Ночное похищение

Ночь была душная и тревожная. За окнами маленького домика на окраине города стояла густая тьма, перемежаемая редкими вспышками факелов, которые несли патрули. Внутри пахло свежим хлебом и молоком: мать Суок и Тутти тихо укладывала детей в кровати, напевая едва слышную колыбельную, отец же нервно прохаживался по комнате, то и дело поглядывая в сторону двери. Слухи о ночных обысках уже несколько дней ходили по городу, и все знали — это не просто проверки, это расправа. За несколько улиц отсюда, в тени больших зданий, двигался отряд гвардейцев. Черные плащи, шлемы с гербами Трех Толстяков, тяжелые сапоги — и впереди них граф Бонавентура, высокий, с резкими чертами лица, в белоснежных перчатках и с блестящим пистолетом у пояса. Его голос, холодный и четкий, отдавался в голове каждого подчиненного: "Без шума. Никаких свидетелей. Дети должны быть доставлены немедленно". Когда дверь дома распахнулась с грохотом, мать вскрикнула, прижимая к себе четырехлетнюю Суок. Тутти, такой же маленький, с испуганными глазами, вцепился в отца. Гвардейцы вошли, словно черная волна. Факелы бросали странные тени, от которых лица казались масками. Граф Бонавентура переступил порог медленно, с наслаждением разглядывая испуг на лицах родителей. Его улыбка была тонкой, почти вежливой, но глаза — ледяные. — Вы посмели поднять восстание против Трех Толстяков, — произнес он, сдержанно, но так, что каждое слово отдавало приговором. — Вы посмели думать, что можно изменить порядок, который они установили. Мать дрожащими руками прикрыла детей. — Мы ничего не сделали… — выдохнула она. — Они дети, они ни в чем не виноваты! Граф медленно достал пистолет, играя полировкой металла в свете факела. — Вы виноваты, — сказал он. — Но ваши дети — особенно сын — будут вашим проклятием. Из вашего сына сделают наследника. Он будет воспитан во дворце, среди железной воли и крови, и станет жестоким правителем, который будет подавлять таких, как вы. Такова воля Трех Толстяков. Он поднял оружие, нацелив его на родителей. Отец шагнул вперед, заслоняя собой жену и детей, но гвардейцы крепко схватили его за руки, не давая двинуться. Суок и Тутти плакали, не понимая, что происходит, только чувствовали ужас, который заполнил комнату. — Забрать их, — коротко бросил Бонавентура. — Живо. Гвардейцы подняли детей на руки, словно вещи. Суок тянулась к матери, кричала, но одна из стальных перчаток зажал ей рот. Тутти, еще ничего не понимающий, но уже почувствовавший холод чужой власти, смотрел на родителей широко раскрытыми глазами. Граф подошел ближе к матери. — Вы думали, что сможете спрятать их? — спросил он почти ласково. — Дети — лучший материал для власти. Они вырастут такими, какими мы захотим. Ваш сын забудет вас, забудет ваши жалкие идеи о свободе. Он будет бить, ломать, карать, чтобы не осталось никого, кто посмел бы поднять руку на Трех Толстяков. Он щелкнул курком пистолета, и звук наполнил комнату, как звон колокола. — Уведите их, — сказал он гвардейцам. — А этих… — он кивнул на родителей, — …оставьте мне. Гвардейцы исчезли в ночи, унося детей. С улицы донеслись их крики, тонущие в топоте сапог. Мать упала на колени, протянув руки к двери, отец рванулся, но его удержали, пока не вывели детей за порог. Бонавентура стоял неподвижно, наблюдая за этим с холодной отстраненностью. — Вы думали, что будете жить спокойно? — произнес он. — Нет. Вы дали начало восстанию, а теперь знайте, что ваш сын будет его гасить. В его голосе не было ярости, только уверенность. Он поднял пистолет, а свет факела сделал его лицо похожим на маску, лишенную человеческих черт. Ночь, казалось, задержала дыхание, и лишь где-то далеко, за стенами, гремели барабаны дворцовой стражи — предвестники нового утра, в котором Три Толстяка будут по-прежнему властвовать, а маленький мальчик станет их будущим орудием.