падший ферзь

— Марина Ивановна, вы уже перешли все границы, — строго выразила возмущение Ахматова, — Ладно, одно стихотворение, второе, третье… но это уже какой-то фанатизм. Жуткий фанатизм, — она сделала паузу перед тем, как сказать последние два слова. — Фанатизм? Вы настолько недолюбливаете меня? В чем же проявился так называемой фанатизм? — Цветаева вскинула руку — голос на тон стал выше. — С первого стихотворения. Да это же просто-напросто признание! «Я полюбила вас, Анна Ахматова» — вы планировали списать это на обычное восхищение и уважение? Что за глупый вопрос… — Зачем вы переворачиваете мои слова. Не было ничего подобного. Анна Андреевна, вы раните без ножа, — Марина Ивановна прижала ладонь к груди и шагом назад увеличила расстояние между ними. — Тогда зачем отступаете, раз я ошибаюсь? Да и ваше вульгарное и нахальное поведение в убежище поэтов, — Ахматова приблизилась к растерянной поэтессе, — сплошной ужас. — Я не хотела вас задеть этим и испортить мнение обо мне. Примите мои извинения, — Цветаева стыдливо прятала взгляд в надежде избежать покраснения собственных щек. — Марина, зачем же вы прячете лицо? Глаза крыжовника неспелого — для чего? Вы всегда трусливо прячете взгляд, а стоит мне отвернуться, как вы уже с интересом изучаете каждый мой изгиб. Будьте честны, — Анна Андреевна положила аристократичную руку на чужое плечо — она медленно, неспеша сминала его словно в ожидании чего-то конкретного. — Я не могу упустить возможность лучше рассмотреть ваши острые черты лица, ваши дымчатые глаза, вашу изящную горбинку носа, — в силу пересохшего от перенапряжения горла Марина Ивановна кое-как проговорила все слова, почти без запинки. — А мне нравится ваша угловатость, нравится ваша стройность, ваша челка, под которой вы так упорно прячете свой взгляд, — Ахматова наклонилась ближе к приоткрытому уху девушки и с придыханием полушепотом вынесла свое признание. — Рядом с вами мой разум мутнеет. Из-за прямой петербургской осанки вы кажетесь еще выше. Я теряюсь, — рука Цветаевой дрогнула. — А вы не теряйтесь, — Анна Андреевна боковым зрением заметила приподнятую ладонь поэтессы и взялась за нее, расположив на собственной шее. — Мне нравится то, как вы мнетесь предо мной, нравится, как вы упорно избегаете истины, но сами прекрасно все понимаете. — Я… я не понимаю, о чем вы, — сердце проделывало кульбит за кульбитом — Марина Ивановна прикусила губу с особым усилием. Ноги подкашивались то ли от страха, то ли от нетерпения. Она чувствовала подступающую слабость ко всему телу и сознанию. — А вот ложь я не люблю, — Ахматова остановила сползающую руку с ее шеи. — Если вы не будете честны, то мы так и расстанемся в смятении и непонимании. А вы, наверняка, желаете иного, я права? — Она вальяжно сделала шаг вперед и соприкоснулась с дрожащими ногами поэтессы, а ладонь скользнула к подбородку напротив. — Я совсем не понимаю вас… — Цветаева начала невольно заикаться. — Ты понимаешь все. И даже больше, — Анна Андреевна сжала утонченные пальцы — они с новой силой притянули к себе взор поэтессы. Она подхватила неосознанно выпущенный вздох собственными мягкими губами. То ли в ужасе, то ли в восторге Марина Ивановна вцепилась в чужое плечи — шаль мялась под давлением слабой руки и съезжала вниз. Она зажмурила глаза и старалась предпринять хоть что-то. С каждым наивным сопротивлением Ахматова сильнее вжималась в потемневшие от частого курения губы. Странные незнакомые чувства накатили, Цветаева не находила себе место, хотела возразить в знак вежливости и чистоты души. Однако очередная прошедшая секунда делала эту задачу невыполнимой — желание поддаться предательски обвивало каждую конечность поэтессы нитью гипнотического влечения. Анна Андреевна все видела и понимала: свободная ладонь пробралась к телесной рубашке, меж ее пуговиц. От столь резкого действия Марина Ивановна попятилась назад и неожиданно впечаталась в твердую, холодную стену. Рты разъединились. Она раскрыла глаза и увидела этот строгий взгляд, требующий большего и безвозвратно. Цветаева плавилась под его давлением, нервно сглатывала слюну и пыталась отдышаться. Она жадно глотала воздух, пока Ахматова спокойно и внимательно наблюдала за ней. Щеки Марины Ивановны стали пунцовыми, жар ударил в голову и во все тело. То ли лихорадка, то ли дрожь от предвкушения дальнейшего била ключом — разум совсем помутнел и слился с ощущаемым. Он будто пропал без следа и оставил после себя лишь чувства, которые требовали большего: все и сразу. Но поэтесса только сильнее впивалась зубами в внутреннюю часть губы в надежде все подавить, предотвратить грядущее, пока еще есть возможность. Анна Андреевна выждала пару секунд и вновь прильнула к манящему объекту. Цветаева вздрогнула и вскрикнула — по-паучьи длинные пальцы женщины игриво начали наступление: они снова словно специально принялись заплетаться у темных пуговиц рубашки, сквозь нее касаться очертаний груди и невзначай забираться внутрь меж выпуклых частей ткани. Марина Ивановна задирала голову и хваталась за активную руку поэтессы, чтобы оттолкнуть ее с надеждой на свое поражение. Даже если бы она всерьез желала дать отпор, то силы девушки уступали бы чужим. Невзирая на бледную и субтильную ладонь, Ахматова не останавливалась: колено расположилось меж трясущихся, ослабленных ног. Она не стала расправляться с пуговицами и просто нырнула под подол одежды. Цветаева отдернула руку и прижала ее к губам — Анна Андреевна наконец добралась до сокровенного. Она не стала сдвигать бюстгальтер и продела под него холодные тонкие пальцы. Марина Ивановна сильнее врезалась в свою ладонь дабы сдержать себя, невольные и непослушные стоны. Она отворачивалась и старательно не открывала глаза, прикусывала губы с придыханием. Ее тело то напрягалось, то расслаблялось. Это напоминало цикл, отчего поэтесса терялась больше. Ахматова грубо сжала грудь невнушающего размера. Сдержанный вздох, наполненный то ли раздражением, то ли нестерпимым возбуждением — Анна Андреевна приподняла брови в явной радости и наслаждении. Она получила желаемое. Однако этого было недостаточно. Поэтесса кончиками пальцев еле-еле касалась затвердевших сосков девушки. Цветаева тут же поджала ноги, меж которых покоилось колено. Она вот-вот должна была потерять сознание от переизбытка чувств. Марина Ивановна слегка скатилась со стены вниз и лишь сильнее вжалась потеплевшим лоном в твердое, вычурное по форме колено. Она не заметила, как руки оказались поодаль и из губ, наконец, вышел непроизвольный стон. Цветаева стыдливо опустила голову и хотела вновь зарыться в ладони, но ее остановила Ахматова мертвой хваткой. Поэтесса скрестила запястья девушки и завела их за чужую голову. — Зачем же ты мучаешь душу свою? Зачем же прячешься в ладонях вспотевших своих? — сбивчиво вопросила Анна Андреевна, приблизившись к губам Марины Ивановны — расстояние составляло не больше трех сантиметров. — Я… Анна Андреевна… я не могу, — Цветаева с трудом проговорила каждое слово. Она вся дрожала, язык предательски заплетался. — Не желаешь? — Ахматова отпрянула в недопонимании и ожидании ответа. Она вслушивалась в каждый вдох и вздох девушки, хватка ослабла. — Анна Андреевна… — Марина Ивановна убрала выбившуюся прядь из прически поэтессы за ухо, — вы слишком далеко, — она притянула женщину к себе за изящную талию. Цветаева в силу ощущаемого не была в состоянии держать нос высоко и, сама в это не веря, лишь сильнее вжалась в так долго желаемую поэтессу. Целый сборник стихотворений она обходила любые непристойные строки и мысли. В каждом отправленном письме Цветаева так усердно избегала какой-либо острой откровенности. Страх оказаться чересчур резкой и фанатичной обжигал ее подобно лесному пожару. Марину Ивановну пугал такой градус: одновременно хотелось и убежать, и остаться. Этот риск споткнуться на ровном месте и предстать перед любимой всеми фибрами души поэтессой оголенной в духовном плане и терзал, и ласкал измученное сердце тревогой. При мысли об этом ноги прирастали к поверхности, в горле пересыхало, в глазах все мылилось, а руки не только дрожали, но и тянулись к столь заветной и недосягаемой Анне Андреевне — совсем неосознанно, словно по велению всевышнего. Цветаева добровольно, не сразу, однако ступала к этому пламени. Он жутко обжигал каждый участок тела — Марина Ивановна скалилась: Ахматова поила ее тем ядом удовольствия, от которого и шанса не было оторваться. Губы послушно принимали чужое тепло. В этот момент жадность проявлялась особенно претенциозно. Гипнотизирующее опьянение накатило на Цветаеву — она пальцами одной руки придерживала щеки Анны Андреевны и сильнее впивалась в нежные уста, а другой филигранно придерживала клиновидную талию. Марина Ивановна горела ввиду ощущаемого. Приятное чувство раскатывалось внутри Ахматовой от того, как девушка напротив и мялась, и упорно цеплялась за любую возможность сократить расстояние между ними. Как только запас воздуха закончится, Анна Андреевна вздохнула с придыханием: — А вы полны сюрпризов, Марина Ивановна… Вы не оставляете мне выбора, дорогая. Ахматова прильнула к аккуратным ключицам, начала расстегивать каждую пуговицу рубашки. Цветаева под накалом чувств стала отступать к рабочему столу поблизости. И только при столкновении с ним осознала, что уже прижата не к стене, а к нему, деревянному и более удобному. Анна Андреевна как бы подтолкнула девушку своим настойчивым наступлением и дала знак — поэтесса напротив все прекрасно поняла. Марина Ивановна без раздумий расположилась на деревянном темном столе — стопки бумаг полетели вниз, некоторые помялись. Она обхватила тело Ахматовой ногами и притянула ее к себе. В глазах читалось неумолимое желание большего. Анна Андреевна в полной мере почувствовала собственным лоном жар чужого. Отчего на момент руки ослабли, а сама сильнее впилась зубами в тонкую беззащитную шею. Уши заложило и только еле-еле слышные стоны позволяли ей возвращаться в реальность. Ахматова закатила глаза, нескрываемо прикусив губу. Она приобняла Цветаеву, дрожащими пальцами расстегнула бюстгальтер, уже так давно мозолящий глаза. А пыл все не уменьшался, только приумножался, заставлял поэтессу сходить с ума. Ничто не могло сравниться с испытываемым Анной Андреевной — ни самая затейливая сигарета, ни ласка Гумилева, ни страсть Модильяни. Наконец, губы легли на так желаемую грудь — Марина Ивановна протяжно промычала и сильнее прижала к себе девушку. Она с особым трудом ухватилась за край одежды, дернула за него и с мольбой в глазах хотела что-то сказать, но одно резкое движение Ахматовой перекрыло путь к любой мысли. Все, что ей удалось сделать, так это выпустить далеко не тихий стон с пленительной хрипотцой. Анна Андреевна спускалась все ниже и ниже, при этом не оставляла без внимания ложбинку, бледный живот. Она продела палец внутрь брюк — Цветаева пискнула: — Анна Андреевна, что же мы делаем… — Не беспокойтесь, Марина Ивановна, даже не задумывайтесь, — сквозь сбивчивое дыхание промолвила Ахматова. — Как же я потом буду смотреть в ваши глаза… Вы только подумайте, — поэтесса стыдливо отвернулась. — Смело. Как и всегда. Как вы смотрите на Брюсова, на моего супруга, на каждого. Вы же горделивая девушка, Марина Ивановна, не учитывая ваше состояние сейчас, — Анна Андреевна пылко прошептала эти слова, проделывая в собеседнице дыру пристальным взглядом серо-зеленоватых глаз. — Но вы великое исключение — гордость рядом с вами исчезает, Анна Андреевна, — Цветаева расплылась в легкой улыбке — на смену ей пришла сдержанность, отчего острые черты лица вновь показали всю свою прелесть. Строгость хорошо сочеталась с ними. — Тогда будьте любезны, — Ахматова окинула взглядом ширинку брюк, — позволить в полной мере лишить вас этой звенящей горделивости, от которой так и трещит критика Брюсова, — она сменила направление глаз на покрасневшее лицо. Марина Ивановна стянула с себя туманного цвета брюки. Она сделала это с особой бережностью в страхе привести к неловкости. Вся лишняя одежда безобразно принялась валяться неподалеку от стола, от самих девушек. Анна Андреевна скользнула ладонью к искусанной шее, усилила хватку и начала медленно, не сильно сдавливать ее. Свободная рука прильнула к последней оставшейся ткани на бедрах поэтессы. Ахматова оттянула ее подальше, отпустила в кульминационный момент — послышался характерный хлопок. Цветаева смущенно прикрыла глаза. При виде этого Анна Андреевна усмехнулась, затем притянула девушку к себе при помощи хватки за шею и вновь пробралась внутрь нижнего белья. Она незатейливо кончиками пальцев приблизилась к сокровенному, другой рукой перешла на спину, начав придерживать ее, чтобы сохранять между ними столь тесный контакт. Марина Ивановна покраснела пуще прежнего и вздохнула от нетерпения. А Ахматовой так хотелось испытать поэтессу — еле-еле прикасалась к каждому очертанию лона. Это одновременно и раздражало, и только сильнее взвинчивало девушку — Анна Андреевна успевала лишь выпускать очередной тихий смешок. В какой-то момент Цветаева не сдержалась и нырнула под ткань, накрыла кистью чужую ладонь и прижала ее к сокровенному. Она удовлетворенно вздохнула и начала руководить волей Ахматовой. Марина Ивановна как бы указывала, как стоит той двигаться, подбирала темп, манеру поглаживаний. Совсем понемногу, постепенно Анна Андреевна поддалась пылкости, проникла внутрь — по-паучьи длинные пальцы принялись словно тонуть в горячем расплавленном шоколаде. Неописуемое по степени возбуждение завладело каждой частичкой тела и разума Ахматовой. Желание было подобно силе Днепра, пробившему каменные горы сквозь землю Половецкую. Вдруг Анна Андреевна отпрянула от рабочей руки Цветаевой — громкий шлепок. Она произвела грубый толчок и задействовала при этом три уже влажных пальца. Характерные звуки хлюпанья стали особенно быстро и громко раздаваться по всей комнате. Они перемешивались с обрывистыми стонами и мычанием Марины Ивановны. Она обхватила спину Ахматовой, прижалась к ней всеми возможными силами, вцепилась губами в оголенные участки тела поэтессы. Страсть накалилась — Цветаева кусала, зализывала места ранения, впивалась ногтями в спину, невзирая на одежду. Дыхание с каждым резким толчком Анны Андреевны становилось все сбивчивее и сбивчивее. Марина Ивановна перешла на почти беспрерывные стоны — ноги совсем онемели, все тело тряслось от переизбытка ощущаемого. Ахматова прикусывала мочку уху Цветаевой, приобнимала девушку и только усиливала давление. В каждом ее движении внутри читалась грубая нежность — Марина Ивановна только и могла, что поспевать за каждой прелестью чувств, подаренных ей любимой поэтессой. Она была совсем близка к желанному — Анна Андреевна врезалась губами в шею, вложила все свои последние силы в руку — Цветаева продрогла и выпустила из уст одни из самых пронзительных и протяжных стонов, в которых все еще главенствовала хрипотца. По окончании чего-то необъяснимо-приятного Ахматова минуты три восстанавливала дыхание, приглаживала прилипшие ко лбу волосы девушки. Она проделывала путь указательным пальцем от подбородка и вела так к ключицам — утонченность каждой части тела поражала ее. Кожа Марины Ивановны напоминала гладкость фарфора. А сама поэтесса лишилась всяких сил и даже поднять глаза представлялось невыполнимой задачей. Она прикрыла веки, время от времени слегка ерзала — прикосновения Анны Андреевны были слишком прекрасны, так и хотелось приласкаться к ним как котенок, как цветок к солнцу, хотя упадок энергии не позволял добиться желаемого в полной мере. Ахматова нежно улыбалась, внимательно наблюдала за любым движением Цветаевой — тепло разливалось мелодией в душе, без затруднений вырисовывая каждую ноту. Она поправила свои выбившиеся пряди волос, пригладила их. И только после Анна Андреевна поддела чужую голову и бедра усталыми руками. Она аккуратно и не сразу приподняла ее и пронесла в другую комнату, особенно бережно положив в постель. Обеспокоенная состоянием девушки Ахматова прикрыла ту тяжелым одеялом. Незамедлительно она вернулась в то помещение, отыскала каждую брошенную в порыве страсти вещь и сложила. Теперь было необходимо найти чистый лист бумаги — на глаза попался какой-то клочок. Обычно Анна Андреевна воздерживалась от излишнего любопытства, но тут что-то подсказывало ей поступить иначе, против своих принципов. Она развернула его: «Дорогая Анна Андреевна, чтобы понять этот мой вчерашний вечер, этот аксеновский — мне — кивок, нужно было бы знать три моих предыдущих дня — несказанных. Страшный сон: хочу проснуться — и я не могу. Я ко сем подходила в упор, вымаливала Вашу жизнь. Еще бы немножко — я бы словами сказала: — «Господа, сделайте так, чтобы Ахматова была жива» Необыкновенно — на глазах выступили слезы. Сердце сначала словно устремилось ввысь, а потом тут же в одно мгновение провалилось в непреодолимую пропасть. Анна Андреевна крепко держала листок, поняла, что то ранее полученное письмо было неполным. Она сложила его как можно аккуратнее, спрятала поглубже в карман. Из уст вышел неподъемный вздох. Ахматова вновь переступила порог, оказалась рядом с Мариной Ивановной, положила поодаль от нее те вещи. Колкость вновь подвергло ранению без того чувствительное сердце — Анна Андреевна вдруг опомнилась, нырнула в другой карман и вытащила маленькую записную книжечку с стихами, вырвала один из листов. Спустя минуту на нем красовался адрес. Ахматова оставила эту записку рядом и не в силах сдержаться: подошла к заснувшей Цветаевой, приподняла взъерошенную челку и прикоснулась губами ее лба: «Еще увидимся, Марина Ивановна»