Упокой мой кошмар

Чонгук проснулся, захлебываясь беззвучным криком. Грудь вздымалась в истеричном ритме, а по вискам струился ледяной пот. Остатки кошмара — нечто аморфное, пульсирующее, с запахом озона и тления — мгновенно испарились, стоило ему увидеть знакомые очертания спальни в лунном свете. «Снова?» — прошептал сонный голос рядом. Тёплая рука легла на его взмокшую майку, ладонь успокаивающе замерла на учащённо бьющемся сердце. Тэхён. Он не открывал глаза, просто притянул Чонгука к себе, прижав спиной к своей груди, и губы его коснулись затылка. «Всё хорошо, Гуки, я тут. Спи». Его дыхание было ровным. Слишком ровным. Без привычной легкой хрипотцы после сна. Чонгук отогнал странную мысль, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё хранящую запах любимого парфюма Тэхёна. Цитрусовый, с горьковатой древесной нотой. Но сегодня сквозь него пробивался едва уловимый, сладковатый запах, похожий на аромат увядающих лилий.

***

Их жизнь текла плавно, как мед. Завтраки с смехом, совместные тренировки в зале, где Чонгук с лёгкостью делал становую с немыслимым весом, вечера, проведенные в обнимку перед телевизором. И странности накапливались, как пыль в углах. Тэхён мог внезапно замолкнуть посреди фразы, и его глаза становились пустыми, как мутное стекло. Однажды Чонгук, проходя мимо ванной, увидел его стоящим перед зеркалом и внимательно изучающим свою шею. На мгновение Чонгуку показалось, что кожа на ней была неестественно бледной, с сеткой тёмных прожилок. Он моргнул — и всё было как обычно. «Ты в порядке?» — спросил Чонгук, подходя ближе. Тэхён обернулся с сияющей улыбкой. «Конечно, просто устал. » Он сократил расстояние между ними и обнял Чонгука. Его объятия стали крепче, почти удушающими. Иногда, просыпаясь ночью, Чонгук чувствовал, как та рука, что лежала на его талии, холодна, как мрамор, и недвижима. Но стоило ему пошевелиться, как она тут же согревалась, а пальцы начинали нежно перебирать складки его футболки.

***

Их близость тоже изменилась. Раньше она была игривой, страстной, наполненной смехом и нежностью. Теперь в ней сквозила та же отчаянная жадность. В ту ночь Тэхён прижал его к стене в прихожей, едва тот переступил порог. Его поцелуй был не вопросом, а требованием, властным и горьким. «Я так по тебе соскучился», — прошептал он ему в губы, и его голос звучал хрипло, с непривычной нотой боли. Он срывал с Чонгука одежду, его прикосновения были одновременно грубыми и бесконечно бережными, будто боялся, что Чонгук рассыплется у него в руках. Он отдавался этому, тонул в этом, пытаясь заглушить нарастающий внутренний диссонанс. Чон впивался пальцами в спину Кима, чувствуя под кожей не мышцы, а что-то твердое и неподвижное, как камень. Когда Тэхён вошел в него, Чонгук вскрикнул — не только от удовольствия, но и от внезапного, острого укола страха. В полумраке комнаты ему показалось, что глаза Тэхёна на мгновение вспыхнули тусклым красным светом. Он зажмурился, прижимаясь лбом к его плечу, ища спасения в физическом ощущении, в боли, в чем угодно, лишь бы не видеть. «Я люблю тебя. Я всегда буду с тобой», — повторял Тэхён, вгрызаясь словами в его шею, и звучало это не как обещание, а как проклятие.

***

Апогей наступил вечером, когда Чонгук вернулся домой после прогулки. Он замер в дверях. Воздух был густым и сладким, с примесью меди и испорченного мяса. Стены их гостиной были запачканы алыми брызгами, бурыми разводами и кусками чего-то тёмно-багрового, что пульсировало и медленно сползало вниз. На полу были размазаны органы в чудовищном калейдоскопе: длинные, синеватые петли кишок, расплющенная, похожая на варёную печень селезёнка, рваные клочья мышечной ткани. И в центре этого месива, кипу крови и внутренностей, медленно, с хрустом ломающихся рёбер, ползло нечто. Оно подняло голову. Это был Тэхён. Вернее, его останки. Один глаз отсутствовал, на его месте зияла тёмная впадина. Кожа на лице и груди была частично сорвана, обнажая почерневшие мышцы и кости. Вторая рука висела на сухожилиях, а та, что была целее, тянулась к Чонгуку. Кожа на пальцах и ладони была содрана до мяса, обнажая фаланги, покрытые чёрной гнилью. «Чон...гук...» — просипело нечто ртом, из которого вытекала чёрная, как нефть, жидкость. Чонгук, парализованный ужасом, рухнул на колени прямо в липкую, тёплую массу. Часть какого-то органа прилипла к его джинсам. Холодная, лишённая кожи рука с костлявыми пальцами впилась ему в лодыжку мёртвой хваткой.

***

«Мы... должны... быть вместе...» — хрипела тварь, медленно подтягивая своё разорванное тело по его ноге. Её движения сопровождались звуком рвущихся связок и мягким хлюпаньем. Чонгук не мог издать ни звука. Его разум отказывался верить. Он смотрел, как гниющая голова ложится ему на колени, как пустая глазница смотрит на него с бездонной тоской. Холодная, липкая рука упёрлась ему в живот. «Од...на... плоть...» Острая боль пронзила его, когда костлявые пальцы вонзились под кожу и разорвали её когтями. Он не кричал, лишь издал хриплый, захлёбывающийся звук, наблюдая, как его собственные внутренности, розовые и дымящиеся в прохладном воздухе, существо вырывает наружу. Тварь, не отрывая от него мёртвого взгляда, поднесла окровавленный кусок его плоти к тому, что осталось от её рта, и начала жевать. Звук был влажным, чавкающим. Сознание Чонгука затуманилось от шока и боли. Он чувствовал, как его разрывают на части, как его органы вырывают и размазывают по полу, смешивая с гниющими останками того, кого он любил. Последним, что он увидел, была окровавленная рука, тянущаяся к его горлу. Небольшое давление. Резкий, хрустящий звук. И затем — абсолютная, всепоглощающая тьма.

***

Он плыл в кромешной тьме. Без мыслей, без ощущений, просто существовал в вакууме небытия. Потом под ним появилась твердая поверхность. Холодная, неровная. Сознание вернулось к нему резко, с новой, тупой болью во всем теле. Он лежал ничком на земле. Влажной, холодной земле. Он поднял голову.

Перед ним был гранитный камень. На нем корейскими иероглифами было выбито:

КИМ ТЭХЁН 1995 – 2022 «Навеки в памяти моей»

Память ударила по мозгу с такой силой, что его вырвало прямо на могильную плиту. Воспоминание: Ночь. Мокрый асфальт, блестящий под фонарями. Тэхён за рулем. Собственный смех. Яркий свет фар встречной фуры. Визг тормозов, превращающийся в металлический скрежет. Удар. Стекло, бьющееся в лицо тысячами осколков. Тишина. А потом его собственный крик. Он, отстёгивающий ремень безопасности, бросающийся к водителю. Тэхён, притиснутый смятым железом. Его голову пробила насквозь железная арматера. Единственный глаз был открыт, в нём виднелся громкий ужас и боль, сильная боль. Тёплая, липкая кровь вперемешку с плотью, заливала его руки. Он трясет его, кричит его имя. Ничего. Только тихий, последний выдох. И одиночество, острее любой боли. Не было счастливых месяцев. Не было совместной жизни. Были только похороны. И годы. Годы, которые он провел, приходя сюда, на это кладбище. Он сидел здесь часами, днями, разговаривая с камнем, с галлюцинацией, живя в вымышленном мире, который его разум создал, чтобы защититься от невыносимой реальности. Он сошёл с ума. И его безумие приняло форму того, чего он желал больше всего — быть с ним, даже если это означало стать частью его разложения.

***

Чонгук медленно поднялся на ноги. Его одежда была грязной и рваной. Он был истощен до крайности. В кармане пальто он нашел то, что всегда носил с собой все эти годы, — складной нож. Он открыл его. Лезвие блеснуло в тусклом свете заходящего солнца. В его глазах горел огонь безумия и странного, ужасающего просветления. Он посмотрел на имя на камне. На свои исхудалые, дрожащие руки. На нож. Самоубийство казалось слишком легким выходом. Слишком быстрым. Он не заслуживал покоя. Он заслуживал быть здесь, с ним. По-настоящему. «Ты был прав», — прошептал он. — «Одной плоти». Он сунул нож в карман и принялся рыть землю руками. Голыми руками. Он разрывал влажную землю, чувствуя, как под ногтями рвется кожа, как земля смешивается с кровью. Чонгук рыл землю, отбрасывая комья глины и травы. Он копал с одержимостью маньяка, с силой отчаяния. Он докопался до гроба ближе к рассвету. Дерево было прогнившим, крышка поддалась с громким треском. Внутри лежало то, что осталось от Ким Тэхёна. Обезображенное временем, гнилое, но всё ещё узнаваемое в своих чертах. Ткань костюма срослась с скелетом став частичкой его, истлела, обнажив скелет, покрытый тёмной высохшей плотью и клочьями волос. Чонгук, не колеблясь, спустился в яму и прилёг рядом, обняв скелет, прижавшись к пустым глазницам. Запах гнили перемешанный с землёй был ужасен, но для него он был ароматом дома. «Теперь мы вместе», — сказал он, закрывая глаза. Он снова достал тот нож. Но не для себя. Он начал отрезать куски мяса от своего собственного тела, укладывая их на останки возлюбленного, смешивая свою свежую, алую плоть с его тёмной, гнилой, истлевшей. Чонгук кормил его. Он становился частью него. Это был единственный способ их соединения, который допускала реальность.

***

Его нашли на рассвете, в состоянии, граничащем с комой. Но даже без сознания, на его бледном лице застыла не просто улыбка, а выражение блаженного, почти божественного умиротворения, жутко контрастирующее с тем, что они там увидели. Он пришел в себя через неделю. Первое, что он увидел, — это не лица врачей, а холодная белизна стен, решетка, рассекавшая серое небо за окном, и призрачная боль в забинтованном теле, которое уже не было полностью его. Иногда, в самые глухие ночные часы, санитары, дежурившие у его палаты, слышали, как он тихо разговаривает сам с собой. Или не сам с собой. « Я с тобой, — нашептывал он в непроглядную темноту. — Я знаю. Я тоже люблю тебя». И в свете луны, падавшем из-за решетки, на его губах проступала улыбка. Самая искренняя и самая леденящая душу улыбка, которую они когда-либо видели. Потому что это была улыбка человека, который наконец-то выбрал свою реальность. И его реальностью был вечный кошмар, который он предпочел безжизненной правде мира без него.