Breaking Bad.

Шторы задернуты плотно, белый свет туманной дымкой падает на мебель сквозь щель и оседает, словно пыль. Горит устало и натянуто настольная лампа на столике с зеркалом, где Маня искала по полочкам и ящичкам косметику, параллельно включая сериал на старом ноутбуке.   Руслан лежит на диване и пялит в потолок как никогда пусто. Что-то внутри треснуло еще ночью, он вспоминает отрывистые стоны, толчки, слова любви и страсти, в которых на деле не было ничего из этого наверняка. Трещины сливаются друг с другом, перерастают во что-то большее, а после сглаживаются, почти исчезая.   Голову повернул, а там Маня Чижикова в черной майке и голубых шортах перед зеркалом вертится, пока на экране рядом развиваются события.   — блять, ну что это! — с хохотом тычет пальцем в экран, пока в руках зажата кисточка от туши. — я всегда знала, что заниматься сексом после сорока — кринжово. — закатывает глаза, снова возвращая все внимание на зеркало.   Русые волосы по плечи, зеленые глаза, что потемнели уже давно, пухлые губы и щеки, а талия стройная, бедра фактурные. Но что было внутри этой девушки кроме табачного дыма в легких и таблеток в желудке? Ничего и Тушенцов понял это сегодня ночью до конца.   Снова переводит усталый взгляд на потолок, рвано выдыхая. Маня вызывала только отвращение. Смех как скрежет металла, голос как расстроенные высокие ноты пианино. Крутится на переменах с парнями из классов старших и курит за школой. Как они вообще оказались в одной пастели?   Руслану не нужны были ни ее бедра, ни талия, ни губы пухлые. Ее открытость каждому парню за две бутылки гаража вишневого вызывала лишь отторжение. Ему нужны были другие ясно-голубые глаза, чей свет затмить способен каждого. Но в этот раз затмил Тушенцова, волей судьбы.   — не, ну это уже совсем… —  в последнем слове Чижикова тянет гласную, снова с чего-то хихикая.   "Тебе подходит играть в кино проституток, которые плачут у обочин дорог и дорогих машин." — промелькнула мысль в голове Руса, сам же хмыкает своим изречениям.   Диван старый, его пружины ржавые скрипят, даже тогда, когда их ничто не тревожит. Музыка и речи персонажей из старых динамиков режут слух, как острое лезвие по бумаге. Хотелось зажмуриться от переизбытка мерзости, но сил банально не было. Оставил все в той кровати с не самым свежим пастельным бельем.   Вдруг воздух прорезал телефонный звонок. Маня даже не обернулась, усердно прокрашивая веки фиолетовыми тенями, а Руслан потянулся в карман — на экране побитой семерки высветился контакт до боли и дрожи желанный прямо сейчас.   Молча встал, уходя в другую комнату, чтобы дойти до балкона. Тушенцов не любит вообще смотреть осенью в окна, особенно в ноябре. Голые и черные ветви деревьев сгибаются под порывами пронзающего до костей ветра, грязь смешивается с лужами и немыми слезами каждого жителя этого города, серые многоэтажки, чья архитектура заставляет задуматься о покорении их вершин прыжком из окна. Подобный пейзаж встретил парня и сегодня.   — да, алло? — хрипло начал Руслан, локти кладя на подоконник. Если бы не рукава, острые заносы необработанного дерева тотчас впились бы в его бледную кожу.   — Туша, дарова! — слишком радостно для такого утра здоровается Даня. Если закрыть глаза, то Тушенцов легко может представить как он улыбается. Представить складки у рта при улыбке, как чуть выпирают его клычки, что заметны лишь при детальном рассмотрении. — ну что, трахнул Маню?   — конечно, ты сомневался? — хотел было Рус посмеяться, но осекся, смог выдать только хрип тихий. — гулять меня позвала, собирается там что-то…   — а-а-а… я тебя услышал. Отвлек? — протянул Кашин по ту сторону трубки, чуть кашляя, снова курит?   — нет-нет, не подумай. — затараторил резко Руслан, шмыгая носом, уже предвкушая будущую простуду. — скучно наоборот. Спасибо, что набрал.   — да не в тягость мне, дружище. — пожимает плечами Даня, хмыкая собственным мыслям. — я-то думал вы сейчас в обнимочку лежите… — с невидимой долей обиды добавил он. — она ж вроде это хотела.   — плохо ее знаешь. Мане лишь бы побухать да в жопу дать. — усмехается Тушенцов, а после снова мрачнеет, вспоминая ночь, каждый звук, каждое прикосновение, что казалось липким и тягучим. — это… может на крышу нашу, а? Нахуй эту Чижикову… — "мне ты нужен" уже было вырвалось, но Руслан резко осекся, почти даже закрывая рот рукой.   — я только за. Всегда. — смеется тепло, как смеется всегда на слова Руса Даня. Кажется, сейчас он теребит оборванный край своей любимой кофты, или перебирает пальцами ворс шарфа любимого. — тогда до встречи?   — да. До встречи, Дань.   Гудки резкие, рваные донеслись из динамика, а Руслан неотрывно глядел на мрачный пейзаж, прогоняя одну и ту же мысль из раза в раз, но угнаться за ней — такой скользкой и извилистой было невозможно.   Резко, будто с цепи сорвавшись, он помчался в коридор, уже там запрыгивая в потертые кеды и наспех куртку надевая.   — Мань! Гулять никак, родители на дачу на все выходные увозят! — придумал отмазку на ходу и уже когда хлопнул дверью слышит за стеной что-то между "мудак" и "гандон". Но сейчас ему было уже все равно, абсолютно.

***

  Лужи мутные под ногами хлещут, ветер гуляет в волосах, а в груди застыл груз неистовый, тяжелый и суровый, как взгляд шатена, что упорно был направлен вперед, не замечая темные силуэты прохожих, пролетающие мимо.   Затянутое тучами небо нависало над головой, тускло провожая Руслана до знакомого подъезда, где вскоре торопливые шаги разносились эхом по бетонным коридорам, а рваные вдохи то и дело срывались с покусанных губ, где до сих пор остался шлейф алкоголя.   Дверь, ведущая на крышу распахнулась, а у края уже стояла родная, знакомая фигура, чей взгляд упорно был направлен куда-то в даль, но тотчас переменил вектор наблюдения, как услышал железный грохот старой двери. Теперь уже голубые глаза, необычайно светлые, глядели на Тушенцова, а на губах засветилась улыбка.   Руслан и сам не сдержал улыбки — впервые искренней и настоящей за это утро.   — ты какой-то помятый. — кинул Кашин, когда Руслан подошел к нему чуть ли не впритык, закуривая и белый дым выпуская в сторону. — что-то случилось?   С крыши видно все, как на ладони. Мутные дома в округе, каждый сутулый силуэт прохожего, каждое черное дерево. Ветер пробирается под одежду, под кости, щекоча и свистя в ушах невесомо, но ощутимо. Ненавидят осень на пару, но она не мешает им наслаждаться по несколько раз в неделю обществом друг друга, приходить на крышу и осматривать город, словно тот — их маленький мир. Чуждый и неуютный мир, который принимает не каждого, как не принял и их.   — да все ни к черту. — неряшливо бросает Тушенцов, проведя рукой по лицу и заводя ладонь чуть в волосы.   — подробнее, Туш. — настаивает Даня, пока его волосами играет ветер как хочет, бросая из стороны в сторону, свистя на ухо свои мрачные тоскливые песни.   — не знаю, странно это… — снова затягивается, белый фильтр сигареты застыл на губах и снова сжался пальцами подрагивающими. — Маня… противный человек, ебать ее мерзко было. С ней секс — акт мазохизма! — усмехается он, снова дым выдыхая. — не нужна она мне, вот и все, я дурак поздно понял это. Но… не только в этом дело.   Данила слушает внимательно, не перебивает, вникая в каждое слово. Чуткость — главенствующая черта характера Кашина. Никто никогда не слушал Тушенцова так внимательно, никто не запоминал его до мельчайших деталей… наверное, поэтому они так близки. Катастрофически близки. Доверие сцепило души, тела обвивала тонкая, но надежная нить.   — гори огнем этот ебучий город, пеплом рассыпайтесь провода, что ничего важнее электричества никогда не проведут. — с особой горечью произнес Руслан, выбрасывая окурок с крыши, что трагично летит вниз, затухая в полете. руки в карманы прячет, глаза направлены вперед, но пред ними — туманная пелена.   А затем, будто наяву яркий огонь вспыхивает на крышах: горит трава мертвая, горят деревья голые, горят прохожие, горят окна, даже небо заливается красками, что давно не украшали небосвод в этом городе. Слышны крики, визги, глухой топот, женщины в страхе упорно прячут своих детей от огня. Облака дыма чернеют в вышине, заполняя легкие едким газом, убивая изнутри. Часто такая картина всплывала в голове Тушенцова, засыпал каждый день с мыслью, что однажды, это действительно случится, что так будет правильнее.   Но они с Даней стоят на той же крыше, наблюдают, как здания рушатся, разваливаются под внутренним давлением, разрываясь на кирпичи. Наблюдают с той же крыши, а так же курят, будто хотят тем самым показать свое превосходство. Хотя зачем, для кого?    — ты слишком много думаешь, не находишь? — наконец подает голос Кашин, чуть толкая Тушенцова в плечо. Не усмехается, а констатирует факт.   — а ты бы не хотел этого? Чтобы мы смотрели, как огонь поглощает все, что нам дорого… но держались за руки, даже когда и наша крыша вот-вот обвалиться и от нас останутся дымящиеся руины, побагровевшие тела, но сцепленные руки... — продолжает свою мысль, будто завороженный, будто огонь на деле полыхает среди мрачных зданий, а не в глазах темных.   Но на деле было все то же туманное утро ноябрьское, такое же серое, мрачное, тусклое и влажное. Влага пробиралась в легкие получше едкого дыма от пожаров, терзая внутренние органы.   Тишина повисла меж ними крепким полотном, слышно было лишь гулкий свист ветра где-то выше проводов, ржавых крыш и даже их мыслей на двоих, выше качеств человеческих.   — предположим, что да. — разрывает тишину Данила, пока с губ срывается резкий выдох, будто собирался с мыслями сказать что-то важное. — даже когда мир будет рушится на глазах, я все равно буду рядом.   Руслан тихо млеет его словам, каждый звук раздается эхом в пустынной голове, в тяжелой груди. Слушает и понимает: он не один. И казалось бы, всегда так было, но все сейчас совсем по-другому. Что-то новое загорелось в юношеских сердцах, точнее, они разглядели в груди друг друга тот самый огонь, который всегда горел друг для друга — чисто и смиренно.   — признание?   — признание. — ответил так же коротко Кашин.   Парень затягивает шатена в объятия безмерно крепкие и надежные, в очередной раз уверяя, мол, со мной ты не пропадешь. Целует в макушку коротко, но ощутимо, чтобы сердце снова заколотилось в груди неистово.   Грудь переполнялась нежной истомой, что ласкала ребра, затрудняла дыхание, хотя каждый вдох был на удивление легким в родных объятиях. Вожделенно обхватывает спину Дани, утыкается носом в грудь, забывая обо всем, даже о пожарах, что теперь полыхают не в голове, а в груди.   Молодые люди покинули крышу, но унесли за собой нечто очень важное, очень ценное. Их сердца отныне бьются друг для друга, как бы в очередной раз доказывая обоим, что нет, мы не ошиблись, мы все сделали и делаем правильно. Все на своих местах, каждый корабль вернулся в порт, каждая звезда нашла свое место, свое пристанище на небе.    Продолжают ненавидеть позднюю осень на пару, продолжают вместе думать на двоих, как было и всегда, но теперь с долей разумности и еще большей верности.