двадцати миль. Я достал из бардачка библию в джинсовой обложки, ее мне подарил пастор на конфирмацию. Я открыл наугад и прочел: “Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу. Они познали ее, и ругались над нею всю ночь до утра. И отпустили ее при появлении зари. 26 И пришла женщина пред появлением зари, и упала у дверей дома того человека, у которого был господин ее, и лежала до света. 27 Господин ее встал поутру, отворил двери дома и вышел, чтоб идти в путь свой: и вот, наложница его лежит у дверей дома, и руки ее на пороге. 28 Он сказал ей: вставай, пойдем. Но ответа не было, [потому что она умерла]. Он положил ее на осла, встал и пошел в свое место. 29 Придя в дом свой, взял нож и, взяв наложницу свою, разрезал ее по членам ее на двенадцать частей и послал во все пределы Израилевы.” Да в том городе многие торчат от Иисуса, просто у меня другой кайф.