Это пройдет

Бывают дни, которые не задаются с самого утра. Так вот и сегодня. Старый видавший виды айфон поймал глюк, перезагрузился и удалил поставленный будильник, от этого Вадим и опоздал на работу. Арсен, хозяин нескольких точек по продаже телефонов, часа пол орал на Вадима, крыл его таким трехэтажным матом, что уволиться бы, только Вадим там даже официально устроен не был. Переехал недавно, и деньги нужны, а брать без прописки отказывались. Вот и вышел на Арсена по объявлению, и уже месяц как продавал б/ушные телефоны сомнительного происхождения, клеил пленки на экран, устанавливал программы, чинил по мелочи. Больше по видео из ютуба — технического образования у Вадима не было — или же по наитию. Иногда выходило — тогда платили, иногда приходилось, извинившись, отдать телефон обратно. Работа непыльная, да и в течение дня время было, чтобы поискать что-то по профилю, только каждый раз даже до собеседования не доходило. «Прописка?» Не было. И зло такое брало, ведь не иностранец же, а гражданин. Какая кому разница, по какому городу он по документам проживает? Оказалось, большая. Поискать бы варианты съема жилья с пропиской, только с этим было все и проще, и сложнее одновременно. Нужны были деньги, а денег не было. Оставалось сжать зубы покрепче, терпеть скотское обращение Арсена и откладывать. С другой стороны, ребята в ТЦ были хорошие. Если клиентов мало, то и словом перекинуться можно, да и попросить приглядеть за местом всегда вариант, когда в туалет собрался или если бы на собеседование позвали. Пока не звали. Как на зло, дома закончилась еда, и во время короткого обеденного перерыва — полчаса — Вадим решил сходить в магазин. Не в супермаркет с элитными биопродуктами, что был в их ТЦ — это не по карману, а дальше по улице, попроще который. Взял макароны, майонез, дешевый сыр по акции, и вот изысканный ужин почти готов. Сварить осталось. Настроение даже улучшилось, да и день выдался неожиданно теплый, солнечный, и Вадим, жмурясь на солнце, скорость посбавил, наслаждаясь хорошей погодой. А на пути внезапно встала какая-то толпа, кричащая, скандирующая, потрясающая плакатами. Нахмурившись, Вадим подошел ближе, пытаясь рассмотреть, что написано на листе. Накалякано как-то и никак не разобрать, но вот кто-то закричал, и все бросились врассыпную. «Машина?» — не к месту подумал Вадим, слишком медленно обернулся и уперся взглядом в ОМОН. И в голову ведь не пришло, что он в опасности — Вадим-то не сделал ничего плохого, он даже не понял, против чего народ протестовал. Открыл было рот, чтобы объясниться, только не успел. Ударили по голове до звона в ушах и черных мушек перед глазами. Следующая вспышка боли взорвалась чуть выше щиколотки, потом разлилась по боку — Вадим закричал, и его ударили по уху. В ушах снова зазвенело, а потом автозак, мрачные коридоры и одиночная камера. Бывают дни, которые не задаются с самого утра. Сегодня был именно такой день. Вадим сидел в мрачной камере на грязном, покрытом пятнами матраце, что брошен поверх панцирной сетки. Холодно было и влажно. Пахло плесенью. Не обращая внимания на его возмущения, потом просьбы, личные вещи у Вадима забрали, и, сколько прошло времени, оставалось только догадываться. Может, час; может, несколько. А может, в пустой серой камере мозгу настолько не за что было зацепиться, что прошла лишь пара минут, показавшаяся вечностью. Куртку у Вадима забрали. Заставили вытащить шнурки из кроссовок и капюшона толстовки. Ремней Вадим не носил. В джинсах и легкой худи было холодно, и Вадим обнимал себя руками, гладил по предплечьям, уговаривал самого себя, что все хорошо. — Я ничего не сделал, — шепотом повторял он вслух, чтобы не сойти с ума от звенящей тишины. — Я же ничего не сделал. Когда Вадим больше не чувствовал пальцев ног, с лязгом открылась дверь. — Одинцов, на выход. Сердце радостно забилось. «Наконец-то!» Только счастье в душе играло не долго. Когда тем же холодным голосом его заставили вытянуть руки и защелкнули на них наручники, сердце упало. Стало ясно, что еще не конец. Значит, придется объясняться, убеждать, а это страшнее всего. Не твою вину будут доказывать, а, наоборот, ты будешь клясться в своей невиновности. С облегчением Вадим подумал, что даже хорошо, что Арсен с утра наорал — объяснит полицейским, что все время Вадим был на работе и ничем таким заниматься просто не мог. Настроение немного поднялось, когда в душе расцвела надежда на хороший исход. Без особого страха Вадим позволил отвести себя по коридору в удаленный кабинет, где только стол, два стула по обе стороны и заколоченное крошечное окно под потолком. Вадима грубо усадили на стул, бросив короткое «жди». А через несколько минут в кабинет зашел одетый по форме мужчина средних лет. Слишком долго находившись в пустой серой камере, Вадим против воли вцепился взглядом в единственное яркое пятно за все время. У мужчины жесткие черты лица и средне-русые волосы. На висках седина, а на погонах одна звезда. Тот холодно глянул на сидящего Вадима, обернулся к двери и крикнул: — Что это такое, мля?! Сикорский, мать тво-ою, какого хера все помещение прокурено?! Названный Сикорский, который и привел Вадима, зашел в кабинет, вытянулся в струнку и затараторил: — Простите, товарищ майор. Вартанов допрашивал с утра. Блекло-голубые глаза сузились. — И с хера ли не проветрено? У Сикорского забегали глаза. — Лезь теперь сам, мля! Подста-авил стул, и вперед! Акающая тянущая гласные манера говорить нервировала — Вадим уже основательно вспотел: струйки холодного липкого пота стекали по бокам, стало мокро и в паху. Сикорский тем временем забрался на стул — тот опасно покачивался, пока лейтенант тянулся к щеколде. Ту явно заклинило, и Сикорский краснел, пыхтел, налегал, когда, наконец, что-то щелкнуло, и в кабинет ворвался свежий воздух. Стылый такой, немного пахнущий снегом, как бывает вечером. «Столько времени прошло», — поразился Вадим. А Сикорский тем временем слез и собрался уже уходить, когда майор его остановил. — А мне теперь, мля, сидеть, где ты потоптался? Сикорский выглядел испуганным. — Никак нет, товарищ майор! — выпалил он и принялся водить ладонями по сидушке. — Все, отставить, — раздраженно приказал майор. Лицо Сикорского вспыхнуло облегчением, тот кивнул и поспешил выйти. Майор же подставил стул ближе к столу и, не глядя на Вадима, раскрыл папку. — Одинцов Вадим Алексеевич, — зачитал он. — Тридцать шесть полных лет. Не работает. Регистрации по городу не имеет. Колкий взгляд светло-голубых глаз пригвоздил Вадима к спинке стула. На таком расстоянии Вадим видел тонкую сосудистую сетку на белках — из-за сигаретного дыма или же от недосыпа. На лбу неглубокие морщины, а вот ни в уголках глаз, ни у губ ни намека на складки. Взгляд тяжелый, не выдержать, и Вадим опустил глаза. — Ну, рассказывайте, Вадим Алексеевич, как вы вышли на протест? Участвовали в организации? Горячей волной обожгло внутренности: не только участие ему пытаются приписать, а организацию?! Зеленые глаза Вадима нервно забегали. Собирался он говорить спокойно и уверенно, ведь не виноват ни в чем, только вот при реальной опасности, всю его решимость как ветром сдуло. — Я на работе целый день был, — взмолился он. — В ТЦ «Галерея». Позвоните моему работодателю, Карапетяну Арсену Ашотовичу. Окрыленный тем, что майор пометил имя на листе бумаги, Вадим продиктовал и личный номер Арсена. Обрадовался, что так все хорошо получилось. Арсен его видел с утра, видели и другие ребята, его соседи по торговому месту. Закончив писать, майор постучал ручкой по столу. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Мерно, сводя с ума. — Пользуетесь запрещенными экстремистскими сервисами, да, Вадим Алексеевич? Дернувшись всем телом в сторону от майора, который сверлил его своим тяжелым взглядом, Вадим непонимающе выдохнул: — Ч-что? Майор снова постучал ручкой по столу. — Инстаграм, — ровно объяснил майор. — Организация, признанная экстремистской. Внутри все похолодело от ужаса, а майор между тем продолжил: — Помните, какие посты лайкали? На какие темы? Вадима трясло. Он лихорадочно вспоминал, что такого мог лайкнуть. Как любой обычный человек, он то на работе, то перед сном бездумно листал ленту — что-то смешнее, что-то явно для зумеров. Какие-то рилсы Вадим лайкал, что-то даже сохранял, только сейчас никак не вспомнить, что именно. Неужели он смотрел что-то запрещенное? Политические новости? Дискредитация власти? Вряд ли. Такие серьезные вещи только настроение портили — в новостях их хватало. Только уверен Вадим не был. Вдруг что-то попалось, и он на автомате лайкнул? «Черт…» — Я ничего такого не смотрел! — с заметным отчаянием в голосе попытался оправдаться Вадим. Взгляд майора колол северным ветром с ледяной крошкой. — Значит, что-то все-таки смотрели. От ужаса, что его слова можно вот так выкрутить, Вадим только рот открыл и на спинку стула откинулся. Испуганными распахнутыми глазами он смотрел на майора, а тот внезапно громко потребовал: — С кем протесты организовывал, мразь?! Говори, гнида, а то пальцы нахуй перебью, чтобы херь всякую постить желания не было! По-настоящему испугавшись, Вадим втянул шею в плечи, сжался весь, а сам лихорадочно думал, что он такого постил. Ведь не было же ничего! — Я ничего не организовывал! — с отчаянием воскликнул он. — Я просто мимо шел. Майор смотрел без интереса. — Все мимо шли, — ровно сказал он и, откинувшись на спинку стула, снова начал стучать ручкой по столу, мерно, ритмично. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. — Значит, не хотите сотрудничать, Вадим Алексеевич, — протянул майор. Внутри все сжалось. — Допрашивать, значит, будем. Острый взгляд прозрачных глаз — в нем ни капли сострадания, даже намека на жалость не было. — Ты же понимаешь, что у нас есть методы, чтобы заставить тебя говорить? И тут в цепочку сложились все те жуткие вещи, что читал Вадим: о бесправности задержанных, о безнаказанности допрашивающих. Больше всего поражали пытки водой, только вот мозг отказывался верить, что такое может произойти с ним. С кем-то другим — да, в какой-то другой стране или даже в другое время. В прошлом, когда пытки были обычным делом. Сейчас же его никто не станет пытать? «Ведь не станут же?» Не понимал еще Вадим, что холодный равнодушный взгляд майора был красноречивым ответом. Тот коротко глянул за запястье левой руки, на которой блеснули золотом наручные часы. — Время позднее, Вадим Алексеевич. Давайте не будем задерживать ни вас, ни меня. Вот, — перед Вадимом оказался лист А4 с мелким печатным текстом, — надо подписать, и можно будет поужинать и на боковую. Страх обжег внутренности кислотой, когда Вадим водил глазами по тексту, перечитывая одни и те же строчки раз за разом. Не верил он, что так бывает, ведь на листке А4 мелким шрифтом было его чистосердечное признание в организации ряда протестов. — Нет, — Вадим замотал головой. — Я не буду этого подписывать! Я не делал ничего! Майор же смотрел тяжело, исподлобья, и уголки его губ поползли вниз. — Прошу вас, товарищ майор, позвоните Арсену Ашотовичу! В надежде договориться с полицейским Вадим сложил руки в жесте мольбы перед грудью и слезящимися глазами посмотрел на майора. — Моему работодателю позвоните, пожалуйста. Он скажет, что я был в это время на работе. Прошу вас, товарищ майор. Пожалуйста! Светло-голубые глаза сузились, но майор ничего не сказал. Встал, подошел к двери, постучал. — Уводите, — сказал он появившемуся Сикорскому. — И не забудьте ужином накормить. Робкая, но все же надежда скрасила оставшийся вечер. И хоть каша на ужин была пересолена, и воду ему дать забыли, Вадим верил, что завтра все закончится.