Записи Петра Андреевича Гринева.

Глава I Не стану описывать вновь ужас той ночи, когда Белогорская крепость пала. Смерть добрых комендантов, Мироновых, до сей поры отдается в моем сердце горьким эхом. Судьба, столь милостивая ко мне, сохранила мне жизнь, но вручила ее во власть того, в ком я должен был видеть лишь врага и разорителя отечества — Емельяна Пугачева. Смятение души моей было велико. С одной стороны — долг присяги и память о возлюбленной моей, Марье Ивановне, укрытой у попадьи и пребывавшей в смертельной опасности. С другой — странная, необъяснимая привязанность, которую сей государственный злодей оказывал ко мне, Гриневу, ничем не заслуженная, кроме подаренного когда-то в степи заячьего тулупчика. В первую ночь после взятия крепости я был помещен в той же светлице, где прежде обитал, но уже не как хозяин, а как почетный пленник. У дверей стоял караул. Я не сомкнул очей, прислушиваясь к дикому веселью мятежников и думая о Маше. На рассвете дверь отворилась, и вошел — сам он. Пугачев был один. Лицо его, свирепое и важное накануне при народе, теперь выражало какое-то задумчивое утомление. — Что, барин? — молвил он, садясь на лавку. — О душе, знать, печешься? Аль о крале своей, дочке комендантской? Я вздрогнул, но счел за лучшее не лгать. — Государь, — сказал я. — Жизнь моя в твоей воле. Помиловать — помилуй, казнить — казни. Но не требуй того, что противно чести моей и совести. Дочь капитана Миронова невеста мне. Она сирота и невинна. Не погуби ее. Он смотрел на меня пристально, и в глазах его, быстрых и огненных, читал я не одно лишь любопытство. — Любо мне, что ты не врешь, — наконец произнес он. — Ишь ты, какой правдивый! Многих я за правду вешал, а тебе она к лицу. Не трону я твою голубку. Скажи лишь, любишь ли ты ее как душу свою? — Больше жизни, — отвечал я искренно. — А коли так, — Пугачев усмехнулся как-то криво, — то и береги ее. А то неровен час, мой народ глуп, может обидеть. А ты, Петр Андреич, человек молодой, горячий. Не сидеть же тебе тут, в четырех стенах. Поедешь со мною. Будешь при мне, как ординарец. Может, и впрямь служить мне станешь, не за страх, а за совесть. Сердце мое сжалось от сего предложения. Но разум подсказывал, что отказом я не только погублю себя, но и лишу Машу последней защиты. И сия мысль, равно как и некая темная, неисповедимая сила, влекшая меня к сему страшному человеку, заставила меня склонить голову. — Как повелишь, государь. — Вот и ладно! — вскричал он, и лицо его просияло. — А теперь пойдем. Покажу тебе, какая сила за мной стоит. Глава II Так началась моя странная жизнь при особе Пугачева. Я стал свидетелем его побед и редких неудач, видел, как толпы народа приветствовали его как «истинного батюшку», и как жестоко расправлялся он с теми, кто оказывал сопротивление. Всякий раз он смотрел на меня, словно ожидая моего одобрения или осуждения. И часто по вечерам, когда советники и есаулы расходились, он призывал меня к себе в кабинет или походную палатку.Беседы наши были удивительны. Он расспрашивал меня о Петербурге, о науках, о жизни при дворе, о которой имел самые смутные понятия. Я, со своей стороны, не мог не дивиться его природному уму, сметливости и той дикой, но мощной поэзии, которая заключалась в его речах.— Вижу я, Петр Андреич, — говаривал он, хмуря свои черные брови, — что ты меня за злодея почитаешь. А по-моему, я тот же государь, что и ваша императрица. Только я — для народа, а она — для бар. Кто из нас правей, еще поглядим. Однажды ночью, когда мы были в походе, он был особенно задумчив. Погода стояла ненастная, ветер выл в степи, словно голодный волк. Мы сидели в его кибитке, и он, отпивая из стакана вина, вдруг спросил: — Скажи-ка, барин, читал ты много книг. Бывает ли такая дружба меж людьми, чтобы один за другого в огонь и в воду? Не по родству, не по расчету, а так… по душе? Вопрос сей поразил меня. — Бывает, государь, — отвечал я. — В старинных романах и в жизни… — В жизни! — перебил он с жаром. — Вот именно! Я таким людям цену знаю. Вот ты, к примеру… Я тебя с первого взгляда, в той буран, приметил. Глаза у тебя ясные, взгляд прямой. Не предашь. Мне такие нужны. А то кругом — кто из страха, кто из корысти. Он замолчал, и воцарилось молчание, напряженное и многозначительное. Я чувствовал, как что-то невысказанное витает в воздухе между нами. Сердце мое билось смутно и тревожно. — Жаль, что ты не наша вера, да не нашей крови, — тихо добавил он, и взгляд его, полный какого-то огненного уныния, пронзил меня до глубины души. — А то бы… Да что уж! В ту ночь я долго не мог заснуть. Образ Марьи Ивановны, чистый и далекий, как звезда, боролся в моей душе с новым, страшным и властным чувством, которое внушал мне этот человек. Я чувствовал, что попал в омут, из коего нет и не будет спасения. Глава III Прошло несколько недель. Мы стояли в одной из захваченных усадеб. Пугачев занял лучшие покои, мне же была отведена комната по соседству. Слух о милости «государя» ко мне, дворянину, уже расползся повсюду. Одни смотрели на меня с подозрением, другие — с подобострастием. Савельич, мой верный слуга, не уставал ворчать, видя мое странное положение, но, благодарение Богу, был в безопасности. В тот вечер Пугачев устроил пир. Пили много, и он, обычно крепкий на вино, на сей раз изволил изрядно повеселиться. Когда гости разошлись, он приказал мне сопровождать его в опочивальню. Войдя в комнату, он сбросил с себя расшитый кафтан, остался в одной белой рубахе, подпоясанной шелковым кушаком. Лицо его было бледно, глаза горели лихорадочным блеском. — Ну, Петр Андреич, — начал он, тяжело дыша, — вот мы и поговорим по душам. Скажи мне, за что ты меня, вора и злодея, жалуешь? — Я не жалую тебя, государь, — отвечал я с твердостью. — Но признаю, что обязан тебе жизнью. И сие признание для дворянина есть долг чести. — Честь! — горько усмехнулся он. — Ваша честь вам велит презирать таких, как я. А по-моему, честь — это быть верным тому, кто тебе душу положил. Я тебе жизнь подарил. А что ты мне подаришь? Он подошел ко мне вплотную. Я почувствовал жар, исходивший от его тела, и запах вина и пота. Я отступил на шаг, но спина моя уперлась в косяк двери. — Государь… Я служу тебе верой и правдой, как обещал. — Мало! — прошептал он страстно, и его рука, сильная и шершавая, легла на мое плечо. — Службы твоей мне мало. Души твоей хочу, Петр Андреич. Понял? Всей души твоей! Я пытался что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле. Его лицо было так близко, что я видел каждую морщинку вокруг его горящих глаз, каждую искру в его черной бороде. Ужас и какое-то доселе неведомое мне сладостное смятение овладели мною. — Молчи, барин, — сказал он тихо, и голос его потерял повелительные нотки, став почти умоляющим. — Не отталкивай. Не гнушайся. Я хоть и царь, но человек одинокий. А ты… ты с той самой метели будто родной. И прежде чем я смог опомниться, он наклонился и поцеловал меня в губы. Поцелуй сей был грубым и властным, как ураган, сметающий все на своем пути. Во мне все возмутилось: и воспитание, и долг, и память о невесте. Но было в сем поцелуе и нечто иное — дикая, первобытная нежность, искра подлинной страсти, против коей плоть моя оказалась бессильна. Я не оттолкнул его. Он почувствовал мое смятение и, не говоря ни слова, взял меня на руки с легкостью, поразительной для его невысокого роста, и понес к ложу. Разум мой, окованный стыдом и долгом, кричал о сопротивлении, но тело мое, измученное пережитыми потрясениями и странным, томительным влечением, повиновалось ему безвольно, как повинуется земля падающему дождю. Он положил меня на грубые ковры, служившие ему ложем, и сам возлег рядом. В скупом свете лампады, отбрасывающей трепетные тени, я видел его лицо — озаренное не триумфом победителя, а какой-то суровой, почти молитвенной сосредоточенностью.— Не бойся, Петруша, — прошептал он, и голос его утратил привычную повелительную твердость, став глухим и удивительно мягким. — Не погублю. Не дам в обиду. Отныне ты под моей рукой.Пальцы его, грубые и привыкшие к тяжести сабли и уздечки, с неожиданной ловкостью принялись расстегивать пуговицы моего кафтана, а затем и тонкой полотняной рубахи. Каждое прикосновение его кожи к моей обнажающейся плоти было подобно опалящему прикосновению пламени. Я зажмурился, чувствуя, как по всему моему телу разливается волна постыдного жара, противного рассудку, но властно влекущего за собою все мои чувства. Воистину, я был подобен кораблю, захваченному в страшный водоворот, где смешались страх, отвращение и некое доселе неведомое, греховное любопытство.Он скинул с себя рубаху, и в полумраке я увидел его тело — не тело барского неженки, а тело воина и труженика: жилистое, испещренное шрамами, дышащее звериной, первозданной мощью. Он привлек меня к себе, и я ощутил всю твердость его мускулов, всю непреодолимую силу его объятий. Поцелуи его, уже не только на устах, но и на шее, и на плечах, были лишены утонченности, но в своей непосредственности и жажде были сокрушительны, как ураган. - Видишь, барин, — хрипло шептал он, и дыхание его, горячее и тяжелое, обжигало мою кожу, — каков я есть… без царских регалий… простой донской казак… И ты… ты мне любезен… паче жизни…» Слова сии, столь дикие и столь искренние, окончательно сокрушили мою волю. Я, побежденный, не находил сил для ответа. Стыд и некая греховная отрава терзали мою душу, но тело мое, предавшее все мои принципы, отвечало на его ласки с постыдной и страстной готовностью. В тот миг не было ни Пугачева-самозванца, ни Гринева-дворянина. Была лишь темная, слепая стихия, смешавшая в одном порыве страх и влечение, ненависть и потребность в близости. Он владел мною как своей неоспоримой собственностью, и в сем глубоком унижении была своя горькая, порочная сладость. Когда же настал миг наивысшей близости, я ощутил не боль, а некое сокрушительное преодоление, стирание всех граней. Казалось, сама плоть моя протестовала и уступала одновременно, а душа, отринутая и растерянная, парила где-то в стороне, взирая на сие действо с ужасом и странным состраданием. Я слышал его сдержанные стоны, чувствовал судорожное напряжение его спины под моими ладонями и сам, к стыду моему, не мог сдержать предательских вздохов. Мир сузился до трепета одного лишь тела, до жара и тяжести другого человека, до шепота, в котором сплетались мое имя и его ласковые слова.Когда все свершилось, он лежал, тяжело дыша, не отпуская меня из своих объятий, словно боялся, что я исчезну с первыми лучами зари. Я же, придя в себя, ощутил всю бездну моего падения. Тихие, постыдные слезы струились по моим щекам, но он, заметив их, не рассердился, а лишь грустно покачал головой и смахнул влагу своим мозолистым пальцем с нежностью, которой я от него не ожидал. — Не плачь, — молвил он тихо, прижимая мою голову к своей груди, где билось частое и еще не успокоившееся сердце. — Не каюсь. И ты не кайся. Сие — воля судьбы. С той метели мы связаны. Он накрыл меня своим тулупом, и в его тяжелой, пахнущей конем и дымом грубости, было некое уродливое, но искреннее подобие заботы. Так я и заснул, измученный и опустошенный, в объятиях врага и любовника, не в силах понять, что в сей миг было для меня ужаснее: грубая сила его страсти или эта странная, почти отеческая ласка, растворяющая последние остатки моего сопротивления.С той ночи я стал его постыдной тайной, его греховным утешением. И в глубине души, вопреки всем законам чести и долга, я чувствовал, что некая часть меня навсегда останется с ним, в его походной кибитке, среди диких степей и бунтующей черни, разделив не только ложе, но и некий страшный, роковой жребий. Глава IV С той роковой ночи жизнь моя переменилась совершенно. Отношения наши с Пугачевым, кои прежде держались на тонкой грани между милостью и пленом, превратились в тайную, порочную и пламенную связь. Он уже не скрывал своей привязанности, оказывая мне такие знаки внимания, кои не могли не вызвать толков среди его приближенных. Хитрый Швабрин, переметнувшийся к нему и ненавидевший меня за Машу, так и сыпал ядовитыми насмешками, кои я должен был сносить молча. Совесть моя терзала меня нестерпимо. Каждое письмо к Марье Ивановне, коей я по-прежнему слал вести о себе, утаивая, разумеется, главное, было для меня источником мук. Я клялся ей в вечной верности, лежа в объятиях другого. Сия двойственность грозила свести меня с ума. Пугачев же, напротив, словно помолодел и воспрял духом. В его глазах светилась теперь не только свирепая решимость, но и какая-то радость. Он стал доверять мне еще более, советуясь не только о военных делах, но и о своих сокровенных помыслах. Однажды, после удачного сражения, мы остались вдвоем. Он был в прекрасном расположении духа. — Вот видишь, Гринев, — говорил он, расхаживая по комнате, — скоро вся Сибирь будет у меня в руках. А там, глядишь, и Москва поклонится. Будешь тогда у меня первым вельможей. Князем сделаю. А то и… — Он лукаво подмигнул мне. — Государь, — отвечал я с горечью. — Ты знаешь, что я не ищу чинов и богатств. И не могу я быть вельможей в стане, воюющем против моей государыни. Лицо его помрачнело. — Опять за свое! Все у тебя — государыня, долг, честь! А я для тебя кто? Разве я не государь? Разве не могу осыпать тебя милостями больше ее? — Ты для меня… — я запнулся, ища слова, — ты для меня многое, Емельян Иваныч. Но сие — меж нами. А на люди — я твой пленник. Он вдруг схватил мою руку и сжал ее с такой силой, что кости захрустели. — Нет ты мне не пленник! — прохрипел он. — Ты мой… мой сокол ясный! И не уйдешь ты от меня. Не пущу. Коли уйдешь — велю и тебя, и ее, сироту твою, найти и казнить лютой казнью. Понял? В глазах его горела ревность и безумная любовь. И я понял, что связан с ним не просто греховной страстью, но железной цепью судьбы. Бегство мое погубило бы не только меня, но и Машу. — Понял, — тихо ответил я. Он отпустил мою руку, и суровое выражение сменилось на его лице умиротворенной нежностью. — И не думай о грустном. Будет все по-нашему. Я силен, Петруша. Очень силен. И он снова поцеловал меня, и я, забыв и о долге, и о чести, ответил ему с тем же исступлением. Глава V Однако ж судьба готовила нам испытание. Удар пришел с той стороны, откуда я не ждал. Однажды Швабрин, пользуясь моментом, отвел Пугачева в сторону и долго о чем-то с ним говорил, бросая в мою сторону злобные взгляды. Когда они вернулись, лицо Пугачева было мрачно, как грозовая туча. Вечером он вызвал меня и, не глядя в глаза, бросил на стол смятое письмо. — Это что? Я взглянул и похолодел. То было письмо мое к Марье Ивановне, полное нежностей и уверений в любви. Должно быть, Швабрин каким-то образом перехватил его. — Ты объяснишь мне, барин, — голос Пугачева был тих и страшен, — как это ты, будучи моим… другом, пишешь такие письма другой? Обманываешь и меня, и ее? — Я не обманываю ее, — попытался я оправдаться, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Она моя невеста. Я дал ей слово. — А мне? — он взревел вдруг, ударив кулаком по столу. — Ты мне какое слово дал? А? Я тебе душу отдал, зверь этакий неблагодарный! А ты… ты с бабой своей меняешься! Он был ужасен в своей ярости. Я видел, что малейшее неверное слово стоить мне жизни. — Между мной и ею — долг и обещание, — сказал я, собрав всю свою твердость. — А между мной и тобой… нечто иное. Нечто, чего я и сам не понимаю, но что сильнее меня. И ты это знаешь. Он смотрел на меня, тяжело дыша. Глаза его метали молнии. Казалось, еще мгновение — и он прикажет меня казнить. — Убирайся, — прошипел он наконец. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ступай к своей невесте. Но знай: попадешься мне на глаза — повешу. И ее с тобой вместе. Я поклонился и вышел, не говоря ни слова. Сердце мое разрывалось. С одной стороны — свобода и возможность вернуться к Маше. С другой — странная, пронзительная боль, как будто отрывали от меня часть плоти. Я понимал, что бегу не только от врага, но и от человека, который любил меня всей страстью своей мятежной души. В ту же ночь, с помощью верного Савельича, я покинул лагерь. Мы скакали сквозь темноту, а мне чудился позади полный гнева и боли взгляд, меня преследующий. Я был свободен, но сердце мое было в плену, и плен сей казался мне вечным. Глава VI Дальнейшая судьба моя известна из официальных хроник. Я воссоединился с Марьей Ивановной, мы перенесли многие тяготы, были разлучены по ложному обвинению Швабрина, и лишь ее смелая поездка к самой государыне спасла меня от позорной казни. Я был оправдан, осыпан милостями, и вскоре мы обвенчались с моей Машенькой, чему несказанно радовались мои родители. Пугачев был пойман, судим и казнен в Москве. Я не присутствовал при сем, не имея духа видеть конец того, кто был моим врагом и… кем-то бесконечно большим. Жизнь моя с Марьей Ивановной сложилась счастливо. Она — ангел-хранитель мой, верная и добрая жена, мать моих детей. Я люблю ее глубокой и спокойной любовью. Но есть в моей душе потаенный уголок, куда не проникает даже ее светлый взор. Там, в том уголке, вечно воет степная вьюга. Там стоит убогая кибитка, пахнет дегтем и вином, и смотрит на меня парой горящих глаз человек в красном кафтане, с черной бородой и с ямочками на щеках. Человек, который был разбойником и самозванцем, но который любил меня со всей силой своей широкой, мятежной натуры. И по сию пору, когда в камине потрескивают поленья и я, окруженный семейным покоем, читаю газеты, мне порой чудится его хриплый, ласковый шепот: «Не гнушайся, барин… Я тебе душу положил…» И я закрываю глаза, отдаваясь на мгновение власти этого призрака, сожалея и тоскуя о том, что было и чего не могло быть, — о любви, рожденной в огне мятежа и погубленной жестокой необходимостью долга и чести.