The "favorite" interrogator.

Мир вернулся к своей привычной, размытой текстуре. Дни в логове Паука сливались в монотонную последовательность: планирование операций, отработка техник, бессмысленные перепалки между Увогином и Финксом. Фейтан выполнял свои обязанности с безупречной автоматичностью — его разум, отточенный инструмент, работал без сбоев. Но теперь в идеально отлаженном механизме его сознания завелась песчинка. Не раздражающая, нет. Любопытная. В тишине своего укромного угла, когда снаружи доносились лишь приглушенные звуки жизни Труппы, он мысленно возвращался в тот коридор. Не к резне — кровь и крики были лишь фоном, декорацией, столь же значимой, как цвет обоев. Он возвращался к ней. Психиатр. Женщина в белом халате, стоявшая в аду и смотревшая на него не как на чудовище, а как на клинический случай. Ее взгляд был лишен отвращения или страха. В нем был лишь холодный, аналитический интерес. Он видел, как ее глаза, ясные и спокойные, скользили по кровавому хаосу, словно она изучала симптомы редкого заболевания. А потом ее взгляд упал на него — и в нем не было вопроса «почему?», лишь вопрос «как?». Как работает этот механизм разрушения? Каков принцип его действия? Ее бесстрашие было иным, нежели у сильных бойцов. Оно происходило не из уверенности в собственной силе, а из... отстраненности. Как если бы она наблюдала за экспериментом, где была лишь зрителем. Эта мысль казалась Фейтану странно притягательной. Мачи, перевязывая ему незначительную царапину, полученную в той же стычке, спросила: — Кого-то упустил в той больнице? Выглядишь задумчивым. — Нет, — ответил он, и это была правда. Он никого не упустил. Он обнаружил. Это открытие не вызывало в нем эмоций — он давно забыл их вкус. Но оно породило нечто иное: интеллектуальный интерес. Острый, цепкий. В бескрайней пустыне его скуки появился мираж, настолько странный, что он захотел подойти ближе, чтобы разглядеть его, потрогать эфемерное изображение рукой, убедиться, что он не сошел с ума. План начал формироваться в его сознании с кристальной четкостью, как всегда. 1. Установить личность. Шелнарк со своими «хакерскими штучками» и «пора бы и вам, ребата, начать пользоваться компьютером» или Нобунага со своими связями могли бы легко раздобыть информацию о сотрудниках диспансера. Ему нужны были имя, история, специализация. 2. Наблюдение. Проследить за ее рутиной. Узнать, что ее пугает, что заставляет проявлять эмоции. Хотя, исходя из их первой встречи, последнее могло оказаться сложной задачей. Это был вызов. 3. Тест. Создать контролируемую ситуацию. Необязательно прямую угрозу ее жизни — это слишком примитивно. Возможно, смоделировать кризис, стресс, наблюдать за ее реакцией. Разрушить ее профессиональную отстраненность и увидеть, что скрывается за ней. Испугается ли она? Или ее интерес лишь возрастет? Он почти физически ощущал вкус этого предстоящего эксперимента. Это было куда увлекательнее, чем очередное убийство и ограбление витражной галереи, картины которой уж очень понадобились Куроро. Фейтан наблюдал за остальными членами Труппы, за их простыми, яркими эмоциями. Ярость Увогина, преданность Паку, легкомыслие Шизуку. Они горели, как факелы, и их тепло было ему так же недоступно, как солнечный свет глубоководному существу. Их рутина — Куроро, держась обособлено, зарылся в книгу, Шалнарк, уткнувшийся в ноутбук, Финкс, машущий кулаком в тщетных попытках улучшить свой «Звуковой удар», Пакунода, играющая в шахматы с самой собой, — все было частью сложного ритуала, смысл которого он понимал логически, но не чувствовал. Они были его семьей, но семьей, чьи внутренние связи он воспринимал как данность, а не как нечто переживаемое. И на фоне этой рутины образ женщины в белом халате возникал снова и снова. Ее спокойствие перед лицом смерти было не вызовом, не храбростью. Оно было… профессиональным. Даже сломанным. Неисправимым рабочим инструментом. Она смотрела на ад, как механик смотрит на сломавшийся двигатель. И в этом заключалась для Фейтана самая большая загадка. Он взял в руки свой зонт, проводя пальцем по холодному металлу. Орудие смерти, продолжение его воли. Оно приносило лишь временное, сиюминутное ощущение чего-то, похожего на азарт, которое тут же растворялось в пустоте, как капля чернил в океане. Удовольствие от процесса было кратким и иллюзорным. Но этот… интерес к ней. Он был иным. Он не угасал. Он тлел где-то на задворках сознания, тихий, но настойчивый. Это была не эмоция. Это была гипотеза. Загадка, требующая решения. Он представлял, как стоит перед ней, не как орудие смерти, а как объект изучения, и наблюдает, как она пытается разгадать его. А он в это время будет разгадывать ее. Игра на двух досках одновременно. Возможно, в ее взгляде, лишенном осуждения, он увидел нечто, чего ему всегда не хватало: чистое, безоценочное понимание. Она смотрела на него и видела не монстра, а симптом. Симптом чего? Быть может, той же пустоты, что пожирала и его, только выраженной иначе. Фейтан Портор встал и подошел к покрытому трещинами окну, глядя на ночной город. Огни Йоркшина мерцали, как далекие звезды. Мир был полон людей, кишащих внизу своими мелкими страхами и радостями. И где-то там была одна-единственная женщина, которая посмотрела на созданный им ад и не увидела в нем ничего, кроме предмета для изучения. Уголки его губ дрогнули, вытянувшись в подобие улыбки, лишенной тепла, но полной холодного любопытства. Пустота внутри не исчезла. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину струился странный, непривычный свет — не эмоции, а предвкушение решения сложной задачи. Предвкушение того, чтобы снова встретить этот аналитический взгляд, не как мимолетную аномалию в хаосе, а как равноправного участника титанического поединка — не силы, но восприятия. В эту минуту он уже все решил за нее.