Ezzelino

Сигарета зажата между пальцами — Курильщик опасливо озирается по сторонам — он давно не курил в учительском туалете. Было непривычно, но совсем не страшно, при этом ему очень не хотелось сейчас с кем-то видеться. Курильщик думал о том, что к хорошему быстро привыкаешь — так, как он привык к постоянному сигаретному дыму в комнате Четвертой. А учительский туалет создавал ощущение ложной безопасности — вроде прячешься, а вроде найдут. — Найдут, ага… — усмехнулся Курильщик, выдохнув дым. — Только если иерихончики. И будут они долго кричать, пока сюда не слетятся все Фазаны. Но Курильщику хотелось именно сюда и именно здесь. Дни, когда открываешь глаза — а за окном светло, но светло не по-дневному, а по-утреннему. Тогда он ехал курить в учительский туалет. Фазаны спят, как, впрочем, и весь Дом, за исключением пьяного Шерифа и… — Курильщик, — тихо и робко окликают его. Курильщик, отвлечённый от мыслей, ждёт продолжения, но человек молчит. И тогда он резко понимает, что его нашли. Не визжащие иерихончики и не угрюмые Фазаны, а кто-то намного, намного страшнее. В тот день, когда Ральф впервые достал дневник Курильщика из мусорного ведра, он совсем не удивился. Размашистые записи Табаки оказались очень даже интересными, а аккуратные, по пунктам, Стервятника — полезными. В комнате воспитателей как раз умирал последний кактус, провожая бренные дни на пыльном подоконнике. Через неделю тетрадь покрылась автографами, разнохарактерными рисунками и дырами. Кому пришло в голову полакомиться дневником? Через два дня тетради не было вовсе. Был блокнот, мятый и, кажется, порванный. — Может, тетрадь закончилась? — предположил Ральф и рывком вытащил мятый блокнот. Теперь же, сидя лицом к окну, Курильщик проклинал Ральфа всеми словами и заклинаниями, которые услышал от Шакала и смог запомнить. А запомнил он много. — Македонский?.. — он разворачивается на коляске и смотрит на состайника, спешно туша сигарету. — Ты… Македонский сверлит взглядом пол, сжимая в руках очень уж знакомую Курильщику вещь, которую он ни в какую не хочет признавать. На Македонском его привычный всем вязаный длинный свитер, только ноги — замечает Курильщик — голые. Худые, покрытые крапинкой мурашек от холодного паркета. Курильщика даже передёргивает от его уступчивости. Он так и не привык к этой черте: считал ее ложной правдой, защитой от каких-то личный тайн Македонского, которые им — Домовцам — знать запрещено. Но о Македонском нельзя было не думать, о таких, как он, можно только размышлять и копать, не имея на руках должной информации. И каждый раз такие противоречивые мысли Курильщику нужно было чем-то заткнуть и заглушить, ведь он не привык лезть в чужую жизнь. Например тем, что сейчас Македонский сжимает в руках. «Ох, Ральф, Вы так добры и снисходительны! Нет слов, просто нет слов». — Ты вовсе не помешал, — вздохнув, отвечает Курильщик. — Ты хотел о чем-то поговорить? Он знал, о чем, но всеми силами пытался оттянуть момент. Македонский слабо кивает, размазывая холодную воду по полу. Руки, закрытые большими рукавами, протягивают Курильщику смятый и безобразный блокнот. — Возьми…— говорит он. — Это твое, кажется. Я не знал, что с ним делать, Ральф оставил блокнот у меня на подушке… я знаю… что внутри. Курильщик кивает, но не спешит принимать блокнот. Закусив губу, он задумчиво стучит по колесам — его до невозможности мучает повисшая между ними неловкость. А ещё вспоминаются рисунки в блокноте: аккуратные штрихи бледных рук, линии профиля и звезды глаз. Македонский никогда не получался плохо. Разговор не клеился: когда они вообще нормально разговаривали? Македонский не любил, когда с ним разговаривают, а Курильщик не горел желанием нарушать его личное пространство. Но он кое-как собирается с силами, набирает в лёгкие воздух и выплёскивает на Македонского все свои мысли и накопившиеся слова: — Мак, прости меня, правда, я понимаю, что тебе неприятно, ты не должен был видеть этого. Ральф, конечно, постарался… просто, знаешь, тебя невозможно не рисовать, ты же… совершен! Во всем, даже если на тебе грех, — он переводит дыхание. — Даже если так, ты самый приятный из них, я не знаю, как все они не понимают таких банальных вещей. Мы с тобой почти не говорим… поэтому… извини ещё раз, я выбросил все рисунки, чтобы ты их не увидел. Но Ральф… уже неважно, Мак, я не подумал, что тебе не понравится, как я тебя рисую и сам факт того, что тебя рисуют. Да я даже не знаю, что тебе вообще нравится… Курильщик замолкает и опускает взгляд на паркет. Знал же, что Македонскому не по душе такие беседы, а все равно наговорил. Теперь будет только хуже. — Грецкие орехи, — шепчет состайник, а Курильщик вздрагивает и поднимает взгляд на веснусчатое лицо — лицо, которое он не раз изображал на пожелтевших страницах. — Мед, газировка. А еще… когда меня рисуют. Очень нравится. Это было самое длинное предложение, которое слышал от него Курильщик. По пальцам пробегает дрожь, в горле ком — от накатившего счастья ему почти нечего сказать. На глазах оборонительная оболочка состайника пошла почти незаметной трещиной — маленьким шагом к открытости и пониманию. — А что нравится тебе? У Македонского — думает Курильщик — нежный и мелодичный голос. Одобряющий, что бы он не говорил. — Может, спокойствие. Рисование. Это, знаешь… расслабляет. Курение, как же без этого. Мне нравится ранее утро, как сейчас… Македонский слабо, но тепло улыбается, стискивая блокнот, поэтому Курильщик решает закончить: — А ещё — ты.