Бессмертный

Он идёт. Старый добрый барашек на башке, сзади что-то курьероподобное, плюшевое, чуть побалтывается на рюкзаке от ровных шагов, за внушительной спиной. Шлёпки поверх белых носков шлёпают через дорогу, на шортах качаются нарисованные волны, штанины такие бесхребетные, что из них того гляди всё вывалится — если только взаправду не укоротили. Кожа вроде бледноватая, видок слегка помятый, будто с больнички сразу в самолёт прыгнул. Но живой ведь. Реально живой. И уже рядом. Оба тянут руки, сцепляются. Дэн привычно задерживает рукопожатие, Илья немедленно прописывает ему фейковый в живот — прям как есть, с Дэновой тёплой ладонью вокруг его собственной, — и плывёт вместе с ним в зубастой улыбке. — Ожидаемо. Илья в курсе: так и надо. Иногда так охуенно быть предсказуемым. Просто сделать, и смотреть, как снопчики солнечных искр разрываются в глазах напротив. Слава что-то там трясётся с камерой сбоку, Руся тут же подмечает на Илье пятна от жратвы, а Дэн, окинув Илью снизу доверху долгим подслеповатым взглядом сквозь лёгкий прищур, обыкновенно (и так вкусно, сука) выдаёт: — Пальто… блядища нахуй. Дэн, в общем, тоже блядища, своего рода. Живот прикрыт с правого бока чёрной бронесумкой, ремешок от неё перечёркивает наискосок крайне занимательный диалог двух объёбанных гуманоидных уток на уютной серой футболке, и эти матовые лямки моднявого рюкзака на всё ещё крупных плечах тоже добавляют… чего-то, Илья даже не знает, чего именно, но глаза так и магнитятся — туда, и ещё немного на поднадутую грудь под футболкой, ну так, самую малость. Ещё затянуться из одноразки, ещё покидать взглядов, половить их в ответ, хмыкнуть дымком из-за губ. Заебись. Болтовня утекает внутрь отеля, в практис, всё своим чередом, ничего необычного. Дэн на противоположном углу, коленку на сиденье не задирает (интересно, ему вообще можно?), немножко разводит шутовство на влог, просит Илью себя пикнуть. И снова. И после следующей тоже. Илья скучал по этому. Даже больше, чем думал. Настоебенили рандомы, которые, ну… не Дэн. Во всех смыслах. Игры кончаются, Илья находит себя на диване в «прихожей», на передыхе, и чувствует краем бедра, как обивка справа сминается под весом чьего-то тела. — Чё смотришь? Дэн бесцеремонно льнёт впритык, чуть не щекой к щеке, пялит Илье в душу — в тикток. — Хуйню беспросветную. — Устраивает. Наверное, никто не умеет так органично доёбываться, как эта кудрявая залупа. Грудь жмётся в плечо, налитый сосок заглядывает под мышку сквозь пару тканей, как будто там паз для него специально, термоядерный генератор в оболочке ноги качает тепло Илье в бедро напрямик, словно бы нет на них обоих никаких штанов, только мясо, кожа, кровь, косточки и приятно взбудораженные волоски. И Илье… нравится. Дэн, в целом, может хоть хуй на него закинуть, если захочет. И наверняка захочет, и закинет, только не здесь, не при всех уж. Попозже, может быть. А пока Дэн скроллит ленту, уже сам, а Илья виснет краем глаза в созвездии прыщиков у него на щеке. И сбоку от брови. И на линии челюсти. Так заземляет. Передых кончается, игры начинаются, игры кончаются, день тоже кончается. Всё в этой жизни кончается, собственно. Практис быстро пустеет, Илья уходит последним. Топает по коридору один, ворочает мысли по голове туда-сюда, заходит в уже отпертый номер. Дэн сидит на своей кровати, поближе к окну. Полулежит, точнее, на подушке у изголовья. Футболка уже на стуле по соседству, обезглавленные спинкой стула утки очевидно продолжают разговор с того света, носки, как ароматные белые розы, аккуратно раскиданы под их могилкой. Только штаны (пришедшие на смену шортам где-то посреди дня) всё ещё на Дэне, ну и резинка трусов вон торчит, чуть пониже огромной, под цвет резинки и носков на фоне, медицинской повязки вокруг всей талии, буквально на весь живот сразу. Илья невольно представляет, что там было (а что-то и есть), и становится немного не по себе. До тех пор, пока Дэн не открывает рот: — О, Илюха, ну неужели, — канонический спокойно-дразнящий тон, смятая бицуха под затылком, весёлые, будто подведённые полусумраком глаза: всё разом встречает Илью. И ещё классные сисюшки. — Всех сотников выебал? — Тебя только не хватило, для коллекции. — Не-е, мне ж нельзя пока, я теперь неебабельный, — Дэн притворно хнычет с уткнутым в ладошки лицом, а сам так и стреляет в Илью сквозь пальцы своими блестящими зыркалками. — Никто не ебёт моя жопа, как же бы-ы-ыть… Под этот духоподъёмный аккомпанемент Илья сбрасывает кроссовки, убирает пальто в единственный подходящий для него шкаф и рушится мордой вниз уже в свою кровать со стоном, достойным лучшего применения. Хотя Дэну всё равно нельзя, так что похуй. Можно и подрасслабиться. Где-то с пару минут они просто лежат, залипают в экранчики. В тишине. Илья лениво отвечает кому-то в переписке, но этим всем заняты пальцы, а глаза тем временем выслеживают другие пальцы — Дэновы, на ногах, безмятежно пересчитывающие друг друга у изножья. Смысла в этом особого нет, Илья его и не ищет. Просто ловит вайбик, так сказать. А потом Дэн звонко фейспалмится: — Бля, точно, я же мыться хотел… — А шо, ты меня ждал для этого? — Илья игривенько улыбается, и тут же думает: а как он это делает-то вообще? — Ну да, ключ у меня же. Или ты хотел стоять под дверью, пока я там натираюсь, м? Или, может, чтобы нас обнесли тут, а меня изнасиловали? — Ну, это уже под твою ответственность всё… — Илья смиренно принимает подушку расплывшимся ебалом, швыряет её в отправителя, подальше от забандаженного живота. — Или ты не согласен, Дэн? — Ебанарий. Дэн спускает с кровати ноги, чуть-чуть клонится за рюкзаком, копается в нём. Выныривает из глубин с большой, лимонного цвета губкой, немного похожей на чрезмерно обмультяшенный сыр. Утки с футболки бы одобрили. Хотя нахуя уткам сыр… — А, тебе только так можно? — Ну не совсем, там как бы есть ещё всякие пластыри водостойкие, можно типа прям душ принять, но… — Дэн морщится, как от боли, очень конкретной, — ну нахуй его, Илюх, честно. Лучше так. А то, ну, мало ли чё. — Да уж… — в этом «мало ли чё» так много всего сразу, что хрен уложишь. Илья тоже свешивает ноги на пол, и идёт напролом: — Не горишь желанием порваться в официалке? — Бля, ты еблан! — Дэн рвётся (не буквально) от нахлынувшего смеха и пихает Илью в удобно торчащее плечо. — Ну не горю, да, а ты чё думал? Хочешь потом мои кишки по моникам собирать? Я и так каждый день жопу рву, вообще-то. — Ладно-ладно, ценю ваш профессионализм, мистер Сига, — Илья маньяцки скалится, танкует ещё атаку другим плечом со сквозящим из всех щелей наслаждением (да и Дэн не особо-то вкладывается, больше так, для души). — Может, тебе помочь хоть? Мне всё равно делать нехуй. — Да забей, я привык уже, это… — тут Дэнов взгляд касается губки в его руках, и через его обыкновенную белокирпичную физиономию на миг просачивается что-то вроде… раздражения? — Это несложно, короче. — Дэн. Илья зацепляется за это раздражение, разматывает его — одним словом, одним длинным взглядом почти без морганий. Тело чуть вперёд, локти на бёдрах, мохнатенькие лапы покойно поигрывают друг другом, приковывая внимание Дэна — и втихую помогая механизмам прокручиваться в его черепушке. Ну же, Дэн. Давай. Не закрывайся. — Хотя ладно, мне же лучше, — сырная губка оказывается у Ильи между ладоней так быстро, что едва не выпадает наружу. — Чё, так охота мне спинку потереть, Илюх? — и сразу ухмылочка: огнистая, его коронная. — Ну конечно. Надо же моему любимому мидеру-инвалидику споможити. — Нахуй сходи! Шлюха… Шлюха Илюхой, а Дэн уже радостно выползает из штанов вместе с трусами, прям в эту же секунду. Встаёт, ровно перед Ильёй, расправляет плечи осторожными потягушками, почти совсем голый, кроме самого уязвимого места, надёжно замотанного. Тугие липучки со скрежетом расходятся под давлением Дэновых пальцев, повязка раскрывается, улетает куда-то назад — и Илье в самое лицо заглядывает своим глубоким пупком истерзанный ко всем хуям Дэнов живот. Один большой шов ровно посередине, вертикальный, другой — косой, поменьше, — ближе к правому боку; оба какие-то грубые, болезненные даже просто на вид, и словно бы перешитые по нескольку раз, абы как поверх абы как. Илья взбирается глазами вверх по Дэну. — Ебать резня… — Это вот в бесплатке так покромсали, долбоёбы ебаные. Чё-то раз вскрыли, потом второй, потом опять пришлось перевскрыть, вроде позже уже… — так увлечённо вещать о собственных вскрытиях надо, конечно, уметь. — Ну и я съебал в частную, короче, как смог — а то б ещё в жопу выебали, под наркозиком. Там ещё и скучно пизда, везде нахуй, даже тупо подрочить нельзя. Повезло вам, что я живучий. Илья молча впитывает в себя эти потоки улыбающейся хтони и даже не думает их останавливать — хотя времени у них, по идее, не так и много. Пусть говорит, хоть что вообще. Потом назовёт уёбищем раз тридцать, с блаженствующе сверкающим еблищем, по поводу и без. Давненько уже этого не было. — Чё, Илюх, пошли? — Дэн, впрочем, сам себя прерывает, без видимых проблем. — Или ты залип? Я такой секси, да? — О да. Илья поднимается, на уровень Дэна, который и не думает отходить. Расстаётся с одеждой — живо, но без суеты, с удовольствием, чувствуя дыхание совсем близко, лицо в лицо. Идёт вслед за Дэном в ванную. Щелчок номер раз врубает мягкий свет, щелчок номер два запирает сзади дверь — зачем-то, хуй знает зачем. Сделавший и то и то Дэн снова разворачивается всем собой к Илье, а Илья, задумчиво покручивающий губку в руках, вдруг начинает понимать, откуда взялось то раздражение. — Н-да, грубовато как-то… — бормочет он под нос, по девятому кругу общупывая обманчиво благостную на вид текстуру. — Хм, а знаешь что? — взгляд вперёд, в Дэна, в по-спокойному томные глаза. — У меня ведь есть губки получше. — Обслюнявить решил? — Дэнов рот выдаёт что-то вроде усмешки, но вот зрачки… зрачки стремительно расползаются вширь. — Мы же не коты, алло. — Да не эти губки! Вот эти вот, — и Илья, отложив губку на полку, с довольной-довольной миной пожамкивает воздух у Дэна перед лицом растопыренными пятернями. Дэн смотрит на это. Моргает пару раз. И молча тащит Илью в душевую кабину. Внутри довольно просторно, но Дэн с Ильёй всё равно в одном пикселе — стоит, и как-то почти не касается. Будь ситуация обычной, он бы уже давно сорвался, наверное, но сейчас держится: не хочет заставлять добрый гамбургский кафель краснеть. Илья его понимает. Проверяет полотенце на досягаемость, пристраивает лейку душа где-то на уровне пояса, поверх мылодержателя, дырами чуть в сторону, чтобы случайно кого-нибудь не забрызгать. Даёт лёгкий напор, осторожно смачивает обе руки. Приступает. Медленно, под еле слышный шелест воды, влажные Илюхины ладони обволакивают Дэново предплечье. Начинают с запястья, слегонца наминая, и дальше вверх, по веномагистралям, ощущая, как забывшиеся в больничной коме мышцы просыпаются, тянутся прямо под подушечки пальцев. Вот нежный сгиб локтя, вот выход на бицепс, на трицепс, оба упругие, мясные, почти жаркие под податливой кожей, натягиваются-напрягаются понемножку, по очереди — это Дэн сгибает-разгибает руку чуть-чуть, то ли непроизвольно, то ли намеренно, чтобы Илья не забыл, какой он заряженный, всегда, просто всегда. Одна ладонь восходит на плечо, большой палец прокрадывается до трапеции, извечно забитой, вторая ладонь тихонько вскальзывает под мышку, высекая мимолётный смешок от щекотки. Илья гипнотически месит это живое тесто. Подгребает ещё воды, немного мыла, вспенивает пройденные пути, смывает сам же, тщательно, блокируя лишние брызги собой. Берёт другую руку, повторяет. Поглядывает на Дэна. Видит в полнотёмных зрачках своё отражение, в мареве мозговой наркоты. Илья обходит Дэна сзади. Обплывает даже: они же в аквариуме, почти. Сзади свободы побольше, никаких разрезов — только шикарное, безразмерное белое море, солёненькое на вид, и на память. Ладони ложатся на лопатки-волны, покачивают Дэна маленькими импульсиками, бредут опять по вершинам плеч, берут шею у основания в идеально сходящееся кольцо, поддушивают самую малость (хотя больше треплют, если честно). Вихрастая башка на этой шее запрокидывается со вздохом, чуть не клюя Илью затылком в нос — но Илья быстрее, Илья уже оседает вниз, гладит, распространяет очищение дальше, по всей спинной глади, мылом, собой и святой водой; а вода святая, ибо слишком дохуя мучеников на одну ванную. Ноздри мирно пыхтят вдоль течения позвоночника, оседают где-то над копчиком, а руки уже вовсю взбивают пышнючие полужопия, и даже слегка зачищают вход в недра двумя указательными пальцами, но только снаружи, не вторгаясь, чтобы у вздохов сверху не случился катарсис. Ну а далее… — Развернись. Дэнов коренастый торсик нависает над Ильёй передом. Лицо классическое, щербато-бетонное (такой уж эмоциональный диапазон, когда не до хахаек) — но Илья и так всё видит: знает, как видеть. Выпуклая родинка подёргивается вместе с подбородком, светло-розовые губы судорожно смачиваются внутри рта с удвоенной частотой, когда одна Илюхина рука поднимается к ключицам, а вторая шлагбаумом закрывает живот от паскудных шальных капель. И вроде ж ничего особенного — Илья даже не старается как-то специально завести. Всего лишь водит своей наводнённой ладошкой Дэну по наливному грудачку, чувствует, как лёгкие внутри о-о-очень размеренно качают кислород — и вдруг сбиваются, стоит чутким пальцам буднично пройтись по дымящимся коричневым соскам (ну надо же, и как так вышло…). У Илюхиных пальцев в целом довольно немало применений. Можно вить себе волосы, играться со всем, что на глаза попадёт, массировать простату. А ещё неплохо так жать на кнопочки. Мембранные, механические… или человеческие. По ситуации, так сказать. Грудачок домывается, вытирается полотенцем сразу, насухо, чтоб никакая тварская жижа не текла куда не надо, и всё Илюхино внимание сходится на многострадальном животе. Ранами займутся специалисты, с утра, Илья же позаботится об остальном. Касания уже совсем чёткие, мягкие, ювелирные (да, Илюшенька, ты ювелир…), влаги по минимуму, но в самый раз, и утомлённая бандажом кожа вокруг кривохирургожопых швов наконец оживает, дышит воздухом, водяным паром и почти что эфемерным телесным ароматом этих спорых, внимательных, маленьких, вездесущих Илюхиных пальцев. Илья снова секьюрит полотенцем опасную зону и движется дальше. Ладони обхватывают увесистую дубинку, так удобно торчащую параллельно полу прямо Илье под подбородок, омывают весь ствол, и набалдашник, и собравшийся мешочек под этим всем — причём настолько легко и непринуждённо, что это даже дрочкой не назовёшь, — и опять идут ниже, по тазику, по армированным бёдрам, по коленкам и подколеночным жилкам, мнут обе икры с каким-то совершенно нечеловеческим терпением… и уже бессловесно просят Дэна приподнять ногу. Илья давно уже мог просто взять лейку душа и всё — швы-то теперь далеко, — да и вообще Дэн мог спокойно сделать всё сам, вообще без проблем. Но Илья хочет вот так. Смачивать руки в пятитысячный раз. Браться за приподнятую ступню. Потирать легонько (и всё равно щекотно, немножко совсем), глядеть во все глаза на Дэна, как на плюшевую цитадель, и тихо балдеть от его неловких пятерней, бродящих в синюшной распущенной шевелюре. Это и массаж, и не массаж, и эротический, и вроде не очень. Просто тотальная нега. Нега мытьём, получается. А когда мыть уже становится нечего, Илья обыкновенненько берёт Дэнов член у самого основания двумя пальцами, клонит головкой пониже, облизывает указательный палец другой руки и буквально разок проскальзывает им по уздечке. Смотрит, как белёсые струйки опрыскивают его сдобную грудь, чуть вытягивается, касается губами Дэнова живота — ровно меж двух швов — и вновь поднимает развесёлое лицо на Дэна, который уже хотел, конечно, и фыркнуть, между стонов, и глаза закатить, а теперь лишь бессильно застревает взглядом во взгляде, чёрным к чёрному, руками всё так же у Ильи в волосах. Боже, какой же он всё-таки милый. Ми-ми-ми. — Может, тебе ещё и бошку помыть? — Не-не-не, иди-ка нахуй! Я и так уже… блять… — едва вышедший из стояка (ха-ха) Дэн опять на мгновение стопорится об злодейский Илюхин смех, и тоже начинает ржать. — Всё, я дальше сам, спасибо. Мойся ты теперь, саппортик. Шум воды заполняет кабину полностью. Илья безоблачно мокнет под душем, весь в мыльной пене, и безмолвненько наблюдает, как Дэн сперва обстреливает унитаз ещё трёхой залпов спермы, еле двинув кулаком пару раз, потом чистит зубы, намывает голову прямо под краном, делает ещё какие-то дела, пока Илья счищает пузыри с лица, и тут же возникает поблизости (но снаружи), стоит заново открыть глаза. Он щерится, весь такой растрепыханный, рисует жопу на запотевшем стекле, усиленно факает — средним пальцем, — когда Илья подставляет свою, и, больше ничего не придумав, самовыпизживается из ванной, покачивая половинками. Илья тоже быстренько донаводит гигиену, влезает в свежие трусы, заранее заготовленные, и выходит. В номере уже мрак, прерываемый только светом с тыла. Дэн валяется у себя, всё так же голый под одеялом, листает что-то в телефоне, встречает Илью улыбочкой и коротким брошенным взглядом. Илья отвечает ему примерно тем же и вырубает свет. Лезет в свою постель на ощупь, кутается со всех сторон, пьёт немножко воды из стакана со столика. Включает рандомный видос, чисто на фон, и уже потихоньку проваливается в дремоту… как вдруг слышит абсолютно ужасающий скрежет сбоку. — Дэн? Ты чего там… Оказывается, мрак вовсе не такой уж мрачный, и на фоне подсвеченного уличными огнями окна вполне отчётливо видно силуэт Дэна, который с немыслимой для него осторожностью доталкивает свою кровать вплотную к Илюхиной. — Уже соскучился? В ответ ни единого слова. Дэн снова устраивается на спине, на своей «половине» (теперь, видимо, это так называется), а Илья лежит на левом боку и смотрит на него. Лица всё-таки не разглядеть, хотя Илья и так догадывается, что там: ничего. Типичный Денис Сигитов, ни больше ни меньше. Глазеет на потолок своими глубокими глазищами, о чём-то там думает. А затем просто берёт Илюхину руку за запястье и тянет к себе под одеяло. От кромки, волосками по вздымающейся груди, ладонью на самое мягкое, знакомое место. Прямо между двух швов. — Спокойной ночи, Илюх. И всё. Вот же бессмертный, блять. Пускай так и остаётся.