The "favorite" interrogator.

Люцифер наблюдал. Всегда. Это была его суть — быть незримым узлом в паутине, чувствовать малейшую вибрацию нитей. И сейчас одна из самых прочных нитей, нога Паука, вибрировала с опасным, несвойственным ей напряжением. Фейтан Портор, воплощение безжалостной эффективности, стал давать сбой. Это было не в бою. В бою он оставался идеальным орудием. Но в моменты затишья его взгляд, обычно устремлённый в пустоту, теперь был прикован к экрану телефона или упирался в стену, видя за ней нечто иное. Он стал… предсказуем. Каждый вечер он исчезал. Каждое утро возвращался с лицом, на котором, если бы уметь читать, можно было разглядеть не скуку, а некое сосредоточенное, почти болезненное размышление. Каждый. Чертов. День. Куроро подошёл к Фейтану, когда тот, сидя у все того же растрескавшегося окна, смотрел на ночной город, зажав в руке нераскрытый зонт. — Твой разум не здесь, Фейтан, — произнёс он, его голос был ровным, но весомым, как гранитная плита. — Он там, где ты оставил свою бдительность. Фейтан медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни смущения, ни вызова. Лишь та самая, знакомая пустота, но теперь в ней плавали крошечные, неопознанные объекты. — Мои обязанности выполняются, — ответил он без интонации. — Пока что, — уточнил Куроро, и в этом «пока» заключалась бездна. — Но оружие, которое отвлекается, становится опасным не только для врага, но и для того, кто его держит. И для всего тела, частью которого оно является. Я не могу этого допустить. Фейтан не ответил, лишь развернулся и вышел, оставив Куроро с тяжёлым предчувствием. Угрозу нужно было идентифицировать. И понять. Глава нашёл её без труда. Досье, собранное Шалнарком, уже лежало перед ним. Рэйцу Акихара. Психиатр. Сирота. Блестящий, но аномальный профиль. Угрозы в классическом понимании она не представляла. Но она представляла нечто иное — риск. Риск для хрупкого равновесия в Труппе. И... возможность. Он вошёл в её кабинет без стука, как входил повсюду. Она сидела за столом, и её взгляд поднялся на него без тени удивления, будто она ожидала этого визита. Он был впечатлён её выдержкой. Большинство людей инстинктивно съёживались при его появлении. — Доктор Акихира, — произнёс он, занимая место напротив. Его массивная фигура казалась инородной в этом стерильном, упорядоченном пространстве. — Я полагаю, представления не требуются. — Мистер, — отозвалась она, откладывая ручку. — Чем обязана? Он изучал её. Ни страха, ни лести, ни попыток манипуляции. Лишь холодный, аналитический интерес. Именно это и делало её опасной. И ценной. — Вы проводите много времени с одним из моих людей, — начал он, его пальцы сложились домиком. — Фейтаном. — Он представляет значительный исследовательский интерес, — ответила она, как если бы говорила о редком штамме вируса. — Моих людей не изучают. Их боятся, — его голос приобрёл лёгкий, но недвусмысленный металлический оттенок. — Фейтан — не человек. Он — орудие. Очень дорогое и очень опасное. И сейчас это орудие начинает давать осечку. Потому что кто-то пытается заглянуть в его механизм. Он наклонился вперёд, и воздух в кабинете стал гуще. — Если дорогое орудие ломается, его либо чинят, либо утилизируют. А фактор, вызвавший поломку… ликвидируют. Вне зависимости от его ценности или уникальности. Ясно? Угроза висела в воздухе, осязаемая, как нож у горла. Рэйцу не дрогнула. Она встретила его взгляд с той же клинической прямотой. — Совершенно. Ваша позиция ясна. Куроро откинулся на спинку кресла. В нём боролись раздражение и зарождающаяся крупица уважения. Она не испугалась. Она поняла. И в этом была её главная сила. Он видел — она не скажет Фейтану об этом разговоре. Не потому, что боится за себя, а потому, что считает это ненужной переменной в их «исследовании». Это был не страх, а прагматизм высшего порядка. — Вы ошибаетесь в одном, доктор, — тихо сказал он, и его голос внезапно потерял угрозу, став почти задумчивым. — Я не просто устраняю проблемы. Я оцениваю активы. И ваш... исследовательский потенциал... может оказаться активом. При определенных условиях. Он поднялся, его тень на мгновение поглотила её. — Условие одно: его эффективность не должна падать. Он должен стать лучше, а не хуже. Считайте это своим испытательным сроком. Вы изучаете его. А я... изучу вас. С этими словами он вышел, оставив её не с угрозой, а с вызовом. Угрозу можно игнорировать. Вызов требовал ответа. Вечером того же дня Куроро вызвал Фейтана в пустую залу заброшенной церкви, где они расположились перед предстоящим шоу. Эхо шагов отражалось от голых стен. — Она проблема, Фейтан, — начал Куроро без предисловий. — И ты позволяешь ей ею быть. — Она не проблема. Она... мое, — прозвучал окончательный, безжалостный вердикт. Но в его глазах было нечто новое — тень сомнения, которую Куроро тут же отметил. Куроро смерил его холодным взглядом, в котором читалась не ярость, но разочарование стратега. — Ты ставишь свою одержимость выше семьи? Выше нашего дела? — Она не угрожает Труппе, — возразил Фейтан, и в его голосе впервые прозвучали ноты чего-то, что могло бы быть страстью. — Пока нет, — поправил его Куроро. Он подошёл вплотную, его огромная тень накрыла Фейтана. — Но её присутствие делает тебя уязвимым. А уязвимость одного — это уязвимость всех. Я не могу этого допустить. Он сделал паузу, давая словам обрести нужный вес. — Держи свою одержимость под контролем. Она не должна влиять на твои обязанности. Никогда. Если я увижу, что это происходит снова... я устраню проблему. Навсегда. И если ты попытаешься встать у меня на пути... — Куроро посмотрел на него с безжалостной прямотой, — ...я буду вынужден устранить и тебя. Потому что семья важнее любой одной конечности. Понятно? Фейтан стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской. Но в его сжатых кулаках и напряжённой спине читалось понимание. Понимание и яростное, молчаливое неприятие. — Ясно, — отрезал он. В голосе сквозило поражение. Но Куроро видел не только это. Он видел расчет. Фейтан понимал, что прямое противостояние сейчас бессмысленно. И это было ново. Раньше он просто ломал бы препятствие. Теперь он его обходил. И Куроро задался вопросом: кто научил его этой тактике? Рэйцу в это время сидела в своей квартире, мысленно реконструируя неожиданный визит. Его угрозы были... логичны. Но за ними скрывалось нечто большее. Он был не просто сторожем, он был садовником, который оценивал сорняк на предмет его потенциальной полезности. Её вывод был прост: её существование стало политическим вопросом высшего уровня. И её выживание теперь зависело от того, сможет ли она доказать свою полезность не только Фейтану, но и его боссу. Она не испытывала страха, просто не могла. Она испытывала интенсивный интерес. Она стала переменной в сложном уравнении, и это было увлекательнее любой клинической практики. Фейтан пришёл к ней той же ночью. Он был молчалив, но его молчание было громче крика. Кивком головы приказал собраться. Привёл её на заброшенный завод. И там, в подвале, промерзшем от внезапно ударивших морозов, уже ждал «образец». Мужчина. Тот самый, что угощал её кофе днём. Улыбчивый, безобидный. — Он смотрел на тебя, — тихо сказал Фейтан. — Слишком долго. Слишком... настойчиво. И началось. Это не было быстрым убийством. Это была демонстрация. Хирургическая, методичная работа по разборке человеческого тела и духа на составные части. Фейтан не злился. Он был сосредоточен. Периодически улыбался на каждый щелчок ломающейся кости, каждый тихий стон был для него нотой в симфонии, которую он исполнял для единственного зрителя. Рэйцу наблюдала. Её разум работал, фиксируя данные: реакция на боль, порог выносливости, психологические механизмы защиты. Она была холодным учёным в аду, созданном для неё. Когда всё закончилось, Фейтан повернулся к ней. Его одежда была чиста, но с него исходил запах крови и смерти. — Теперь ты видишь? — спросил он. Его голос был хриплым. — Вижу, — ответила она, выпустив изо рта облачко пара. — Ты доказываешь свою власть. Не над ним. Надо мной. — Ты моя, — повторил он, как мантру. — Если ты посмотришь на другого... я уничтожу его. Если ты попытаешься уйти... я уничтожу тебя. Она подошла ближе, не глядя на тело в углу. — Ты можешь убить меня, Фейтан. Но тебе нечего мне предложить взамен, кроме этого, — она кивнула в сторону кровавого месива. — Ты требуешь тотальной принадлежности. А что даёшь? Он схватил её за подбородок, фаланги пальцев были холодными. — Я даю тебе себя. Всю свою пустоту. Всю свою ярость. Всю свою... скуку. Ты единственная, кто может это вынести. И тебе это нужно. — Мне не страшно умирать, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что такое страх. Кто будет твоим зеркалом? Кто будет разгадывать твои уравнения? Ты останешься один. С той же пустотой, но уже без надежды. И это будет твоей настоящей смертью. Его пальцы дрогнули. Он отступил на шаг, будто её слова были ударом. В его глазах мелькнуло нечто неуловимое — не осознание, а тень его, призрак будущей боли, которую он не мог по-настоящему ощутить, но уже мог предвидеть. Они стояли друг напротив друга, два существа, связанные цепями взаимного разрушения и странной, извращённой заботы. Он убивал, чтобы доказать, что она ему нужна. Она позволяла ему это, потому что в его одержимости видела единственную форму связи, доступную им обоим. А высоко с крыши Куроро наблюдал за отчётом о перемещениях Фейтана. Он видел — заброшенный завод. Он всё понимал. Это была не просто вспышка ярости. Это был ответ на его ультиматум. Фейтан не отказался от своего «актива», он лишь перевел его в другой режим — из явной одержимости в тайную, но оттого не менее опасную. И Рэйцу... Рэйцу приняла правила этой игры. Куроро откинулся на спинку кресла. Угрозу он нейтрализовал, заменив её на контролируемый риск. Теперь у него был мощный рычаг давления и на Фейтана, и на эту странную девушку. И он был уверен, что рано или поздно этот «исследовательский потенциал» доктора Акихары можно будет обратить на пользу Труппе. Ведь именно так и работает Паук — он не просто убивает добычу. Он плетет паутину, в которой даже его враги рано или поздно становятся частью узора.