Крамола

      Семейство Блэк, как известно, исправно поставляло миру волшебников поколения колдунов, чья кровь считалась столь же чистой, сколь и тёмной их репутация. Однако даже на этом своеобразном фамильном древе, обильно усыпанном именами вроде Арктуруса и Друеллы, судьба распорядилась вырастить три особенно примечательные ветви. Сириус, старший, чей бунт был подобен Адскому Пламени; Регулус, средний, чья преданность семейным идеалам в конечном счёте обернулась величайшей трагедией; и Октавия, сестра-близнец Регулуса, которая, казалось, воплощала в себе все достоинства истинной Блэк — до того дня, когда она совершила самый тихий, самый изощрённый и оттого самый непростительный акт предательства. К седьмому курсу Октавия Ирма Блэк подошла с парадоксальным багажом: перечёркнутая гордость семьи с досье на саму семью, идеальная слизеринка с маггловскими пластинками под подушкой, да брат-близнец, готовящийся стать её злейшим врагом. Имя стало не наследием, а насмешкой всему высокородному естеству. Кто же знал, что бабка одарила своим именем ту, кто вскроет все язвы их клана…

      Октавия Блэк стянула с себя чёрную мантию, скомкала и швырнула на противоположное сиденье. Жест был отчаянный, почти истеричный, и тут же ею осуждённый. Так не поступают Блэки. Слова матери, Вальбурги, отдались в висках знакомым болезненным эхом. Но она уже и не Блэк, верно? Формально — нет. Гордо вычеркнутое имя из семейного реестра, опалённое магией и материнским презрением. Она провела языком по сухим губам, снова ощущая привкус полыни от излюбленной успокоительной настойки. Признаться, последним Октавия грешила, норовя приправить любой напиток снадобьем.       Поезд набирал ход, увозя её от лондонской суеты, но не от себя самой. Она потянулась к потрёпанному рюкзаку — не к изящному саквояжу с фамильным гербом, а к простому, маггловскому, купленному в спешке за гроши. Извлекла термос и гранёный стаканчик. Руки дрожали, когда она наливала крепкий чай, но к моменту, когда Блэк поднесла стаканчик к губам, дрожь ушла, сменившись привычным, выученным до автоматизма напряжением. Никто не должен видеть слабость. Особенно теперь. Внешне всё та же отличница с безупречно гладкими тёмными волосами, собранными в тугой узел, и взглядом цвета зимнего неба, в котором читалась лишь холодная собранность. План на год: наступить каблуком на каждый хребет, что посмеет оспорить её присутствие на факультете. План на будущее: выжить. Формально, конечно, в её документах всё ещё значилась «колдомедицина» — старая, глупая мечта, теперь больше похожая на насмешку.       Стаканчик обжёг пальцы. Боль была острой, ясной, отрезвляющей. И вместе с ней пришло воспоминание. Не о скандале, не о ритуале отречения, нет… а о том, что было до.       Всего год назад этот самый поезд увозил её в Хогвартс в компании брата-близнеца Регулуса. Они сидели в одном купе, плечом к плечу, в почти полной тишине, но это было союзническое, комфортное молчание. Октавия тогда дорабатывала черновик настоек собственного производства, а Регулус смотрел в окно, пока точёный профиль степенно отражал её собственный — те же тёмные ресницы, тот же упрямый изгиб бровей. Иногда их взгляды встречались, и оба натыкались на выстраданную решимость — продержаться, выстоять, сохранить хоть что-то своё в осаждённой крепости их семьи.       Она была подающей надежды волшебницей. Её успехи в Зельеварении заставляли родителей одаривать ту скупыми кивками, а профессора Слизнорта, декана факультета, заходиться предвкушением о будущем юного дарования. Октавия вышколенным обонянием могла с закрытыми глазами определить состав сложнейшего зелья. Оттого страсть к медицине становилась всё более осязаемой. Регулус же порой подшучивал над её «спасательными порывами», не скрывая редкой ребячливой гордости. Как бы там ни было, а ведь Октавии Ирме Блэк пророчили великое будущее…       Теперь же главной опоры не было рядом. Регулус остался там, в особняке на Гриммо, сделав свой выбор. Выбрав сторону матери, Тёмного Лорда, «истинных ценностей». А дочь семейства вычеркнули за то, что посмела применить данный ей ум против самой дарительницы. За то, что постигла настоящий ужас от мысли, куда родительские упования завели близнеца. За то, что в ответ на очередную тираду о чистоте крови она не опустила глаза, а привела генеалогическое древо их же предков, указав на три ветви сквибов и пару тройку браков с магглами: рассчитанный удар сапёра, подрывающего собственный окоп. И Вальбурга, с её генетическим отвращением к правде, не простила этого.       Названная в честь астероида и Октавии Младшей, сестры римского-императора-волшебника-Августа. Идеал женской добродетели, верности и преданности семье, в конечном счёте лишь разменная монета в политических играх мужчин. Ирма — имя её бабки по матери, инструкция наследия: «помни, чьей кровью ты дышишь», — вторила мать, поправляя её позу за обеденным столом. «Ирма» стала клеймом одобрения и вечным знаком вопроса: сможет ли она сравниться с ледяным совершенством той, чей портрет холодил стены родного дома подобно иконе? В имя заранее отмерили порцию семейной славы, причитавшуюся на долю младшей из близнецов. И она эту порцию осваивала с прилежанием образцовой ученицы: её зелья получали «Превосходно», её дрэдлоу летали с геометрической точностью, а её молчание на факультете ошибочно принимали за смирение. И на фоне этой тяжеловесной, геральдической конструкции существовало единственное слово, лишённое веса наследия, — Тави. Уменьшительное, тёплое, человеческое. Его придумал Регулус, когда они были совсем детьми и не могли выговорить «Октавия». Его подхватил Сириус. Это было имя для сломленного колена, спрятанной слезы и разделённой шоколадной лягушкики. И спустя годы, августовской ночью стоя в маггловской квартире Сириуса, слушая, как он клянётся защищать «Тави», она ощутила всю оглушительную иронию своей судьбы. Её выгнали из Дома Блэк за то, что она оказалась недостаточно Октавией, недостаточно Ирмой, недостаточно Блэк. Но в момент изгнания, лишившись всех трёх громовых имён, она впервые за всю жизнь чувствовала, что полностью соответствует самому первому из них. Она была Октавией — малой планетой, наконец-то сорвавшейся с предсказуемой орбиты, чтобы лететь в неизвестном направлении, свободной от тяготения звезды по имени Блэк.       Поезд врезался в тоннель, и в грохоте колёс Октавия закрыла глаза. Она снова почувствовала тошнотворную пустоту в груди, оставшуюся после разрыва с семьёй. Хогвартс, её прежнее убежище, теперь превращался в поле битвы, где после выпуска Сириуса не водилось ни тыла, ни союзников.       Юная Блэк открыла глаза, поставила стаканчик, расправила плечи. Дрожь ушла, сменившись ледяным спокойствием. Страх никуда не делся, лишь вынужденно пригвоздился холодной решимостью. Октавия не без устали посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Поморщилась бледному лицу, тёмным кругам под глазами, сжатым в тонкую ниточку губам. Что ж, как и полагается — изгнанница. Стоило ожидать, маменька успела озаботиться актуальностью наследников семейства. Наверняка, каждый косой взгляд в поезде стал тому подтверждением.       Дверь купе с лязгом отъехала, вписав в проём двух второкурсников. Один, долговязый, с взъерошенными волосами цвета пшеницы, и вторая, круглолицая, с испуганными глазами-вишенками. На их мантиях не было гербовых нашивок, а по лицам, по этой смеси робости и восторга, читалось всё: магглорождённые.       — Ой! — вырвалось у девушки оробелым ни-то-испугом-ни-то-извинением.       Дети замерли. Их взгляды скользнули по скомканной мантии на сиденье — жест неуместный, почти вульгарный, — а затем утонули в ледяных глазах пассажирки. И тут сработал древний, пещерный инстинкт, тот самый, что заставляет кролика замирать перед удавом. Они не знали, что Октавия Ирма Блэк отныне выброшенная на порог шавка?       Головы их вжались в плечи, будто пытаясь стать меньше, невидимее. Паренёк судорожно сглотнул, пока девочка ободрительно сжала рукав его мантии. Молчаливое признание иерархии, выученное за год в стенах замка.       Октавия не сдержала болезненного хмыканья. Наблюдала за этой немой пантомимой с внутренней, усталой иронией. Всего год назад подобная сцена вызвала бы в ней лишь холодное презрение. Теперь же она видела в ней гротескный фарс. Они боялись призрака, тени былой власти. Её имени. Её крови. Не зная, что сама эта кровь объявлена нечистой, а имя — вымарано.       — Присаживайтесь, — безо всякой угрозы кивнула Октавия. Не стараясь выдавить из себя улыбки, восседала глыбой льда: — Свободно.       Ученики проскользнули внутрь, бормоча что-то невнятное, и устроились напротив, на краешке сиденья, прямо рядом с её брошенной мантией, как будто это была не ткань, а сброшенная змеиная кожа. Весь их вид излучал готовность вскочить и сбежать при первом же шорохе. Поезд выбивал ритмичный такт колёс. Октавия отвернулась к окну, делая вид, что поглощена мелькающими пейзажами, но краем глаза отмечала каждый нервный вздох, каждый украдкой брошенный в её сторону взгляд. Детишки перешёптывались, и Блэк не нужно было слышать слов, она читала их по губам, по расширенным зрачкам. «Это же Блэк… Октавия Блэк… Что она здесь делает одна? Без своего брата?»       Октавия закрыла глаза, чувствуя, как вагон укачивает её навстречу новой, безрадостной реальности. Хогвартс был уже не альма-матер, а полем битвы. Каждый взгляд, каждый шёпот за спиной будут теперь отравлены знанием её падения. Ей предстояло пройти по длинным коридорам под перекрёстным огнём презрения одних и страха других. Она медленно открыла глаза и снова встретилась взглядом с круглолицей второкурсницей. Та мгновенно покраснела и уткнулась в окно, делая вид, что увлечена зеленью холмистых пейзажей.       Октавия наблюдала за игрой в невидимку с отстранённым, почти клиническим интересом. Нервозность была осязаемой: девичий взор круглых карих глаз задержался на гранёном стаканчике Октавии, на струйке пара, поднимавшейся от чая. Простой, человеческий жест гостеприимства пришёл в голову Блэк внезапно, рождённый не столь добротой, сколь своеобразным экспериментом — что будет, если бросить камень в эту лужу страха?       Не меняя выражения лица, которое могло бы с лёгкостью служить учебным пособием по скульптуре под названием «безучастность», она медленно, почти церемониально поставила свой стаканчик. Рука не дрогнула ни на миллиметр. Затем она наклонилась к рюкзаку, извлекла ещё два таких же гранёных стаканчика: дешёвых, маггловских, купленных в универсальном магазине «всё для дома», и поставила их на столик с лёгким, но отчётливым стуком.       Звук заставил обоих второкурсников вздрогнуть как от обезоруживающего.       — Чай? — вопросила Октавия.       Воцарилась тишина, столь густая, что сквозь неё с трудом пробивался лишь стук колёс. Парень замер с открытым ртом, его взгляд метнулся от стаканчиков к лицу Октавии и обратно, как если бы он пытался разгадать сложнейшую руну. Девушка-вишенка, казалось, и вовсе перестала дышать, нервно теребя рваные медные локоны у лица. Её простое, бытовое предложение их абсолютно парализовало.       Не дожидаясь ответа, который, очевидно, не последовал бы, Блэк невозмутимо налила крепкого чёрного чая в оба стаканчика. Пар поднимался к потолку вагона, разнося терпкий аромат.       — Берите, — снова нарушила она тишину, и на этот раз в её голосе прозвучала едва уловимая нотка усталого нетерпения, которую они, вероятно, приняли за скрытую угрозу. — Не закипит же он у вас в руках!       Фраза, случайно брошенная, сработала как боггарт. Парень судорожно потянулся к стаканчику, схватил его раскалённым угольком, и отдернул руку, расплескав несколько капель на колени. Девушка, не в силах ослушаться прямого, по её мнению, приказа, последовала примеру друга, держа свой стаканчик двумя руками, чтобы скрыть дрожь в пухлых пальцах.       Они сидели, уставившись на тёмную жидкость, как бы ожидая, что она вот-вот обратится в яд или вырвется наружу в виде дементора. Сделать глоток не решались ни первый, ни другая.       Октавия, меж тем, с тем же каменным видом долила чаю в свой стаканчик и отпила, глядя в окно. Уголок губ на мгновение сжался в чём-то, что могло бы стать усмешкой, если бы она всё ещё позволяла себе такие вольности. «Вот оно, наследие Блэков, — мелькнуло у неё в голове. — Даже чай предложить не могу, не вызвав панику.» Её маленький социальный эксперимент удался, продемонстрировав пропасть, которая отныне лежала между ней и всем остальным миром. Даже самый простой жест был обречен быть истолкованным как угроза или насмешка. Что ж. Так тому и быть. По крайней мере, они перестали перешёптываться.

***

      Большой зал звенел густым гулом, в котором тонули отдельные голоса. Октавия переступила порог, и пространство изогнулось вокруг, создавая незримый купол тишины в двух шагах от поступи. Она двигалась к столу Слизерина с отлаженной грацией погребальной процессии, чувствуя, как взгляды не столько видят её, сколько ощупывают, как если бы на её мантии остались пятна высохшей крови. Новое место оказалось на краю скамьи, в эдакой буферной зоне, в вакууме, который выжег своим молчанием даже запах жареной дичи и свежего хлеба. Она заняла его, как трон; спина струной, подбородок вздёрнут. Королева-отступница на развалинах собственного статуса.       Речь Альбуса Дамблдора, раздувшегося от новых учеников, доносилась обрывками, будто сквозь толщу воды. «…каждому предстоит стать гордостью факультетов…» — уловила она, и ирония сжала горло тугим узлом. Её сознание, отточенное на анализе ингредиентов, теперь расчленяло другую субстанцию — шёпот. Он струился по скатертям, переливался через кубки, шипел на стыке тарелок.       »…Блэк…» — отскакивало от готических сводов.       »…мать сама…» — долетало из-за спины.       »…Регулус, смотри…»       Блэк не нужно было смотреть на брата, ведь она и без того знала, где он. Знало её тело, выросшее в унисон с его телом. Знало периферийное зрение, улавливавшее знакомый силуэт в эпицентре верных ему людей. Регулус был статуей, идеальной в мраморной остроте черт. Молчание стало активным деянием, отрицанием её существования. Рядом с близнецом восседали хорошо знакомые слизеринцы — Барти Крауч-младший и Эван Розье. И если Регулус возвышался монолитом, чья невозмутимость давила, то Крауч реагировал иначе. Его внимание походило на щелчок затвора камеры, обернулось быстрым, сухим, лишённым всякой теплоты. Каштановые густые волосы падали на лоб неровными прядями, а в глазах, особенно тёмных для бледного лица, читалась не сплетничающая жажда, а холодная констатация факта. Длинные пальцы на мгновение замерли, сжав край рукава. Он не злорадствовал, и ведь даже не осуждал! Скользнувший через зал взор, нашедший Октавию, оказался тошнотворно безличным, как взгляд лаборанта, регистрирующего очередной образец с пометкой «дефектный». В её падении он не видел ни трагедии, ни феномена. Лишь подтверждение некоего непреложного закона, который он, Барти, давно для себя вывел: мир делился на сильных и сломленных. И теперь он просто переклассифицировал её в соответствующую категорию.       Октавия поймала этот взгляд-регистрацию и мысленно усмехнулась. Ах, Бартемиус! Существо, состоящее из одних нервных окончаний и холодного расчёта. Она всегда читала в нём нечто неуловимо чужеродное, не слизеринское в привычном понимании — не амбиции, отлитые в фамильную сталь, как у её рода, а нечто иное: голодный, почти механический интеллект, лишённый стержня морали или традиции. Он был похож на очень сложное и опасное измерительное устройство, которое только и умеет, что калькулировать чужую мощь и уязвимость. И теперь это устройство зафиксировало её падение, что являлось отдохновением после улюлюканья толпы, но оттого не менее оскорбительным. Ирония ситуации не ускользала от её острого ума. Этот странный, нервный юноша, этот живой прибор, был, пожалуй, единственным существом кроме неё самой, кому её братец доверял безоговорочно. Регулус, столь щепетильный в вопросах крови и чести, нашёл родственную душу в том, кто, казалось, был лишён души вовсе: лишь чистая, безжалостная логика. Возможно, именно эта хищная, незамутнённая сантиментами ясность и привлекала Регулуса, уставшего от вычурных фамильных интриг. Он развернулся к компании, демонстративно повернувшись к Октавии спиной. Дело закрыто. Мол, ещё одна многообещающая карьера, загубленная сентиментальностью. Пустая трата времени. Не его проблема. У него есть куда более важные дела, чем наблюдать за падением очередной бунтарки.       Эван Розье же был для Октавии живым напоминанием о той грани, которую она переступила. Ирония заключалась в том, что из всей свиты Регулуса именно с Эваном у неё когда-то существовала своя, отдельная от брата, территория нейтралитета, почти дружбы. Он был тем, с кем можно было обсуждать не только политику чистоты крови, но и сложности рунического перевода, или смеяться над чопорностью профессора Макгонагалл. Его преданность устоям была глубокой, выстраданной, основанной на искренней, поэтической вере в то, что их мир — это сложный и прекрасный гобелен, где у каждой нити есть своё издревле определённое место. Именно это делало его нынешнее поведение самым болезненным ударом. Он не глядел на неё с холодным любопытством, как Барти. Он глядел сквозь неё, обычно искрящиеся голубые глаза теперь оказались пусты, как заколдованное зеркало. В этом молчании сквозило не просто осуждение, а личная обида, чувство предательства, направленное не на абстрактную «измену принципам», а на неё — на Октавию, которая когда-то делила с ним банку лакричных палочек и жаловалась на скуку рождественских балов. Он был живым укором, воплощением той самой традиции, которую она не просто отвергла, но в глазах которой — в его глазах — растоптала их общее прошлое. Его преданность взглядам оказалась сильнее их приязни. А он по-прежнему сидел рядом с Регулусом, как страж порога, который Блэк сама когда-то помогала ему охранять.       Октавия подняла кубок. Не для того, чтобы пить. Чтобы ощутить тяжесть металла в руке, реальность, не зависящую от сплетен. Пальцы сомкнулись на позолоте с силой, способной переломить хрусталь. Она поставила его, не пригубив.

***

      Свет, пробивавшийся сквозь толщу чёрного озера, дробился на потолке спальни Слизерина тревожными бирюзовыми бликами. Воздух, пропитанный ароматом лавандовой пудры, казался вязким от невысказанного напряжения. Октавия, поправляя воротник у комода, ощущала на себе вес трёх пар глаз. Флора Кэрроу с каменным лицом методично укладывала русые волосы, голосом упорно игнорируя присутствие изгнанницы, глазами же — одаривая по меньшей мере тройкой непростительных. Рядом Мария Малфой, слившись в единый фронт молчаливого осуждения, особенно картинно перекладывала вещи на трюмо. То расчёской стукнет, то ящик толкнёт с психу. Исконно-малфоевская привычка: покажи своё нетерпение всем естеством и некоторым убытком в предметах быта.       Но в углу, у залитой бирюзой стены, стояла Пандора Розье. Её облако светло-русых волос и глаза цвета дымчатого кварца составляли разительный контраст с выстроенным строем подруг. Она не пыталась ни бросить вызов, ни демонстративно отвернуться, оттого спокойное присутствие само по себе становилось диссонансом в общем хоре неприятия. Сердце Октавии сжалось. Любимая Пандора. Их дружба, проросшая сквозь шесть лет лицемерия Слизерина, была для неё последним оплотом. Мысль о возможной потере, следующей за крушением семьи и разрывом с братом, вызывала почти физическую тошноту. Октавия отвернулась к комоду, делая вид, что ищет что-то в ящике; пальцы, обычно такие цепкие, внезапно утратили ловкость. Тихие шаги прервали её мучительное ожидание. Рядом возник знакомый аромат полевых цветов.       — Кажется, это твоё, — протянула Розье с дружелюбным кивком.       Октавия обернулась. В протянутой узкой ладони подруги лежала её забытая брошь для галстука — простая серебряная змейка. Этот до смешного обыденный жест, такой характерный для их прежнего общения, вызвал у Октавии внезапный приступ щемящей нежности. Она медленно взяла заколку. Мимолётное прикосновение пальцев оказалось красноречивее любых слов.       — Благодарю, — процедила охрипшим голосом Октавия. Сдержалась, дабы не прокашляться.       Пандора ответила лёгким кивком. В её дымчатых глазах не читалось ни осуждения, ни страха, лишь та же ясная, неизменная глубина. И в этот миг ледяная скорлупа, сковывавшая грудь Октавии, надломилась, подарив глоток воздуха. Мир сузился до размеров спальни, но в нём обнаружился единственный, нерушимый тыл.       Завтрак Октавия пережила точно под толщей воды: звуки доносились приглушённо, а взгляды скользили по ней скользкими щупальцами. Она уже готова была раствориться в утреннем потоке студентов, приняв одиночество как данность, когда чья-то рука уверенно обвила её локоть.       — Идём, а то Слизнорт сегодня, наверное, со шляпой из саламандровой чешуи, нельзя пропустить! — Пандора, не дав Блэк опомниться, уже тянула её за собой из Большого зала. Но едва они свернули в более пустынный коридор, её стремительный поток слов сменился тихой, но твёрдой интонацией. — Слушай, я видела, как на тебя смотрят. Особенно эта троица гадюк из нашей спальни. Если хочешь, я могу ненароком пролить на Малфой зелье, от которого она облысеет. Совсем ненадолго. Месяца на два.       Октавия не смогла сдержать короткий смешок. Рассеянно пробурчала:       — Превосходный план. Только представь лицо её отца. Или брата.       — О, он, наверное, решит, что это новый аристократический тренд из Франции, — парировала Пандора, однако взгляд стал на терцию серьёзнее. Она притормозила шаг. — Тави… Я же знаю, каково это. Когда все смотрят и шепчутся. Пусть и по другим причинам.       Она не стала уточнять, что имела в виду свою собственную репутацию «чудаковатой Розье» и эксцентричного возлюбленного. Это понимание висело в воздухе. Октавия молча кивнула, глядя на каменные плиты пола. Рассуждать о предательстве рода было куда проще, чем признавать эту простую, стыдливую правду: ей было больно. Унизительно больно.       — Знаешь, что мне сказал Ксено, когда я плакала из-за насмешек на третьем курсе? — голос Пандоры вновь приобрёл эфемерную задумчивость. — Он сказал: «Дорогая, если бы все видели мир одинаково, мы до сих пор считали бы, что солнце вращается вокруг плоской земли, покоящейся на трёх слонах». Глупость толпы вовсе не показатель твоей неправоты.       Октавия медленно выдохнула. Не без усердия проморгалась.       — Удобная философия для того, кто верит, что стоглавые улитки предсказывают погоду, — заметила она, но в её голосе уже не было прежней горечи, лишь знакомая Розье смягчённая ирония.       — А ты попробуй поспорь с улитками! — оживилась та. — В прошлый вторник они точно предсказали град. Не вдохновляет ли?       Они свернули за угол, и Октавия невольно замедлила шаг: впереди, у дверей кабинета зелий, стояла кучка слизеринцев седьмого курса. В подземельях стало особенно збко. Регулус, отгороженный от мира стеной из спин Эвана Розье и Барти Крауча, что-то тихо говорил, глядя в пергамент. Октавия почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались.       Пандора, не меняя выражения лица, тут же запустила новый словесный вихрь:       — Кстати о вдохновении! Ксено летом прислал сову с черновиком статьи про музыкальные свойства мандрагоры. Утверждает, что если записать их крик на плёнку и прокрутить задом наперёд, получится забытый гимн древних друидов! Мама, конечно, чуть не лишилась чувств, а я подумала… тебе не нужен, случайно, магнитофон? У меня их целых четыре, с недавних пор в тайне коллекционирую маггловские устройства.       Октавия с усилием перевела взгляд на подругу.       — И что же, по его мнению, друиды воспевали в этом гимне?       — Прелесть в том, что никто не знает! — воскликнула Пандора, ловко заслонив её собой от компании у двери. — Это же самое интересное — создавать смыслы самостоятельно!       Она произнесла это с такой лёгкостью, что Октавия невольно улыбнулась. В этом безумии была своя, особая ясность. Пандора не отрицала реальность, она просто настойчиво предлагала альтернативные версии, куда более увлекательные.       — Ладно, — Октавия расправила плечи, холодная маска снова скользнула на её лицо, но теперь это был сознательный выбор, а не рефлекс. — Тогда давай создадим смысл из того, что я сегодня не сбегу с этого урока и не спрячусь в укромном уголке.       — Отличный план! — Пандора сияла. Тонкие бровки взмыли на лоб в искреннем восторге. — А после занятий зайдём в оранжерею? Там, говорят, распустился новый сорт паутинных роз. Говорят, их аромат заставляет вспоминать самые светлые моменты жизни. Хотя, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — если честно, мне больше нравится версия, что они просто пахнут лимонным пирогом.       Октавия кивнула, и на секунду ей показалось, что она и правда чувствует этот запах — тёплый, простой, уютный. Возможно, это и было её личным заклинанием Патронуса. Не серебристая дымка, а упрямая, как сама Пандора, уверенность в том, что даже в самом тёмном лесу можно отыскать лунных телят и розы, пахнущие лимонным пирогом.       Дверь в кабинет зельеварения отворилась, впуская волну насыщенных ароматов. Запах был знакомым до боли: горьковатая сердцевина корня мандрагоры, терпкий дубовик, сладковатая горечь сушёных трав — аромат дома, которого у неё больше не было. Сводчатый потолок терялся в полумраке, стены украшали ряды блестящих медных котлов и банок с заспиртованными ингредиентами, напоминавшими странные плоды.       Профессор Слизнорт, сияющий в расшитой звёздами мантии, встретил их у своего стола, как импресарио дорогих гостей.       — Мои звёздочки! — возгласил он, и его брюхо, подрагивая, предвосхищало речь. — Седьмой курс! Цвет магической мысли Британии!       Его взгляд, масляный и цепкий, скользнул по рядам, на мгновение задержавшись на Октавии. Не было ни осуждения, ни откровенного презрения — лишь быстрая, профессиональная переоценка её стоимости. Казалось, профессор мысленно перекладывал карточку из папки «многообещающие наследники» в «интересные кадры с подпорченной репутацией». Но даже это было сделано с видом гастронома, разглядывающего необычный, но потенциально вкусный плод.       — После лета, проведённого в, хм, разнообразных занятиях, нам необходимо вернуть вашим пальцам былую уверенность. А потому начнём с твёрдой классики. Сыворотка Правды!       По залу прокатился сдержанный ропот. Слизнорт поднял пухлую руку, призывая к тишине.       — О, не притворяйтесь, будто забыли! — укоризненно покачал он головой, отчего густые седые бакенбарды колыхнулись. — Мы уже затрагивали её основы в прошлом году. Сегодняшнее занятие станет для меня… индикатором. Лакмусовой бумажкой, показывающей, кто из вас не растерял за лето драгоценные знания, а кто, — он многозначительно покосился на пару сонных гриффиндорцев, — позволил своему уму изрядно запылиться.       Октавия возрадовалась напряжению, всколыхнувшему кровь в венах. Азарт пьянил. Она машинально провела пальцами по шероховатой поверхности стола, вспоминая отточенные движения. Здесь, среди котлов и реторт, она всё ещё что-то значила. Здесь её ум был единственным истинным наследием.       — Рецепт, как вы помните, требует безупречной точности, — продолжал Слизнорт, рассеянно поглаживая свою богато расшитую мантию. — Малейшее отклонение и ваша сыворотка превратится либо в безвредный чай, либо… в весьма неудачный слабительный эликсир. Котлы и ингредиенты ждут вас. И помните, — он улыбнулся сладкой, но недвусмысленной улыбкой, — я буду ходить и смотреть. Очень внимательно смотреть. Помните, — продолжил профессор, мягко поглаживая свою бороду, — эта субстанция не терпит суеты. Она требует от варящего абсолютной внутренней ясности. Малейшая фальшь в движениях — и эликсир откровения превратится в жалкое подобие, способное разве что вынудить собеседника рассказать о своих гастрономических предпочтениях. Приступайте.       Пандора, заняв место рядом, тут же погрузилась в изучение своего котла, словно пытаясь разгадать его сокровенные тайны.       — Абсолютная ясность, — прошептала она, задумчиво вращая в руках веточку волчьего лыка. — Интересно, считается ли ясностью мысль о том, что волосы профессора напоминают разворошенное гнездо? Или это, наоборот, помеха?       Октавия не ответила, вся уйдя в ритуал приготовлений. Движения, лишенные суеты — отмеренная порция ледяной родниковой воды, точный взмах палочки для розжига. Пока Пандора с философским видом наседала над выбором между чесноком и дудником, Октавия уже вводила в свой раствор толчёный горный хрусталь. Жидкость послушно замерцала, обретая глубину.       Тень Слизнорта на мгновение заслонила свет.       — Безупречное начало, мисс Блэк, — ободрительный шёпот профессора прозвучал прямо у уха. — Видно, что ваше… нынешнее положение не лишило вас дара концентрации. Приятно видеть стойкость перед лицом житейских бурь.       Он двинулся дальше, оставив после себя шлейф двусмысленности. Октавия ощутила, как под маской бесстрастия закипает ярость. Даже здесь её принуждали играть по чужим правилам!..       Пандора, едва ли не запнувшись о клубы гнева подруги, тут же отвлекла внимание:       — Профессор! А если добавить щепотку порошка лунного камня, можно ли заставить сыворотку действовать только на определённые темы?       Слизнорт фыркнул, но в его глазах блеснул интерес:       — Любопытная гипотеза, мисс Розье! Хотя лунный камень, скорее, вызовет склонность к лирическим отступлениям… но кто мы такие, чтобы ограничивать полёт научной мысли?       Пока профессор увлечённо объяснял тонкости модификации рецепта, Октавия позволила взгляду скользнуть по соседнему столу. Регулус работал с отрешённой точностью автомата. Худые пальцы, так похожие на её собственные, двигались с той же выверенной грацией. Рядом Барти Крауч что-то чертил на пергаменте, пока котёл испускал едва заметные спирали иссиня-чёрного дыма. Их взгляды встретились на мгновение — и на этот раз Октавия не отвела глаз. Пусть видит. Пусть все видят.       Спустя час изнуряющей принципиальности Блэк добавила финальный компонент — каплю крови, взятую из безымянного пальца. Жидкость в котле вспенилась, на мгновение окрасившись в цвет старой меди, а затем застыла, превратившись в субстанцию абсолютной, бездонной прозрачности. Сыворотка правды была готова.       Пандора с почтительным благоговением всмотрелась в творение Октавии. Профессор Слизнорт, между тем, не отказывал себе в одобрительных рукоплесканиях:       — Превосходно! Просто восхитительно! — малахитовые глаза блестели, скользя по трём конкретным котлам. — Три работы, выполненные с абсолютным пониманием сути рецепта, но каждая с собственным акцентом. Лаконичная точность мистера Крауча, безупречная каноничность мистера Блэка и радикальная чистота мисс Блэк.       Он сделал паузу, давая классу оценить его слова. Слизнорт, завершив обход, воздел руки, призывая к тишине. Взгляд Октавии сам потянулся к брату. Короткий, неровный порыв. Мгновенная надежда, что общее признание хоть на миг растопит лёд. Ответа не последовало. Профиль Регулуса оставался обращённым к профессору, застывшим в вежливой отстранённости, хотя едва ли он один занимал этот алхимический Олимп. Опуская глаза, Блэк наткнулась на другое внимание. Барти Крауч сидел, подперев впалую щёку рукой, и вперился в знакомую угрюмость младшей Блэк с ленивым, кошачьим любопытством. Уголок рта дёрнулся в намёке на усмешку, когда Бартемиус провёл взглядом от лица Октавии к неподвижной спине Регулуса. Переплетение не наблюдения, а весёлого, непочтительного понимания ситуации: ну что, опять мимо? Он поймал её взгляд, дерзко поднял бровь и наконец отвернулся, будто нашёл в этой семейной драме забавный эпизод.       — Именно такие образцы и должны пополнять наши запасы. Остальным, — прогромыхал поучительно Слизнорт, взывая к ученикам, — есть к чему стремиться. Советую понаблюдать за техникой успешных однокурсников. А теперь сдаём флаконы и не забываем убрать рабочие места!

***

      После уроков оранжерея встретила девушек влажной рыхлой почвой и терпкой сладостью растений. Под стеклянными сводами, пронзёнными косыми лучами заходящего солнца, витал сонный, пьянящий аромат. И правда, в дальнем углу, оплетая старую каменную арку, цвели призрачно-белые паутинные розы. Их лепестки, и впрямь похожие на тончайшую пряжу, казалось, светились изнутри в сгущающихся сумерках.       — Видишь? Я же говорила! — Пандора, присев на корточки, осторожно провела пальцем по бархатистому бутону. — Они и правда пахнут… не лимонным пирогом. Скорее, воспоминанием о чём-то очень хорошем. Как первая летняя гроза или свежее постельное бельё.       Октавия молча стояла рядом, позволяя аромату омывать своё сознание. Он не вызывал в памяти ярких картинок, лишь смутное чувство покоя, давно забытое ощущение безопасности. Она вдыхала его полной грудью, стараясь удержать, впитать эту хрупкую благодать. Подруги провели там, может, час, может, больше. Пандора без умолку рассказывала о планах Ксенофилиуса разводить в саду стонущие кактусы, а Октавия слушала, изредка вставляя замечания, и смотрела, как последний солнечный луч играет в каплях влаги на паутинистых лепестках. Когда Розье наконец утащила её ужинать, Октавия чувствовала себя чуть более цельной. Но покой, обретённый среди роз, спал наваждением. После ужина, отведя подругу в гостиную, она не задержалась во мраке подземелий. Вместо этого ноги Блэк сами понесли её прочь от людных коридоров, по знакомому, выверенному за годы маршруту: через потайную дверь за гобеленом с танцующими троллями, вверх по узкой, пыльной винтовой лестнице, на маленькую площадку у огромного арочного окна в одном из заброшенных крыльев замка.       Её убежище, за лето насытившиеся пылью. Пришлось привстать на носках, дабы открыть скрипнувшую форточку под потолком. Октавия присела на подоконник, засунула руку в потайной карман рюкзака и извлекла тонкую сигарету и зажигалку. Ещё одна привычка, перенятая в те несколько сумасшедших летних недель, что она провела, прячась на конспиративной квартире Сириуса. Он, смеясь и отплёвываясь, учил её закуривать, бормоча что-то о «стоящем навыке, почерпнутом некогда праведной сестрёнкой у магглов».       Пламя зажигалки осветило хмурый прищур свинцовых глаз. Первая затяжка обожгла лёгкие горьковатым жаром, уже знакомым и от того блаженно спасительным. Дым, смешиваясь с холодным воздухом, струился в темноту. Внизу раскинулись тёмные кроны деревьев запретного леса, а над головой бесстрастные, ледяные точки звёзд. Она просидела так до самого отбоя, куря одну сигарету за другой, слушая, как ветер завывает в башенках замка.       Завтра предстояло нырять в логово обязательств выпускного курса — объясняться с Макгонагалл о «корректировке учебного плана». Это знание гнало Октавию в подземелья, где сырой камень и вечный полумрак как-то притупляли остроту предчувствий. Недосып последних недель сделал её сознание зыбким, как тонкое стекло; каждый шорох отзывался в висках назойливым эхом, а тени изгибались в знакомые, враждебные силуэты. И когда позади, разрезая гулкую тишину, прозвучало отрывистое «Блэк!», её тело взорвалось адреналином раньше, чем ум успел обработать сигнал. Резкий разворот на высоком каблуке, спина, с силой прижавшаяся к стене, и палочка в выброшенной вперёд руке — всё это заняло долю секунды. Дыхание перехватило, в ушах зазвенело.       Перед ней стоял Бартемиус Крауч, освещённый дрожащим светом факела. Он не отшатнулся от направленного в грудь оружия, напротив, его осанка выражала почти театральное любопытство. Широко раскинув руки в преувеличенно-беззащитном жесте, он издал низкий смешок.       — Боже, Блэк, — бархатисто-насмешливое. — Прошу прощения за столь вульгарное вторжение в ваше… уединение, мадмуазель. Но не соблаговолите ли вы проследовать в объятия Морфея, как того требуют правила этого скромного заведения?       Октавия сглотнула, пытаясь придать голосу твёрдость, да зашипела гневно:       — Бартемиус, обязательно было подкрадываться?       — Подкрадываться? — Крауч приложил руку к груди с преувеличенной обидой. — Милая Октавия, я здесь уже добрых пять минут. Ты прошла мимо меня, уронила пергамент, наступила на собственную мантию и чуть не столкнулась с Кровавым Бароном. — Он одобрительно покачал головой. — Потрясающая концентрация. Уверен, если бы я привязал к ноге консервные банки, ты бы приняла этот перезвон за музыку сфер. Префектский долг, знаешь ли, заставляет обращать внимание на ночных сов. Особенно когда они так эффектно вращаются на лету.       Блэк на короткий миг зажмурилась, почувствовала, как жар разливается по щекам. Этот безупречно вежливый тон с отчётливыми нотками насмешки никогда не доводил до чего-либо хорошего, уж Блэк могла заявить со всей степенностью слизеринки!       — Я засиделась над фолиантами в библиотеке, префект, — сквозь зубы выдавила Октавия, не отводя взгляда. Картинный прищур карих глаз Бартемиуса выводил на самые низменные желания. Например, приукрасить всё это дело славным фингалом. — Потеряла счёт времени.       Крауч медленно достал из складок мантии свиток с баллами. Его движения были театрально-размеренными.       — Увы, даже академическое рвение имеет свои границы, — с напускным сожалением произнёс он, делая отметку. — Слизерин минус пять баллов. Нарушение комендантского часа.       Он сверкнул ей улыбкой, в которой читалось скорее удовольствие от игры, чем досада.       — А теперь, мисс Блэк, позвольте сопроводить вас до гостиной. Не сомневайтесь в моей галантности, я доведу вас до самого порога.       Блэк воздержалась, дабы не заверить, что перспектива терпеть сына чинуши до порога вовсе не прельщала. Они двигались по спящему замку, шаги рождали разное эхо — её торопливое и отрывистое, его ровное и неспешное. Барти шёл с развязной грацией; мантия лежала безупречным серебристо-зелёным водопадом. При свете факелов каштановые волосы отливали огнём, а на губах застыла та же неуловимая кривая улыбка, будто он разгадал забавную шараду и теперь наслаждался её сутью. Октавия ощущала присутствие префекта за спиной как физическое давление. Плечи её были неестественно подняты, пальцы судорожно сжимали ткань мантии. И откуда он взялся?! Ни разу за шестой курс Октавия не удосужилась попасться на глаза Бартемиуса после отбоя, а тут как тут!.. Блэк пыталась дышать ровно, но воздух казался неподатливым. Внутренний монолог крутился вокруг одного: сохранить остатки достоинства.       — Знаешь, — негромко окликнул Крауч, — я всегда восхищался архитектурой Хогвартса. Эти бесчисленные потайные лестницы… одни ведут в гостиные, другие — в библиотеку. А некоторые — прямиком в обсерваторию, если, конечно, знать правильный пароль.       Он сделал паузу, позволив словам просочиться в сознание.       — Странно, что ты выбрала для ночных бдений именно забытые богом коридоры. Хотя, пожалуй, это логично… в нынешних обстоятельствах сложно претендовать на места с лучшим видом.       Октавия застыла на месте. Она медленно обернулась. Разум обдало огнём удушливого раздражения.       — Повтори, — уклончиво произнесла она, не скрывая стального требования в голосе.       Бартемиус невозмутимым хищником приподнял бровь.       — Я сказал, что некоторые места в замке требуют особого статуса. А забытые Мерлином места… они гостеприимны ко всем. Не правда ли?       Он видел, как холодный огонь в глазах Блэк выжигал последние следы неуверенности, как каждый мускул был подчинён железной воле, не позволяющей сорваться на крик. На лице Крауча застыло выражение человека, наблюдающего исключительно занимательный эксперимент, где чашки Петри — это её черты, а химическая реакция — сдержанная ярость, кипящая под ледяной поверхностью. Уголки рта дёргались в сдержанном спазме удовольствия, будто он вкушал изысканное, острое блюдо.       Барти замер, восторгом цепляясь за всплеск адреналина в натянутых мышцах на тонкой шее Блэк. Этот хрупкий переход от контроля к ярости, знакомый каждой тенью, что ложилась под грифельными глазами от бессонных ночей. Он ждал катарсиса — того момента, когда её холодное презрение наконец взорвётся отвращением. Низменной истерикой брошенного ничтожества.       Но вместо взрыва произошло обратное. Октавия не двинулась с места, лишь её дыхание выровнялось, став глубже и тише. Напряжение не ушло, оно кристаллизовалось, превратилось в нечто твёрдое и неуязвимое. Она не погасила гнев, а впитала его, как губка впитывает яд, и в поступи Блэк не осталось ничего, кроме бездонного, отстранённого спокойствия.       — Время и впрямь позднее, Бартемиус, — известила любезной констатацией. — Не стоит медлить. Поспешим?       Внутри Барти что-то переломилось. Эта прокажённая королева обернулась в свою важность, как в болеро. Право слово, а что он ожидал? Он-то жаждал трещин, слюды, скандала, живого места, куда можно вставить жало. А она взяла да и надела на себя все свои былые регалии, словно не она сама их и растеряла. Этот внезапный переход от взвинченной совы к ледяному монументу — чёрт возьми, это было… изобретательно. Раздражение закипело в нём едкой щелочью. Она украла у него момент, этот сладкий миг падения, который он уже предвкушал. Но подлинная ярость пришла следом, жгучая и почти животная: значит, Октавия Блэк ещё не сломлена. Значит, под этой облезлой позолотой всё ещё скрывается стальной сердечник. Игра, которую Бартемиус считал блицкригом, внезапно обещала затяжную осаду. Какое, в сущности, наслаждение!       — Как пожелаешь.